Текст книги "Соперницы"

Автор книги: Кэтрин Куксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Он пытался завести другие знакомства. Была еще Беатрис Маккаллен; Беатрис хорошенькая и интересная собеседница, но он ничего к ней не испытывает. Надо перестать с ней встречаться, потому что это нечестно по отношению к Беатрис. А еще мисс Ханнетсон. Да, мисс Ханнетсон производила на Майкла впечатление, ему нравилось с ней беседовать. Она расширила его кругозор, советовала, что читать. Благодаря мисс Ханнетсон он смог упорядочить свои мысли и переоценить многие ценности. Однажды она порекомендовала ему одно из эссе Аддисона. Оно произвело на Майкла такое впечатление, что он переписал для себя отрывок и так много раз перечитывал его, что знал почти наизусть. Как стихи, звучали в его душе слова:

 
Когда я вижу могилы великих,
Чувство зависти исчезает без следа;
Когда я читаю эпитафии прекрасным,
Бурные эмоции покидают душу;
Когда я встречаюсь с горем родителей над могильной плитой,
Мое сердце переполняется состраданием;
А когда я вижу родительские могилы, то думаю, как тщетно горевать
По тем, за кем мы следовать должны;
Когда я вижу королей, лежащих бок о бок
С теми, кто их свергал,
Или ученых мужей, противников в науке,
покоящихся ныне рядом,
Или святых, что разделяли мир
В своих завоеваньях или спорах, —
С печальным удивленьем сознаю,
Как мелки все раздоры, споры, битвы,
Что человечество ведет.
Читая даты на могильных камнях,
У тех, что умерли вчера,
Или шестьсот и больше лет назад,
Я думаю, какой великий день нас ждет,
Когда мы станем современниками все,
И вместе явимся пред Богом.
 

Чем больше Майкл повторял эти слова, тем чаще осознавал, что именно в них заключается главная правда, в них было объяснение всему, всем его спутанным мыслям и исканиям, особенно в последний год.

Он был фермером и навсегда им останется. Но не желал быть тупым фермером и намеревался собирать знания так же, как собирал урожай. Иногда Майкл думал, что было ошибкой со стороны матери послать его учиться в Манчестер. Лучше, если бы он вместе с Джимом и другими мальчиками с окружающих ферм посещал местную школу, где обучение не пробудило бы в нем глубинных мыслей и ощущения, что есть другая жизнь, и главной заботой в жизни осталось бы для него фермерское хозяйство.

А разве сейчас не так? Разве его главная забота не о ферме, не о людях, живущих здесь? Майкл резко повернулся и направился к каменному забору, окружавшему поле. При этом он думал: к чему волноваться, ведь, как сказал Аддисон, однажды мы все станем современниками. И тут же возразил сам себе: это все хорошо, но до такого дня надо продолжать жить, что возвращало его снова: к Барбаре, к Саре, и… к матери.

Майкл быстро спускался по склону холма, ноги его скользили, и он едва удерживался от падения. Дойдя до подножья холма, юноша пошел вдоль забора, пока не достиг калитки. Взглянув поверх, он увидел выходящую из коттеджа Сару и остановился, поджидая ее.

Она прошла немного вниз по распаханному склону, прежде чем заметила Майкла. И сразу же побежала навстречу, а он рассмеялся, когда она, очутившись рядом, сделала вид, будто пытается открыть калитку. Сара даже не запыхалась от бега. Правда, ее лицо в форме сердечка порозовело, зеленый капюшон свалился с головы, а каштановые волосы спутались, словно их растрепал ветер или чья-то рука.

– Ты сломаешь себе шею, – смеясь, проговорил Майкл. – Ты что, не можешь ходить спокойно?

– Нет.

– Полагаю, вам не приходило в голову, мисс Уэйт, – произнес он отеческим тоном, – что юные леди на семнадцатом году жизни не бегают, поскольку ведут себя благопристойно, по крайней мере, должны так себя вести.

– Да, сэр.

– Ты не хочешь быть юной леди?

– Нет, сэр, – подыгрывая ему, Сара притворялась маленькой девочкой.

– Почему?

– Потому что… потому что я не создана для этого.

– Обезьяна! Давай, перелезай.

Она взобралась по перекладинам, а он подхватил ее под мышки, и собирался уже снять, как остановился и снова поставил на перекладину, а потом, глядя в лицо, сказал:

– А теперь серьезно. Если бы ты потеряла равновесие на «Голове», ты бы сломала себе шею, я не смеюсь.

– Нет, мис… тер… Майкл.

Он тряхнул ее, и она засмеялась, склонившись к нему. Майкл начал медленно опускать ее на землю, но потом удержал на секунду в руках, словно измеряя вес девушки.

– Ох! Ты скоро превратишься в толстую старуху. В тебе, должно быть, не меньше двенадцати стоунов.

– Тринадцать.

Лицо Майкла было совсем рядом с ее лицом, но неуклонно приближалось, как вдруг раздался крик:

– Мистер Майкл! Мистер Майкл! Подойдите на минуту!

Майкл обернулся и увидел на поле Джима Уэйта, который тыкал пальцем в землю.

– Что там?

– Идите посмотрите, совсем плохо.

– О Господи! – Майкл поглядел на Сару, потом слегка подтолкнул ее по направлению к тропинке. – Иди домой. Не знаю, что он там нашел, но не хочу, чтобы тебя стошнило. Ты же знаешь, какая ты.

– Я не буду, не буду…

– Иди, иди. – Майкл сделал вид, будто хочет погнаться за ней.

Сара со смехом побежала от него. Она все еще продолжала смеяться, когда, оказавшись у Мусорной Ямы, увидела фигуру, приближающуюся к ней со стороны рощицы…

* * *

Мисс Бригмор и Барбара находились на ферме уже минут двадцать. Барбара достаточно долго проявляла терпение, даже выпила чашку чаю в гостиной, прежде чем поинтересовалась, где Майкл. Констанция объяснила, что он на холмах, отправился посмотреть больных овец.

– Ну, я тогда пойду прогуляюсь в том направлении, – сказала Барбара. – Мы не можем здесь долго задерживаться – Бриджи хочет вернуться, пока не стемнело.

Тот факт, что девушка сообщила, будто их визит будет коротким, удержал Констанцию от возражений.

Как и Сара до этого, Барбара пошла коротким путем через рощу, и, выходя из-за деревьев, увидела две фигуры у калитки. Сара сидела на верхней перекладине, а Майкл обхватил ее руками. Она видела, что они разговаривают, сблизив лица. Она видела, как он начал опускать ее на землю, и как потом они замерли, глядя друг на друга. И хотя Барбара не могла слышать голоса, она поняла – что-то нарушило их любовный транс…

При виде этих двоих в душе Барбары пробудилось невыносимое чувство: пламя ревности и ненависти пожирало ее; то, что копилось годами, белым жаром заполнило мозг. Она испытывала единственное желание – рвать, раздирать, вколачивать каблуки в лицо приближающейся девушки. Ее охватили такие сильные эмоции, что лицо Сары расплывалось перед глазами. Потом из горла вырвались слова. Она понимала, что кричит, но не знала, как громко и ужасно звучал ее голос:

– Ты! Ты! Ты хочешь украсть его, грязная, мерзкая тварь!

– Нет, нет… – Прочитала Барбара по дрожащим от страха губам Сары.

– Да! Да! – она приближалась, а Сара отступала. – Ты низкая, гадкая тварь! – С этими словами ее скрюченные пальцы, словно когти, потянулись к горлу Сары, но та в последний момент отшатнулась. Тогда Барбара ухватила ее за накидку и принялась трясти из стороны в сторону, и девушка в ужасе закричала:

– Майкл! Майкл! – Ее вопль закончился долгим «О-о-о-о», когда эти жуткие руки отшвырнули ее прочь и Сара почувствовала, что падает назад.

Словно зверь, у которого отняли добычу, Барбара стояла на гребне холма и смотрела, как фигурка в зеленом скатывается по склону до самого дна. Она не слышала душераздирающий крик Сары, когда ее тело упало среди ржавых металлических обломков. Она не видела двух мужчин, бегущих к ней. До тех пор, пока те не остановились рядом и не поглядели вниз, она не подозревала об их присутствии. Взгляд, которым они наградили Барбару, стер кровавую пелену с ее глаз, и она отшатнулась, а мужчины спрыгнули вниз и исчезли из вида.

Пот катился по ее лицу, и она вся была мокрая. Барбара спустилась в рощу, оперлась о ствол дерева и принялась ждать. Казалось, прошла целая вечность (а минуло лишь пять минут), пока они, с трудом взбираясь, не появились на гребне, неся бесчувственное тело.

Они не знали о присутствии Барбары. А она не отошла от дерева, только повернула голову, провожая их взглядом. Мужчины двигались боком, переплетя руки. Голова Сары безжизненно свисала между их плечами, а ноги болтались над соединенными руками. Край ее зеленой накидки, волочившийся по земле, был покрыт темно-коричневыми потеками, а белый передник стал ярко-алым.

Барбара жалобно застонала, словно ребенок, зовущий мать.

– Бриджи. Ох, Бриджи! – повторяла она снова и снова.

Что же она наделала? Неужели убила Сару? Что ж, если так, то ей не жаль… Нет, жаль, жаль. Но он почти поцеловал ее, она сама вынуждала его, подставляя лицо. Пусть она умрет. Нет! Нет! Не надо. Боже мой! Господи! Что с ней произошло? Бриджи. Ох, Бриджи!..

Барбара оторвалась от дерева и принялась ходить по рощице, снова и снова описывая круги, как будто пыталась найти дорогу в темном лесу.

Почему Бриджи не приходит? Почему? Она хотела почувствовать ее обнимающие руки, увидеть, как она говорит, что все понимает; она хотела, чтобы хоть кто-нибудь понял. Девушка доковыляла до края рощицы рядом с дорогой, и там на утоптанной тропе, идущей с фермы, увидела Джима Уэйта, понукавшего лошадь.

Он почти проехал мимо, когда какое-то движение Барбары заставило его повернуть голову, и резко натянуть поводья. Джим слез с седла и стал подниматься по склону, не сводя с Барбары глаз.

Когда он медленно подошел, его лицо странным образом выражало то же чувство, которое она испытывала несколько минут назад: ярость и безумие. Этот человек не имел ничего общего с тем Джимом Уэйтом, которого она знала с детства и никогда не любила.

– Ты… убийца… ты… сука! – Его большой рот с медленно двигающимися губами напоминал пещеру. – Я… сам… хочу… убить… тебя!

Большая рука метнулась перед ее глазами, и когда он нанес удар, в голове у Барбары словно раздался взрыв. Она упала под дерево, и все звуки мира вдруг пронзили ее. Девушка услышала голос – то, чего не слышала уже много лет, но это был ужасный рев, словно глас какого-то грозного бога. Она слышала, как птицы издавали какие-то скрипучие звуки, как стонали ветви деревьев, а воздух будто дышал сам по себе. Та гора вечного молчания, что выросла внутри нее, заполнялась невыразимым адским шумом. Барбаре хотелось бежать от него прочь, укрыться снова в тишине, спрятаться от того, о чем она так долго мечтала, и что сейчас причиняло ей почти физическую боль.

Она прижалась к дереву, откинув голову, и не сводя взгляда с губ Джима Уэйта. Слова, которые он произносил, воздействовали на нее с двойной силой, потому что она слышала и «видела» их одновременно.

– Ты жестокая гадина, и всегда такой была, как все из вашего выводка. На тебе тоже есть отметина Молленов. Богом клянусь, есть! У мужчин она белая и широкая, ее всем видно, а у тебя темная и спрятанная. Ты щепка, отлетевшая от старой колоды, вот ты кто. Одна из ублюдков старого Томаса Моллена, и по-моему худшая из всех. Ты родилась от насилия. Слышишь меня? Ты родилась от насилия! – Его рот открывался так широко, что, казалось, на лице, кроме рта, ничего больше не было. – Говорят, ты об этом ничего не знаешь, ну что ж, я тебе говорю. Слышишь? Ты родилась от насилия. Он изнасиловал твою мать, которую растил, как свою дочь. Мерзкий, грязный, жирный старый ублюдок. А та, которая тебя вырастила, не лучше шлюхи, потому что была его любовницей много лет, и воровала в поместье, чтобы содержать его, да, да, серебро, драгоценности, и другое. Ее надо было посадить. Да, уж ты из «хорошей» семьи, и мы-то об этом знаем. Твой дядя… Нет, он не был тебе дядей, он был твой брат, тот, который сбежал, после того, как чуть не убил одного из судебных приставов – они прибыли в «Высокие Берега», когда старый Моллен разорился. Он еще пытался разделаться с моим отцом. А теперь ты, как наследница, напала на нашу Сару. – Джим снова поднял руку и ударил Барбару.

Ее голова дернулась, стукнувшись о ствол дерева, и на секунду она перестала видеть. Шум ветра, треск веток и крики птиц по-прежнему не утихали.

– Ты поняла это, гадина? – кричал Джим. – Поняла? А теперь слушай дальше. Если она умрет, я приду и убью тебя. Обещаю. Я приду и этими самыми руками убью тебя. – Схватив Барбару за плечи, он тряс ее изо всех сил, а когда отпустил, она медленно сползла на землю.

Ее глаза были широко раскрыты, челюсть отвисла, лицо покрылось мертвенной бледностью, кроме пылающих щек. Она видела, как Джим пошел к откосу, на какое-то время исчез из вида, и снова появился рядом с лошадью. Когда он уже собирался вскочить в седло, послышался мужской голос.

– Эй, Джим. Подожди! Подожди минуту.

Барбара никогда раньше не слышала этого голоса, но поняла, что он принадлежит Майклу. Не моргая, она смотрела перед собой, пока не увидела, как он появился. Майкл о чем-то быстро заговорил с Джимом, и через секунду они оба посмотрели в ее направлении. Потом Джим сел верхом и ускакал галопом. Барбара услышала глухой стук копыт.

Когда Майкл так же исчез из поля зрения, девушка решила, что он вернулся на дорогу, но как только, шатаясь, поднялась на ноги, чтобы позвать его, Майкл появился на гребне холма.

Ухватившись руками за дерево, чтобы не упасть, глотая воздух, она смотрела, как он приближается. Майкл остановился в двух ярдах, и Барбара сразу же увидела, что он, как и Джим Уэйт, переменился. Казалось, в его лице не осталось ни одной знакомой черты – настолько исказилось оно от ярости. Побагровевшая кожа резко контрастировала с растрепанной копной соломенных волос, что делало его заметно старше.

Барбара видела, как он скрипнул зубами, прежде чем заговорил, с преувеличенной отчетливостью произнося слова.

– Ты это сделала в конце концов. Ты всегда хотела, всегда хотела причинить ей боль. Ты! – Майкл словно выплюнул это слово, и медленно качал головой, пока затихало эхо от него.

Она слышала его голос, но он не нравился ей. Не этим голосом она наделяла своего Майкла, не этот голос шептал ей по ночам, как она прекрасна, как любима, обожаема, желанна.

– Ты жестокая. Мама всегда говорила, что в тебе есть такая черта, и она была права во всем. Я, должно быть, сошел с ума, если думал о тебе хорошо. А теперь слушай меня, и внимательно. Читай по губам, поскольку то, что я собираюсь сказать, сказал бы тебе в любом случае. Я собираюсь жениться на Саре, слышишь? Я собираюсь жениться на Саре, если… если она останется жить. Если нет, я буду ненавидеть и проклинать тебя до самой своей смерти. Я буду все равно проклинать тебя, потому что десять к одному: ты оставила ее калекой. Это бы тебе понравилось, верно, если бы ты узнала, что она калека? Ты с ненавистью смотрела, как она танцует. Ты! Я… я не понимаю, как получилось, что мы родня? Не смей со мной заговаривать.

– Пожалуйста, пожалуйста, Майкл, выслушай меня.

– Я никогда не хочу больше слушать тебя, видеть тебя, разговаривать с тобой, никогда!

Он склонился к ней, а потом рывком отшатнулся, и тогда боль у нее в голове и шум, бьющий, словно по оголенным нервам, был заглушён новой вспышкой ярости. Она обожгла Барбару, словно молния.

– Кто ты такой, чтобы гордиться своим происхождением! – закричала она Майклу. – И не волнуйся больше, что мы родня, потому что мы чужие! Он не был твоим отцом, сын Моллена не был твоим отцом.

Майкл остановился на самом верху, полуобернувшись глядя на нее.

Барбара все еще держалась за дерево, но теперь всем телом стремилась вперед, выкрикивая:

– Ты такой же, как я, знай об этом. Мы оба ублюдки. А твоя мать не лучше шлюхи, потому что никто, кроме шлюхи, не отправится с братом мужа в грязный разрушенный сарай у оврага – вот где ты был зачат. Ну, как вам нравится такая правда, мистер Майкл Радлет?

Несколько секунд он не двигался. Их взгляды, встретившись, пылали, словно угли. Потом Майкл медленно отвернулся и начал спускаться по откосу.

Барбара опять сползла на землю, придавленная тяжелой яростью, которая все еще бушевала в ее душе. Странные звуки, смешиваясь, бились в голове. Она хотела, чтобы это прекратилось, она хотела тишины, только тишины. Внезапно ее тело согнулось, она закрыла лицо руками, и стала качаться из стороны в сторону. Окружающая ее какофония ужасала, Барбара не могла определить, к чему относится тот или иной звук.

Ее молчащий мир исчез, когда Джим Уэйт ударил ее. Бриджи говорила, что такое может случиться, что однажды она снова будет слышать, но этот день пришел слишком поздно. Ее жизнь закончилась, ей больше незачем жить…

Звук колес двуколки, едущей по неровной дороге, раздался в ее ушах раздирающим скрипом. Когда показалась мисс Бригмор, Барбара не поднялась и не подошла, а только смотрела, как наставница подняла руку и царственным жестом подозвала ее.

Прошло не меньше минуты, пока Барбара с трудом поднялась и медленно, как пьяная, взобралась по склону, сползла на дорогу и подошла к двуколке сзади. Занимая свое место, она не смотрела на мисс Бригмор, а та – на нее.

За все время поездки они не обменялись ни словом, потому что мисс Бригмор ни разу не повернула головы к Барбаре. Спустя некоторое время Бриджи в отчаянии пробормотала, разговаривая сама с собой:

– Ох, девочка, ты не только причинила боль этому ребенку, почти что лишив ее ноги, но еще и намеренно нанесла боль многим людям. Что с тобой? Что живет в твоей душе? В чем я ошиблась? Это, должно быть, моя вина, потому что Томас был не таким уж плохим, а его мать и вовсе безобидным человеком.

Ее слова звучали в ушах Барбары набатным колоколом, оглашающим приговор.

Томас, толстый мужчина с большим животом, чей портрет занимал все свободное пространство над камином в коттедже, был ее отцом. Сегодня тщательно скрываемая правда вырвалась на волю. Этот ужасный толстый дядька изнасиловал ее мать, хотя растил ее, как собственного ребенка. А вот Бриджи говорит, что он не был таким уж плохим. И эта чопорная ханжа была любовницей, содержанкой ее отца, а вовсе не экономкой, как она всегда считала. Она спала в его постели, в постели этого толстопузого и щекастого… Он был ее отцом! Неудивительно, что Бриджи боялась, как бы она не узнала. Ее тошнит. Ее тошнит, ее сейчас вырвет.

Разве теперь непонятно, откуда в ней злоба? Разве непонятно, откуда ярость? Стоит ли ее обвинять за то, что она сделала? А Джим Уэйт еще сказал, что ее брат, – значит, у нее был брат, может, сводный, – так вот, он чуть не убил двоих человек. Отметина Молленов… Вот что они имели в виду, когда говорили об отметине Молленов. Зло. То зло, что таилось в их душе. И она тоже Моллен! Но разве в этом есть ее вина?

Вопрос звучал сейчас в голове Барбары так же громко, как скрип повозки, топот лошадиных копыт, свист ветра, пронизывающего ветра, который продувал насквозь. Ветер состоял из голосов, они летели над долиной и кричали ей, как Джим Уэйт, как Майкл: «Ты дрянь, мерзкая дрянь, и убийца, вот кто ты есть!.. Я собираюсь жениться на ней… Я никогда не хочу тебя больше видеть. Я буду ненавидеть тебя всю жизнь…»

Они проезжали мимо дома, где Майкл был зачат, грязного домишки с дырявой крышей. Майкл сам как-то привел ее сюда. Они подъехали верхом к проему без дверей, и он показал ей, где спят бродяжки. Ха! Ха! Ха! Барбара громко смеялась в душе. Это было смешно, смешно. Он был зачат на этом грязном полу, а его отец с матерью оказались не лучше бродяжек. Тетя Констанция была бродяжка, уличная девка; а он, кто он такой, чтобы отталкивать Барбару? Он бросил ее, когда на нее обрушилась вся тяжесть мира, из-за него ее сердце сгорело дотла, так что она не может больше ничего чувствовать. Но Майкл будет чувствовать, будет, и каждый раз, как посмотрит на свою мать, станет испытывать к ней ненависть. О, как Барбара надеялась, что он возненавидит ее, и тетя Констанция закончит жизнь в несчастье.

Вой ветра становился все громче и громче, он шумел у нее в ушах, когда Бриджи остановила двуколку перед воротами коттеджа. Но еще до того, как лошадь ступила последний раз, Барбара спрыгнула с сиденья и побежала.

– Барбара! Барбара! – звала ее Бриджи. – Вернись. Не будь глупой, вернись. Пожалуйста! Пожалуйста! Барбара. Ты слышишь?

Наставница, должно быть, забыла, что она глухая. Барбара была еще в состоянии понять, как неуместны слова Бриджи.

Опускались сумерки, и Барбара бежала, вперед и вперед, стремясь приблизить тот момент, когда не сможет ничего больше чувствовать.

Глава 5

– Так, послушай, парень, что тебе надо понять: фабрика работает шесть дней в неделю, и ты не можешь отправляться на увеселительные прогулки во все выходные. Я уже был достаточно терпелив, тут ты не станешь возражать. Мне бы и самому хотелось бы уезжать каждый раз…

– Тогда почему не уезжаешь? Тебя ничто не держит.

– Ничто не держит! – Брови Гарри сдвинулись домиком. Он широко раскинул руки, показывая, что за стенами конторы находится фабрика, которая без него не обойдется.

– Тогда для чего здесь Рингтон?.. А Вилли? Вилли ждет не дождется, когда сможет заправлять здесь всем в одиночку.

– А, вот что ты думаешь о Вилли?

– Да. Ему не хватает рабочего дня, он перерабатывает, задерживается здесь по двенадцать часов, и заставил бы всех так делать, если бы имел возможность. О, я раскусил Вилли – в нем две стороны, и ты это тоже поймешь.

– Интересно, интересно, получается так, что все эти годы я был слеп, и что не разбираюсь в людях.

– Ты не знаешь Вилли. Во всяком случае, есть еще наш Джон. Как ты думаешь, чем он занят, если не фабрикой… и всеми делами на ней?

– Джону приходится проводить почти все время в конторе, как и мне. И вообще, дело не в этом, а в том, что ты находишься здесь, чтобы понять, как все устроено. А если рабочие увидят, что ты сбегаешь развлекаться каждую пятницу, то они совсем распустятся.

– Ой, папа, кто может распуститься, когда здесь ты? На меня вообще никто не обращает внимания. Как сказал вчера Маккларк: «Вы здесь, мистер Дэн, только для ровного счета».

– Маккларку лучше бы заткнуться. Если он не будет осторожнее, то лишится зарплаты и всего прочего, может, хоть тогда просохнет малость. Я бы давно уже не давал ему денег, если бы не его семья в тринадцать человек. А, ладно, – отмахнулся он от Дэна, – убирайся.

– Да нет, пожалуй, не стоит.

– Убирайся, я тебе сказал. Боже Всемогущий! Я не желаю три вечера подряд и все воскресенье лицезреть твою физиономию.

– А тетя Флорри придет в воскресенье?

– Да, наверное. Почему ты спрашиваешь?

– Ну, значит, тебе не придется лицезреть мою физиономию.

– Послушай-ка, парень, твоя тетя Флорри желает только…

– Да-да, я знаю, я все это уже слышал, она желает нам только добра. Но она действует мне на нервы. И почему ты ее поощряешь?

– Поощряю? Что ты имеешь в виду?

– Только это. Скажи мне кое-что. У тебя… что, есть какие-то идеи насчет нее?

– Черт побери! За кого ты себя принимаешь, парень, чтобы задавать мне такие вопросы? Знаешь, это не твое дело, какие у меня насчет нее идеи, тебя это никак не касается.

– Ты же не будешь, правда? – голос Дэна теперь был тихим и серьезным.

– Не буду что? О чем ты, черт возьми?

– Ты знаешь, о чем.

– Ну хорошо, знаю. И полагаю, что я уже достаточно стар, чтобы подумать о своих удовольствиях, когда будет прилично поговорить о таких вещах. А теперь отправляйся с глаз моих долой, и если собрался ехать, то поспеши, и так уже прибудешь туда поздно ночью. И кстати, – Гарри остановил сына, который направился к дверям, – вы с Генеральшей вдвоем можете почесать языки на эту тему, потому что она фыркает всякий раз, когда видит твою тетю Флорри. Вот-вот, можешь поболтать с ней и пожаловаться, как ты обеспокоен тем, что у меня есть идеи насчет тети. И передай, кстати, Бриджи привет от меня. Послушай еще минуту. – Он снова задержал Дэна. – Привези с фермы масла и сыра. То, что мы сейчас едим, и близко к корове не лежало. Скажи Бриджи, что если никто из нас не приезжает на выходные, пусть пересылает сюда продукты. Непонятно, почему они должны откармливать своих котов сливками от щедрот моей земли, а мы все тут – питаться магазинной дрянью. Я, должно быть, спятил много лет назад. Да, парень, и до сих пор не вылечился, раз еще не продал это чертово поместье. Скажи мне, почему?

– Чтобы я мог ездить туда на выходные.

На это Гарри ничего не ответил, только откинулся назад в кресле, а затем спокойно проговорил:

– Знаешь, думаю, если бы сейчас позволил тебе жить по-своему, то лишь сберег бы деньги. Но я сказал – один год, и ты сказал – один год, значит, так и будет. Иди, отправляйся, пока я не передумал. – Голос его затих, он придвинул к себе какие-то документы, потом посмотрел на Дэна, который все еще стоял у двери, и прорычал: – Убирайся! Не то передумаю.

– Почему бы тебе не поехать тоже? Я подожду до завтрашнего утра, если ты соберешься. Тебе не зачем оставаться…

– Слушай, парень, не вижу ничего хорошего в том, чтобы нестись на поезд, сломя голову, потом провести целых восемь часов в дороге, только чтобы глотнуть свежего воздуха, поесть, поспать, и снова тот же путь.

– Тебе же понравились прошлые выходные.

– Ты так считаешь? Сообщаю тебе, чтобы ты знал – нет, не понравились. Я ужасно провел выходные. Раз в три-четыре недели для меня вполне достаточно. И там нет никакого беспорядка. Если обо всем заботится Генеральша, значит, дела идут, как по писаному. – Поджав губы, Гарри покачал головой, потом продолжил: – Удачно я ее нашел. Я часто думаю, что если бы она работала здесь, то половины персонала не потребовалось бы. Кстати, парень, наверное, мне надо было задуматься и спросить об этом раньше – тебя-то что туда так тянет? Что заставляет тебя пускаться в такое дальнее путешествие на столь короткий срок?

– Давай считать, что все из-за воздуха, папа. – Дэн кивнул отцу, улыбнулся и вышел.

– Воздуха? Кто же ему там нужен, как воздух? – воскликнул Гарри, хлопнув по столу.

* * *

Задолго до того, как он доехал до места, Дэн решил, что отец был прав. Зачем так долго и утомительно ехать поездом, а потом еще трястись от станции в повозке или экипаже. И все для чего? Да, для чего?

В полной темноте он шагал по дороге от станции к группке домов и единственным маяком был тусклый свет в окошках. В дверь Бена Таггерта пришлось стучать трижды, причем, в третий раз Дэн колотил изо всей силы, чтобы заглушить шум голосов, доносящийся изнутри. Дверь открыл мальчик лет десяти.

– Чего надо? – спросил он, вглядываясь в незнакомца.

– Отец дома?

– Нет. – Мальчик повернул голову и прокричал: – Ма! Тут человеку нужен папа.

Подошедшую к дверям женщину обступали дети всех возрастов, и по округлости ее живота можно было догадаться, что она скоро собирается увеличить их число.

– Бена нет, мистер, – ответила она.

– Когда он вернется?

– Не знаю, не могу сказать.

– Но сегодня ночью вернется?

– Не могу сказать, мистер, со всей этой суматохой. Он приехал около пяти, а потом снова ушел, помогать в поисках. – Она повернулась к одному из детей и приказала: – Принеси лампу! – И когда лампа была принесена, женщина подняла ее повыше и со смехом воскликнула: – А! Это вы, мистер, из «Высоких Берегов». Значит, он ушел и сейчас работает для ваших.

– Он что, повез гостей? – помолчав, спросил Дэн.

– Нет, нет, он ищет девушку, она вчера заблудилась где-то на холмах. Все поместье, и вся ферма, и многие другие ищут ее. Вы, наверное, ее знаете – это девушка Молленов. Бен ее знает с тех пор, как она была совсем крошкой, а до этого знал ее мать, много раз возил их покататься…

– Барбара… – Дэн недоверчиво повторил имя, потом переспросил: – Потерялась прошлой ночью? Но как?

– Не могу сказать, знаю только, что она ушла, и все ее ищут в холмах, и когда Бен проезжал там сегодня утром, то видел ужасную суматоху. Его попросили смотреть по дороге, он смотрел, но сказал, что не заметил ее, и как только вернулся вечером, то снова отправился на поиски. Бен говорит, что-то там не так. Он что-то услышал в Вулфбере. Там побывала девушка Молленов и случилась какая-то ссора. Я ничего не поняла. Бен проглотил свой чай и побежал. Обычно муж мне все рассказывает, но тут сказал только: «Что-то у них случилось». Какая-то беда в Вулфбере. Вы можете зайти и подождать, если хотите.

Нет, нет. Тряся головой, Дэн попытался собраться с мыслями. Барбара исчезла, а в Вулфбере беда. Какая беда? Неужели она в отчаянии сделала что-нибудь Майклу? И куда она подевалась прошлой ночью?

– Не знаете, где я могу взять лошадь?

– Лошадь? – женщина произнесла это слово так, словно никогда прежде не слыхала о лошади. – Лошадь, – повторила она, – в такое время?

– У Большого Неда есть лошадь в кузнице, ее заберут только послезавтра, – вступил в разговор мальчик, который открывал дверь. – Он может одолжить ее вам, мистер. Лошадь не его, но он может вам ее одолжить.

– А где кузница?

Дети захихикали над таким невежеством мистера, потом несколько человек хором прокричали:

– Да это рядом, за утлом!

– Зажги фонарь и проводи джентльмена к Большому Неду, – распорядилась мать, обращаясь к самому высокому мальчику, который пошел в комнату и через минуту вернулся с коптилкой.

Дэн поблагодарил женщину, и дети так же хором ответили ему:

– Пока, мистер! Пока, мистер!

Оглянувшись, он посмотрел на сгрудившихся вокруг матери ребятишек, похожих при слабом свете на чертенят, и по-доброму проговорил:

– Пока, пока.

Кузнец собирался уже ложиться спать.

– Лошадь в это время суток! – воскликнул он. – Не знаю, не знаю, она не моя.

– А чья… чья же? – допытывался Дэн.

– Джима Шеллбрэнка.

– А, у него ферма по дороге к Эллендейлу. Я немного его знаю, и уверен, что он не стал бы возражать. Я ему хорошо за это заплачу. В любом случае, верну лошадь завтра.

– Говорите, вы из поместья?

– Да.

– Они не приводят сюда лошадей, чтобы подковать?

– Нет, полагаю, что нет.

– Не приводят.

– Думаю, это потому, что есть кузница поближе.

– И моя не так уж далеко.

Дэн вынул из кошелька полсоверена. Монета сияла, как маленькая луна, и кузнец, глядя на нее, произнес:

– Ну хорошо, хорошо. Вам придется подождать, пока я одену куртку и прочее, ночка-то холодная, а… а к утру станет еще хуже. Мороз, а снега нет.

Минут через пятнадцать лошадь была оседлана, Дэн сел верхом, и мальчик проводил его со двора кузнеца до немощеной дороги. Здесь Дэн снова сунул руку в карман и вынул монету, которую отдал мальчишке, а тот с открытым ртом взял ее, и, уставившись на деньги, пробормотал:

– Но… это же целый золотой соверен, а… я ничего такого не сделал.

– Ты добыл мне лошадь. И можешь вот еще чем помочь: одолжи мне фонарь, я верну его завтра.

– Да, да, сэр, с удовольствием.

Мальчишка передал ему фонарь, и Дэн, взяв поводья в одну руку, другой прижал коптилку к передней луке седла. Он кивнул юному проводнику и взялся за поводья.

Из темноты донесся голос мальчишки:

– Я ваш слуга, мистер. В любое время, любое дело, я ваш слуга.