Текст книги "Сезонна игра (ЛП)"

Автор книги: Кэти Бейли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 20

МЭДДИ

На первое Рождество после того, когда мы переехали в дом моего отчима и Джакса, я была в ярости.

Каждая клеточка моего шестилетнего тела протестовала, я злилась, что мама не разрешила мне включить мой рождественский диск “Праздничные песни Диснея”, чтобы у её нового мужа не разболелась голова; боялась, что Санта-Клаус не узнает, что у меня теперь другой адрес, и не принесёт подарки; и страшно расстраивалась, что мне не позволили повесить моего старого снеговика-носок на дверную ручку, как я делала раньше. В этом новом доме был настоящий камин, с четырьмя одинаковыми белыми пушистыми носками, аккуратно развешанными по краям.

Мама меня бросила, отчим всё испортил, а новый «старший брат» был противным и вонючим. Я была уверена, что это будет худшее Рождество в истории. Настоящая катастрофа. Трагедия. Безобразие вселенского масштаба (да, я была театральной актрисой, если вы ещё не поняли).

Но потом, в рождественское утро, восьмилетний Джакс влетел в мою комнату в пижаме с Соником и двумя огромными, доверху набитыми рождественскими носками в руках. Оказалось, что в его доме, который теперь был и моим домом, не нужно ждать, пока проснутся взрослые, чтобы открыть подарки из носка.

Глаза у меня стали круглыми от восторга, и мы с Джаксом с визгом накинулись на свои носки. Потом завалились в мою кровать и набили животы шоколадными Сантами. К тому времени, как взрослые наконец проснулись, и мы спустились к ёлке, чтобы открыть остальные подарки, мы уже были на грани сахарного безумия и хохотали как ненормальные.

День становился только лучше: у меня появился брат, с которым можно было вместе распаковывать подарки; на столе стояла миска с конфетами Ферреро Роше – бери, сколько хочешь; и в подвале оказался огромный телевизор, куда круче, чем тот маленький, что был у нас раньше, идеально подходящий для просмотра новых DVD.

К концу дня я забралась в постель счастливая, довольная и с новым лучшим другом в лице моего сводного брата. Всё, что раньше казалось чужим, не своим и неправильным, вдруг обрело смысл. Стало на свои места. На правильные.

Вот такое у меня сегодня ощущение от этого рождественского утра.

– Тебе точно удобно? – спрашиваю я, кладя руку на плечо Себа. Его большое тело устроилось на полу у моих ног, так как на диване не хватило места, и он, как всегда, великодушно сел вниз.

Он тянется вверх, переплетает пальцы с моими и оставляет руку на месте. Просто от прикосновения его шершавых подушечек к моей коже меня пробирает дрожь.

– Более чем, – говорит он, откидываясь назад и укладывая голову мне на ноги. Его светлые волосы рассыпаются по моим колготкам, и мне с трудом удаётся сдержать желание запустить пальцы в эти мягкие пряди.

Я просто улыбаюсь. Мы все собрались у ёлки, попиваем мимозы (вернее, Себ и я – апельсиновый сок, с тех пор как пережили жуткое похмелье после свадьбы, ни капли алкоголя), и ждём, когда Дот начнёт раздавать подарки.

– А этот для Элизабет, – почти зловеще произносит Дот, облачённая в красный флисовый халат, шапку Санты и тапочки с эльфийскими ушками, сверяясь с биркой и передавая светло-голубой пакет от «Тиффани».

Бриллианты для чёрной алмазной лыжницы. Как оригинально (саркастический взгляд в камеру).

– О, Адам, не стоило, – томно выдыхает Лиззи, поглаживая уши, украшенные сверкающими серьгами, и с обожанием рассматривает подвеску, сверкающую в белой папиросной бумаге. – Ты ведь только на прошлой неделе подарил мне эти серёжки.

Адам улыбается ей. Улыбка хорошая, знакомая. Когда-то я любила эту улыбку. Но она ничто по сравнению с той, что бывает у Себа. Когда глаза у него становятся мягкими, уголки рта обрамляются «скобками», как будто выделяя улыбку, чтобы ею любовались.

– Рождество, – говорит Адам. – В мой долг входит тебя баловать.

Пальцы Себа крепче сжимают мои, и я в ответ сжимаю его ладонь. Обмен подарками – то, чего я боялась больше всего. Видеть Адама и Элизабет, сияющих от счастья, пока он осыпает её знаками внимания. Точно так же, как когда-то меня. Подарки мне не важны, я больше ценю время и заботу. Но всё равно не хотела проходить через это.

Только вот, к моему удивлению, мне абсолютно всё равно, что делают Адам и Лиззи. Пусть он сочиняет для неё сонеты, затмевающие Шекспира, мне плевать.

Знаешь почему?

Потому что мне настолько хорошо с Себом! Вчера мы весь день пекли рождественское печенье и пряничных человечков с лицами членов семьи под весёлую музыку. Оказалось, что Себастиан Слейтер не только знает слова песни «All I Want for Christmas is You», но и отвратительно печёт и ещё хуже украшает печенье. Мы в итоге организовали конвейер: я украшала, он паковал, и всё сложили по коробкам на ночь.

Особенно я смеялась, когда Себ «случайно» отломал ногу у печеньки-Адама и скормил её терьеру Дот, Поркчопу.

– Лыжная травма, – произнёс он с серьёзным видом, пока я осматривала «пациента». – Боюсь, он больше никогда не сможет ходить.

Я откусила вторую ногу и заявила:

– Нет. Он точно больше не сможет ходить.

Себ рассмеялся, и я вдыхала этот бархатистый звук, стараясь запомнить его навсегда.

После того как мы закончили с выпечкой, мы пошли прогуляться в деревушку. Дом стоит примерно в двух милях от горного посёлка, и туда ведёт живописная дорога – можно идти по уютным жилым улочкам, как люблю я, или выбрать заснеженную, извилистую тропинку через лес, как предпочитает Джакс.

В городе мы с Себом заглянули в уютное кафе с камином. Сели перед огнём и болтали несколько часов подряд – обо всём и ни о чём сразу.

Это было потрясающе.

Когда Элизабет наконец перестаёт умиляться своей новой подвеске, Дот недовольно фыркает и скидывает на колени Адаму большую квадратную коробку:

– Это от меня. Вам с невестой.

Адам, не удосужившись поблагодарить бабушку, разрывает упаковку. Смотрит на содержимое так долго, что все мы начинаем пялиться на него. Ждём.

– Ну? – нетерпеливо спрашивает Элизабет. – Что там?

Адам поднимает старинную настенную табличку такую, какие продаются на сайте Etsy или на хэндмейд-ярмарках, с вензелевыми надписями и вдохновляющими цитатами.

Только на этой конкретной табличке написано:

Живи. Люби. Смейся.

Не будь мудаком.

– Ох! – взвизгивает Элизабет, выглядя настолько шокированной, что кажется, будто она персонаж из Джейн Остин. Что, надо признать, ей весьма к лицу.

– Мам! – возмущается Алисия. – Это абсолютно неприемлемо!

– Подумала, что на стене в вашей ванной будет смотреться неплохо, – невозмутимо отвечает Дот, полностью игнорируя невестку и глядя прямо на Адама. – Иногда нам нужно напоминание, пока мы делаем свои дела.

Я прикусываю губы, сдерживая смех, который уже распирает грудь. Плечи Себа начинают подрагивать, и он сильнее сжимает мою руку.

Кажется, это моё любимое рождественское утро за всю жизнь.

Я так расслаблена и довольна, наблюдая, как остальные обмениваются подарками, что не замечаю, как моя рука скользит в волосы Себа – я перебираю пряди пальцами, пока мама дарит отчиму новые часы, а потом с ухмылкой открывает его подарок – клетчатый фартук «Ход королевы».

Алисия вручает всем носки и подарочные карты – даже Себу досталось, что неожиданно мило. А мама дарит мне целую стопку книг по самопомощи. Не те, что Джакс в прошлом месяце швырнул в мусор. Эти с такими названиями, как «Как удержать мужа» и «Не разрушай свой брак». Видимо, она сбегала за ними в деревню буквально вчера, потому что до моего появления с Себом она вообще не знала, что я замужем.

Я благодарю её сквозь натянутую улыбку и стараюсь не думать о том, что однажды придётся сказать ей, что мой брак закончился, и Себ всё-таки не остался.

Свалю вину на глупую книгу – мол, советы дала плохие.

Мы с Себом заранее не обсуждали подарки. Я вообще не ожидала, что он кому-то что-то подарит, тем более мне, поэтому я в полном шоке, когда он достаёт для всех VIP-билеты на матч Циклонов. Мистер Пламли, папа и Джакс искренне благодарят его, а Адам наполовину радостно, наполовину неловко. Он явно оказался ровно там, где мы и хотели: на перепутье между «ненавижу Себа как мужчину, с которым ушла моя бывшая» и «обожаю Себа как легендарного спортсмена».

Когда мы заканчиваем разбирать подарки, я выскальзываю из ладони Себа и тянусь всем телом, как кошка. В программе на сегодня – рождественский бранч с авторскими изысками от Адама, про которые он, как водится, будет вещать целую вечность.

– Подождите, – говорит Дот, когда мы уже встаём, чтобы перейти в столовую. – Остался ещё один.

У подножия ёлки лежит длинный тонкий конверт, перевязанный золотой лентой. Дот щурится на надпись и произносит:

– Для Мэделин.

Я с подозрением осматриваю круг. Мы с Джаксом не обмениваемся подарками, а «мамины книги» у меня уже есть – идеальные для мусорного ведра или, может, для красивого праздничного костра.

Мой взгляд останавливается на Адаме – он пристально смотрит на меня. Холод пробегает по коже. Только не это. Это ещё один «подарочек», чтобы выставить меня дурой? Утешительный жест для «бывшей на Рождество»?

Но Адам смотрит на конверт так, словно видит его впервые.

Я беру его из рук Дот, провожу пальцем по краю и открываю. Изнутри выпадает ключ.

Пытаясь не подать виду – я всё ещё не до конца доверяю намерениям Адама, – я достаю сложенный лист бумаги.

Читаю.

Читаю ещё раз.

Это договор аренды коммерческой кухни. Аренда оплачена на двенадцать месяцев. Арендатор – компания “Творения Мэделин”.

– Я… не понимаю, – произношу я и сразу смотрю на Себа. Потому что только он. Это должен быть он.

Он смотрит на меня, как будто я загадка, которую он хочет разгадать.

– Чтобы ты могла развивать свой бизнес, – спокойно говорит он, с вопросом в глазах.

– У меня нет никакого бизнеса.

– А теперь есть, – мягко кивает мне. – Я попросил Роджера зарегистрировать компанию. Там куча места, чтобы готовить всё, что ты хочешь, и всё оборудовано для съёмок специально для твоей аудитории в соцсетях.

Я уставилась на мужа, будто он заговорил на клингонском языке. Рот открыт. Я не могу вымолвить ни слова. Потому что, если вырвется хоть звук я расплачусь, и меня будет не остановить.

Потому что Себ за какие-то пару недель понял меня лучше, чем Адам за всё время. И вместо «посмотри, какой я крутой» подарка в виде украшения, он сделал нечто несравнимо большее, услышал моё самое сокровенное желание и исполнил его. Даже не дождавшись, пока я скажу об этом вслух.

Он просто знал.

– Мэдс? – зовёт Себ с почти тревожной ноткой.

Я не могу ответить ком в горле слишком большой. Поэтому я просто бросаюсь ему в объятия.

Он ловит меня, крепко прижимает к себе, укутывает своим телом, как бронёй. Одна рука обвивает мою талию, вторая гладит волосы, пока я всхлипываю и размазываю слёзы и слюни по его груди.

– Спасибо, – шепчу я сквозь рыдания, совершенно забыв о смущении – оно утонуло в благодарности.

Он сильнее сжимает мою шею, прижимая ещё ближе.

Где-то там, в далёкой-далёкой реальности, раздаётся аплодисменты Дот:

– Теперь, ОНИ получат табличку с надписью Живи. Смейся. Люби.

Глава 21

СЕБ

Я сталкивался с настоящими северными гигантами. Неоднократно влетал в бортик, сбитый амбалами, одурманенными жаждой насилия. Ломал рёбра от ударов клюшкой – дважды.

Но, пожалуй, никогда в жизни не испытывал такого страха и напряжения, как в тот момент, когда наблюдал, как Мэдди открывает конверт. Я боялся, что перешёл границы. Причём не просто перешёл, а перескочил их так далеко, что граница осталась где-то на горизонте. Я надеялся, что подарок ей понравится, но готовился к тому, что она может разозлиться.

Я не ожидал, что она буквально набросится на меня с объятиями, вцепившись, как обезьянка.

Я также не ожидал, что мне это так понравится.

Мне понравилось ощущение её в моих объятиях. Ещё больше, когда она отступила на шаг и посмотрела на меня своими огромными глазами, а я нежно провёл большими пальцами под ними, стирая слёзы. Больше всего, когда она просунула руку в мою, положив ладонь мне на бицепс, и так и осталась рядом, пока мы шли на рождественский бранч.

И всё, о чём я мог думать, как счастлив я от того, что сделал её счастливой. Что я готов делать её счастливой каждый день.

Сейчас она неловко ест левой рукой, а правую не убирает с моей руки. Адам бросает на нас озадаченные взгляды в точности туда, где она меня касается.

А я в ответ просто улыбаюсь. Это великолепно.

– Какие у вас планы на сегодня, детки? – улыбается Алисия, оглядывая нас за столом, где мы едим яйца бенедикт, вафли с сиропом, омлет с помидорами и зелёным перцем и, конечно, центр композиции выпечка от Адама. – Ужин в четыре, так что, пожалуйста, возвращайтесь к этому времени.

Она действительно милая женщина.

Жаль, что у неё такой сын.

– Мы с Элизабет снова пойдём на склон, – говорит Адам, бросая выразительный взгляд в сторону Мэдди. – Как приятно иметь партнёршу, которая разделяет мои увлечения.

– Вот именно, – почему-то соглашается мама Мэдди. Её нежелание защищать свою единственную дочь при любом удобном случае остаётся для меня загадкой.

Но этот завуалированный укол Адама раздражает меня до такой степени, что я решаю слегка его осадить.

Я откусываю кусок его сдобной косички с глазурью и орехами пекан – к моему раздражению, это настоящее произведение кондитерского искусства, оформленное в виде венка с двумя чертовыми голубками – и морщусь, делая вид, что с трудом проглатываю.

– Что? – Адам тут же наблюдает за мной, моргая из-за своих очков и внимательно оценивая мою реакцию.

– О, ничего. Просто это, эм, вкусно, – полу подавившись, я аккуратно вытираю рот салфеткой. – Очень вкусно.

Адам смотрит с подозрением и тревогой. Для человека, чья личность полностью завязана на кулинарной утончённости, неудачная выпечка один из худших кошмаров. Особенно, если её пробует его любимый хоккеист.

Вернее, бывший любимый. На эту роль я, как надеюсь, уже всерьёз не претендую.

Я с мирной улыбкой поворачиваюсь к Мэдди:

– Когда ты обычно раздаёшь всем пряничных человечков?

Она смотрит на Адама, потом на меня:

– Позже. После ужина.

Я моментально считываю подтекст: Адаму не нравится, когда она раздаёт их вовремя его бранча чтобы не затмевала. И, увы, меня это не удивляет, хотя я знаю этого человека всего три дня.

– А в этом году раздай раньше, – предлагаю я.

– Нет-нет, лучше потом, – возражает Мэдди.

– Я хочу своего сейчас, – поддерживает меня Джакс, отодвигая свою сдобу. – Я соскучился по прянику.

Мэдди смотрит на брата, будто у него вторая голова выросла.

– Ты же терпеть не можешь пряники. Я всегда делаю тебе вариант с сахарным печеньем.

– Давай уже, Мэдс, – закатывает глаза Джакс.

Мне нравится брат Мэдди. С первого взгляда видно, что он искренне заботится о ней. А ещё он признал меня союзником, потому что чувствует: я тоже за неё. От этого у меня в животе снова появляется то тёплое, странное чувство.

Дот тоже требует пряник. Мистер Пламли поддерживает.

– Я принесу, – говорю я, отодвигая стул. Потом бросаю невинный взгляд на Адама. – То есть, конечно, если Адам не возражает?

Адам выглядит так, будто возражает. Очень. Его лицо – смесь раздражения и досады, но он не может прямо об этом сказать. Иначе будет выглядеть как полный придурок.

Так что он вынужден кивнуть.

– Превосходно, – вскакиваю я и направляюсь за печеньем.

– Я помогу, – коротко говорит Мэдди.

И идёт за мной. Закрывает за собой дверь кладовки.

Кладовка очень маленькая.

Настолько маленькая, что мы почти прижаты друг к другу.

Я смотрю на неё сверху вниз, остро ощущая нашу близость. Тепло её тела. То, как она такая хрупкая, но полностью заполняет пространство. Её духи смешиваются с запахом пряников. Её дыхание частое и неглубокое.

От этого звука сердце у меня ускоряет бег, пульс сливается с её частым дыханием.

Я делаю шаг ближе (если это вообще можно назвать шагом), убирая оставшийся между нами дюйм, и теперь мы стоим вплотную друг к другу. Я одариваю её озорной улыбкой.

– Если тебе так хотелось быть ко мне поближе, можно было просто убрать стену из подушек в нашей кровати, знаешь ли.

Она бросает взгляд влево, вправо, и её щёки заливаются румянцем будто она внезапно начинает сомневаться в мудрости решения запереться со мной в кладовке.

– Я просто хочу понять, зачем ты устроил такую сцену из-за какого-то печенья?

– Потому что никто не смеет ставить Мэдди в угол, – парирую я. – Я бы, конечно, мог предложить изобразить тот момент из «Грязных танцев», чтобы подкрепить свои слова. Уверен, у меня бы получилось. Но боюсь, мы бы разнесли кладовку в щепки, и все решили бы, что мы тут… шалим. Или, напротив, ведём себя очень хорошо в зависимости от интерпретации.

Она издает нервный смешок.

– Во имя всего святого, Себ, что ты вообще сейчас несёшь?

– Я о том, что ты должна наслаждаться каждой секундой, пока Адама выворачивает наизнанку. Но вместо этого ты ведёшь себя так, будто всё ещё боишься задеть его чувства. Словно всё ещё прячешься в его тени, лишь бы не расстроить.

Её глаза становятся ещё шире, когда мои слова до неё доходят. Чтобы ещё яснее выразить свою мысль как достойный муж, которым я стремлюсь быть, я поднимаю руку и убираю прядь с её лица, пальцами нежно касаясь скулы. Она вздрагивает, и я продолжаю, скользя ладонью к её затылку.

– Ты заслуживаешь, чтобы тебя замечали, Мэдди. Заслуживаешь, чтобы тобой восхищались. Чтобы все эти люди смотрели на тебя с уважением, разговаривали с тобой по-другому. И я, как твой муж, делаю всё, чтобы ты получила это. Всё, чего ты достойна.

Она сглатывает, и я её понимаю. Вдруг становится трудно дышать. Всё вокруг будто раскалено, лихорадочно, и в тех местах, где мы соприкасаемся, пробегает ток. Она смотрит на меня снизу вверх, зрачки расширены, дыхание сбивчивое, губы приоткрыты…

Полные губы, которые просто просятся, чтобы их поцеловали.

– Ты особенная, Мэдди, – говорю я, сиплым от эмоций голосом, едва узнавая себя. – И я сделаю всё, чтобы ты это поняла.

Я наклоняюсь ближе, преодолевая последние сантиметры, отчаянно желая узнать, какова она на вкус.

Она поднимает лицо, глаза закрываются, с губ срывается лёгкий вдох.

– Показать тебе, какая ты красивая, – шепчу я, приближаясь ещё. Глаза у меня тоже уже закрыты.

Потому что она и правда красивая. Моя жена потрясающе красивая.

И я чертовски намерен убедиться, что она это знает.

– Что вы там делаете?! – голос Адама разносится, как удар грома. Жар в моих жилах сменяется холодом, и я распахиваю глаза.

Мы с Мэдди отскакиваем друг от друга – насколько позволяет тесное пространство. Я смотрю на неё: глаза всё ещё горят, дыхание сбивчивое, кожа раскалена, взгляд потерянный.

Я тихо ругаюсь сквозь зубы. Адаму действительно стоило бы последовать совету с той таблички, что дала ему Дот: перестать быть мудаком.

С сожалением провожу большим пальцем по её нижней губе, и она вся содрогается. Затем я наклоняюсь к самому уху и шепчу:

– Похоже, мне придётся показать тебе всё это позже.

И, не дожидаясь ответа, тянусь за дверной ручкой, распахиваю дверь кладовки, в глубине души надеясь ненароком стукнуть ею Адама, этого занудного убийцу романтики.

Не повезло, он стоит чуть поодаль, руки скрещены на груди.

– О, простите, – говорю я с максимально неискренним тоном. Совсем не по-канадски, но сейчас это необходимо. – Мы просто никак не можем отлипнуть друг от друга, правда, Мэдс?

Я обнимаю свою жену за плечи, и она выходит из кладовки следом за мной, щеки у неё красные, как моя хоккейная джерси.

– Именно, – говорит она. И звучит так, будто действительно это имеет в виду. А мне это, опять же, нравится гораздо больше, чем должно бы.

Адам смотрит на нас с такой злобой, что мне впору расхохотаться. В своём дурацком рождественском свитере с бубенчиками, в зелёной шапке, которую Элизабет велела надеть (ради «моды», видимо), и с очками, съехавшими на бок, он до боли напоминает мне сцену с Праздника у Ктограда из «Гринча – похитителя Рождества».

– Ой, чуть не забыл про печенье, – говорю я, протягивая руку вглубь кладовки и доставая поднос с верхней полки. Затем смотрю прямо на Мэдди:

– Ну что, пойдём к остальным, любовь моя? Пора раздавать твоё потрясающее печенье.

Мэдди смеётся легко, по-настоящему.

– Ты хотел сказать наше потрясающее печенье, милый.

Лицо Адама становится таким красным, каким я его ещё никогда не видел, и на миг я даже искренне волнуюсь за его давление. Но в следующую секунду он резко разворачивается на каблуках и выдает предельно зрелое:

– Хмпф…

Пока мы идём следом за Адамом обратно в столовую, я улыбаюсь самодовольно, а Мэдди выглядит одновременно гордой и готовой провалиться сквозь землю.

– Простите за задержку, но обещаю это того стоило.

Забавно наблюдать, как она краснеет, когда все вокруг ахают и охают, разглядывая её печенье. А восторг заслуженный, печенье и правда потрясающее. Она сумела передать невероятные детали: мой пряничный человечек в майке с номером 19 и на коньках, у Дот – блузка и аккуратный низкий пучок, у мистера Грейнджера сигара в руках, а у Джека татуировки на руках и топор наперевес.

А у Элизабет огромное коричневое пятно на кофте и блёстки в сахарной глазури, имитирующей волосы. Возможно, я немного поспособствовал этому образу.

Мэдди берёт пряничную копию себя, задумчиво проводит пальцем по её рту. Почти так же, как я совсем недавно провёл пальцем по её губам. На её лице появляется отстранённое выражение, взгляд мечтательный, затуманенный

Похоже, она надавила слишком сильно, потому что бормочет:

– Ой… Смазала помаду.

Я бросаю на неё многозначительный, горячий взгляд и с удовлетворением замечаю, как в её зелёных глазах снова сгущается темнота.

– Вот на такое выражение лица я бы хотел смотреть почаще, – тихо говорю я.