Текст книги "Пробуждение Оракула (СИ)"

Автор книги: Катерина Пламенная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Сердце у нее упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Она сглотнула подкативший к горлу комок и лихорадочно перевернула страницу.

И мир остановился. Время замерло. Звуки ночного города за окном исчезли.

Вверху страницы горела жирная красная надпись: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ. УНИЧТОЖИТЬ ПО ИСТЕЧЕНИИ СРОКА».

Ниже,столбцом – ее исчерпывающие личные данные. ФИО, дата и место рождения, адреса прописки и фактического проживания за последние пять лет, места работы, номера телефонов, даже данные о ее здоровье из поликлиники. Все. До мельчайших, самых незначительных деталей.

А еще ниже – основной текст. Текст, от которого кровь буквально застыла в жилах, превратившись в ледяную slurry.

ОБЪЕКТ: «СИРЕНА»

ФИО: Анна Владимировна Романова

СТАТУС: Оракул. Неактивен. Потенциал не оценен в полной мере.

ЗАДАНИЕ: Непрерывное наблюдение, круглосуточный контроль, мягкая интеграция в контролируемую среду.

КУРАТОР: Агент «Вулкан» (Максим Игоревич Орлов)

ПРИМЕЧАНИЯ: Установлен устойчивый эмоциональный контакт. Заключен брак с агентом «Вулкан». Получено потомство. Стабильность объекта достигнута. Риски дестабилизации и проявления латентных способностей минимизированы. Этап 4 «Долгосрочная стабилизация» в процессе.

Анна сидела на холодном паркетном полу, не в силах пошевелиться, не в силах сделать вдох. Буквы плясали перед глазами, складываясь в чудовищную, немыслимую, абсурдную картину, рушащую всю ее реальность.

Объект «Сирена». Это она.

Оракул.Что это?!

Контроль. Интеграция.

Агент «Вулкан».Максим.

Она медленно, как во сне, словно ее пальцы были чужими, листала страницу за страницей. Отчеты. Подробные, сухие, безэмоциональные, циничные отчеты о ее жизни. О ее встречах с Артемом. О том, как он, агент с позывным «Зефир», «выполнял первоначальное задание по установлению доверительного контакта и проведению операции «Иллюзия». О ее увольнении с предыдущей работы. О ее одиноких вечерах, проведенных в слезах. О ее снах. Боже, тут были подробные, чуть ли не поминутные отчеты о ее снах! Кто-то, где-то, анализировал ее сны, ее самые сокровенные и болезненные переживания!

И дальше – появление Максима. «Агент «Вулкан» внедрен для взятия объекта под полный контроль после провала агента «Зефир» и его эмоциональной вовлеченности». Подробное, пошаговое описание их первой «случайной» встречи в метель. Анализ ее психологического состояния на тот момент. Рекомендации по дальнейшим действиям: «использовать тактику молчаливой опеки, демонстрировать надежность и безопасность».

Каждая их встреча, каждый разговор, каждая ее улыбка, ее слезы, ее доверие, ее растущая к нему привязанность – все это было частью задания. Частью холодного, расчетливого, бесчеловечного плана.

Их свадьба. «Юридическое закрепление связи для усиления контроля и упрощения процедуры наблюдения».

Беременность.«Естественное и прогнозируемое развитие событий для усиления эмоциональной привязки объекта к агенту «Вулкан» и повышения уровня долгосрочного контроля».

Рождение Егорки.«Получение потомства – ключевой дополнительный фактор стабилизации объекта и эффективный рычаг давления на «Сирену» в случае проявления нестабильности или неподчинения».

Она листала страницу за страницей, и с каждой новой строчкой, с каждым новым циничным словом из нее выдувало жизнь, душу, веру, любовь. Она была пустой оболочкой, марионеткой, за которой с самого начала наблюдали из-за кулис. Вся ее любовь, ее семья, ее тихое, такое желанное счастье – все это была ложь. Тщательно спланированная, дорогостоящая постановка. Холодная, бездушная операция под кодовым названием... ее жизнь.

Она не заметила, как начала дрожать. Мелкая, неконтролируемая, как при малярии, дрожь, идущая из самого нутра, вышибающая зубы. В ушах стоял оглушительный, пронзительный звон, заглушающий все.

«Оракул». Что это, в конце концов, значит? Почему она? Что они с ней собирались делать? Использовать? Как инструмент?

Она подняла голову и уставилась в темноту кабинета, но не видела ничего. Ее взгляд зацепился за их общую фотографию в простой деревянной рамке на столе Максима. Они стояли обнявшись на берегу озера, она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее с той самой, редкой, нежной улыбкой, которая заставляла ее верить, что она – самое любимое и счастливое существо на свете.

Ложь. Все, до последней секунды, было ложью. Его улыбка. Его поцелуи. Его забота. Его защита. Все было частью роли. Роли агента «Вулкана».

Из ее горла вырвался странный, сдавленный, животный звук, не то стон, не то предсмертный хрип. Она судорожно, с силой стала заталктвать бумаги обратно в папку, комкая их, запихнула ее в сейф и с размаху захлопнула дверцу. Код. Надо ввести код. Пальцы не слушались, дрожали, она несколько раз ошиблась, сердце бешено колотясь, прежде чем раздался желанный, финальный щелчок.

Она встала, пошатываясь, как пьяная, и вышла из кабинета. В коридоре она остановилась, прислонившись лбом к холодной, успокаивающей поверхности стены. Тело продолжало бить крупной дрожью. Внутри была пустота. Абсолютная, ледяная, космическая пустота. Как будто кто-то взял и выскоблил из нее все дочиста, выжег каленым железом. Все чувства, все воспоминания, всю любовь, всю веру.

Она прошла в спальню. Максим спал. Его лицо в лунном свете было спокойным, безмятежным, почти детским. Лицо человека, который знает, что все под контролем, что задание выполняется успешно. Лицо агента «Вулкана», довольного своей работой.

Она смотрела на него, и сначала не чувствовала ничего. Ничего, кроме оглушающего онемения и пустоты. А потом, медленно, как раскаленная лава, поднимающаяся из жерла вулкана, из самой глубины этой пустоты стало подниматься что-то другое. Что-то черное, обжигающее, ядовитое и безжалостное.

Боль. Такая чудовищная, вселенская, что казалось, ее физическое тело не выдержит, разорвется на тысячи окровавленных осколков.

Предательство.Глубочайшее, самое циничное и беспощадное предательство, какое только можно себе представить.

И ярость.Слепая, всепоглощающая, первобытная ярость, требовавшая разрушения, мести, крови.

Она сжала кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. Она хотела закричать. Подойти, разбудить его и выкричать в это спокойное, лживое, бесчеловечное лицо все, что она о нем думает. Но ее горло было сжато тисками, и она не могла издать ни звука.

Вместо этого она медленно, как запрограммированный автомат, повернулась и вышла из спальни. Она прошла на кухню, села на стул у окна и уставилась в непроглядную темень за стеклом, в ту самую ночь, что когда-то привела его к ней.

Она просидела так несколько часов, не двигаясь. Дрожь постепенно прошла, сменилась странным, ледяным, абсолютным спокойствием. То самое спокойствие, которое наступает после самого страшного, когда дно достигнуто, падать больше некуда, и остается только одно – выживать.

Она думала. Вспоминала. Собирала пазл своей жизни заново, но теперь с новыми, ужасающими, шокирующими деталями. Все, абсолютно все встало на свои места. Его «случайное» появление. Его молчаливая, но настойчивая забота. Его готовность всегда быть рядом. Его странные, полные ужаса кошмары – не потому, что он видел реальные ужасы войны, а потому, что муки совести, остатки чего-то человеческого, все-таки пробивались через его стальную, вышколенную выдержку? Нет, она не верила в его совесть. У машины, у инструмента, каким он был, не может быть совести.

Он построил ей идеальный, прекрасный мир. Крепость. И теперь она понимала – эта крепость была ее тюрьмой. Самой комфортной, самой красивой тюрьмой на свете, с самыми лучшими условиями содержания. А он – ее тюремщиком. Самым любящим, самым заботливым, самым преданным тюремщиком, какого только можно себе представить.

А Егорка... Боже, Егорка. Их сын. Их общий, любимый, бесценный мальчик. Он тоже был частью плана? Частью холодной формулы «рычаг давления»? От этих слов, от этой мысли ее внезапно и бурно вырвало прямо на пол, ей не хватило сил, не хватило времени добежать до ванной. Она сидела на коленях на холодном кафеле, всхлипывая, давясь слезами, желчью и горем, чувствуя, как последние опоры ее мира рушатся окончательно и бесповоротно, увлекая за собой в небытие все, что она любила.

Когда за окном начало светать, окрашивая небо в грязно-серые, тоскливые тона, она поднялась. Умыла ледяной водой лицо, пытаясь смыть с себя следы кошмара. Прибрала за собой. Посмотрела в зеркало. Лицо в отражении было бледным, восковым, с огромными темными кругами под глазами, но абсолютно спокойным. Пустым. Мертвым.

Она знала, что должна делать. Она не могла позволить им понять, что она что-то знает. Она была «объектом». «Оракулом». Что бы это ни значило, они, эта таинственная организация, считали ее опасной, обладающей каким-то «потенциалом». И если они узнают, что она раскрыла их игру, их многолетний, изощренный обман, они могут забрать у нее сына. Ее «рычаг давления». Или сделать с ней что-то похуже, просто ликвидировав как неуправляемый актив.

Она должна была играть. Играть свою роль счастливой, любящей жены и матери до конца. Она должна была улыбаться, целовать своего мужа-агента, обнимать своего сына-«заложника». Она должна была прожить этот день – день рождения своего ребенка – как самый изощренный, самый страшный и беспощадный кошмар в своей жизни.

Она вернулась в спальню. Максим как раз потягивался, просыпаясь. Он повернулся к ней, и его лицо озарила та самая, редкая, теплая улыбка, от которой у нее когда-то замирало сердце.—Доброе утро, красавица, – его голос был хриплым от сна. – Ну что, наш именинник готов к приему гостей? Готов к своему дню?

Она посмотрела на него. И увидела не мужа, не любимого человека, а агента «Вулкана». И в этот самый момент, с тихим, почти неслышным щелчком, что-то внутри нее окончательно и бесповоротно сломалось. Треснуло. Умерло.

Она натянула на свое лицо привычную, отрепетированную маску. Маску любящей, немного уставшей, но счастливой жены.—Доброе утро, Макс, – ее голос прозвучал удивительно ровно. – Думаю, да. Он вчера так набегался. Пойду разбужу его.

Она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, как делала это каждое утро на протяжении последних лет. Ее губы коснулись его кожи, и она почувствовала такой приступ тошноты и отвращения, что едва сдержалась. Но ее лицо ничего не выражало. Только легкая, утренняя улыбка.

Она вышла из спальни, чтобы разбудить сына. Ее походка была уверенной, привычной. Ее голос, когда она звала Егорку, – нежным и ласковым. А внутри была только ледяная, беззвучная пустота, выжженная земля, и одно-единственное, четкое, как приказ, решение.

Она выживет. Ради сына. Ради себя. Она найдет способ бороться. Узнает, кто она такая на самом деле. Что скрывается за этим словом – «оракул». Почему они выбрали именно ее.

И она заставит их всех – Максима, Артема, всю их теневую, бесчеловечную организацию – дорого, очень дорого заплатить за ее разрушенную жизнь. За ее растоптанное доверие. За ее мертвое сердце.

Но сначала ей предстояло пережить этот день. Самый длинный, самый страшный и самый лицемерный день в ее жизни. День, когда ей предстояло праздновать счастье, которого не существовало.

Глава 6. Игра в тени

Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь щель в неплотно сдвинутых шторах, упал прямо на лицо Анны, заставив ее зажмуриться. Она не спала. Не сомкнула глаз всю ночь. Лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и чувствовала, как ее тело медленно превращается в тяжелый, неподъемный свинец, а в груди зияет та самая ледяная, беззвучная пустота, которая стала ее новым, единственно возможным состоянием. Она провела эти часы, перебирая в памяти обрывки фраз из той роковой папки, и с каждым часом ее сердце, ее душа, она сама – покрывались все более толстой, непроницаемой коркой льда.

Рядом, разметавшись, посапывал Максим. Его рука, тяжелая и теплая, лежала на ее талии – привычный, владеющий, нежный жест, который еще вчера заставлял ее трепетать от счастья и чувства защищенности. Теперь его прикосновение жгло ее кожу, как раскаленная докрасна кочерга. Ей до физической боли хотелось сбросить эту руку, оттолкнуть его, закричать, ударить, впиться ногтями в это лживое, спокойное лицо. Но она не шелохнулась, лишь глубже вжалась в подушку, имитируя глубокий сон. Она должна была играть. Ради Егорки. Ради их с ним шанса на выживание.

Мысли о сыне, словно раскаленный нож, пронзали ледяной панцирь, причиняя острую, живую, невыносимую боль. Он был невинной, ничего не подозревающей жертвой в этой чудовищной, бесчеловечной игре. Ее ребенок. Ее единственная настоящая, неоспоримая, чистая реальность в этом кошмаре. Она должна была защитить его. Любой ценой. Даже от его собственного отца.

– Мама! Папа! – веселый, звонкий крик из детской, прорезавший утреннюю тишину, заставил ее вздрогнуть всем телом. – Я проснулся! Сегодня мой день!

Максим заворчал что-то нечленораздельное во сне, потянулся, и его рука инстинктивно сжала ее талию сильнее. Он притянул ее к себе, все еще не открывая глаз, и его губы коснулись ее плеча.

–С добрым утром, красавица, – прошептал он, и его голос, хриплый от сна, прозвучал так знакомо и родно, что на мгновение ей захотелось повернуться и забыть все, как страшный сон. – Слышишь? Наш командир уже поднял боевую тревогу.

Его голос был ложью. Его прикосновение – ложью. Его утреннее бормотание – частью роли. Анна прикусила внутреннюю сторону щеки до крови, заставляя себя повернуться к нему и натянуть на лицо подобие улыбки. Улыбка получилась напряженной, застывшей, гримасой, но в полумраке комнаты, в утренней неразберихе, это, казалось, было не так заметно.

– С добрым утром, – ее собственный голос прозвучал сипло и чужим. – Пойду к нему.

Она выскользнула из его объятий, словно от прикосновения чего-то ядовитого, липкого, и, не глядя на него, направилась в детскую. Каждый шаг по мягкому ковру давался с невероятным усилием, будто она шла по колючему стеклу. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке. Наблюдал? Анализировал? Проверял, не изменилось ли что-то в ее походке, не выдадут ли ее сжатые плечи или слишком резкие движения?

Егорка сидел в своей кроватке, сияющий, как маленькое солнце, с разметавшимися темными волосиками и сияющими глазами цвета грозового неба. Он протянул к ней ручки, и его лицо озарила такая беззаветная, чистая любовь и радость, что у нее снова сжалось сердце.

–Мама! Я уже большой! Мне целых тли!

– Да, мой хороший, уже совсем большой, – она подхватила его, прижала к себе так сильно, что он пискнул от неожиданности, вдыхая его теплый, молочный, детский запах. Это был ее единственный якорь, единственная нить, связывающая ее с реальностью и удерживающая от полного сползания в безумие. – С днем рождения, мой мальчик. С днем рождения.

Она держала его, закрыв глаза, и слезы, горькие и соленые, снова подступили к горлу, но она с силой глотала их, заставляя себя улыбаться, делать вид, что это слезы радости. Она должна была быть сильной. Стальной. Для него. Ради него.

–

Завтрак прошел в привычной, казалось бы, утренней суматохе. Анна суетилась на кухне, готовя Егорке его любимые, тонкие блинчики с вареньем. Руки предательски дрожали, когда она переворачивала очередной блин на сковороде, и она ловила себя на мысли, что делает это слишком резко, слишком нервно. Она чувствовала, как Максим наблюдает за ней. Его взгляд был, как всегда, спокойным, но теперь она ощущала его невероятную интенсивность, его проникающую, сканирующую сущность. Он всегда был внимательным мужем, но сейчас его внимание казалось ей пристальным, почти хищным, взглядом следователя, изучающего подозреваемого.

– Ты в порядке, Ань? – спросил он, тихо подойдя к ней сзади и обняв ее за талию, положив подбородок ей на плечо.

Она замерла, вся внутренне сжавшись в комок. Ее инстинкты, все ее естество кричали: «Оттолкни его! Убеги!». Но она заставила себя расслабиться в его объятиях, даже положила свою, все еще влажную от мытья посуды руку на его, сжала его пальцы.

–Просто не выспалась, – солгала она, глядя на шипящую сковороду. – И волнуюсь, знаешь ли. Чтобы все сегодня прошло хорошо. Чтобы он запомнил этот день.

– Все будет идеально, – он поцеловал ее в шею, в то самое чувствительное место, которое всегда заставляло ее вздрагивать, и теперь ее желудок сжался от настоящего физического спазма, а по спине пробежали ледяные мурашки. – Ты всегда все делаешь идеально. Ты – идеальная мать. И жена.

«Потому что за мной ведут круглосуточное наблюдение и оценивают мою эффективность как объекта», – пронеслось в ее голове, горько и ядовито.

Она сделала еще один блин, на этот раз почти его поджарив, и с усилием отлепила его от дна.

–Иди, корми нашего именинника, а то остынет. Я тут доделаю, присмотрю за соком.

Он забрал тарелку с горкой золотистых блинчиков и ушел в столовую. Анна прислонилась к холодной столешнице, делая глубокий, дрожащий, почти судорожный вдох. Она смотрела на его широкую, уверенную спину и думала о папке. О толстой папке с грифом «Совершенно секретно». Об объекте «Сирена». Об агенте «Вулкан». Каждая клеточка ее тела, каждая фибра души восставала против этой чудовищной, не укладывающейся в голове лжи. Как он мог? Как он мог все эти годы, дни, часы, минуты притворяться? Говорить ей о любви, глядя прямо в глаза? Целовать ее с такой нежностью? Делить с ней постель, быть таким уязвимым во сне? Рожать с ней ребенка, плакать от счастья, держа на руках их сына?

Она сжала край столешницы так, что побелели не только костяшки, но и ногти. Нет. Она не позволит ему разрушить ее до конца. Она не позволит им, этой безымянной организации, забрать ее сына, превратить его в инструмент, в «рычаг давления». Она будет бороться. Но для этого, как солдату перед битвой, ей нужно было раздобыть оружие. А оружие – это информация. Ей нужно было узнать больше. О ней самой. О ее странной силе, обозначенной словом «оракул». О структуре и целях этой организации.

–

Гости начали подходить к одиннадцати, как и планировалось. Первыми, с традиционным шумом и гамом, пришли Ира и Сашка. Ира, как всегда, была громкой, яркой и неудержимой, как праздничный фейерверк.

– С днем рождения, наш маленький мужчина! – она ворвалась в прихожую с огромным, ярко упакованным подарком в виде гоночной машинки и тут же, сметая все на своем пути, заключила в свои объятия сначала Егорку, подняв его на руки, потом Анну. – Ой, Ань, ты какая-то бледная! Землистый цвет лица! Волнуешься, родная?

– Немного, – снова солгала Анна, отвечая на ее объятия, чувствуя, как фальшь пропитывает ее до костей. Было невыносимо тяжело притворяться с Ирой, с которой они всегда были настолько откровенны, делились самым сокровенным. Теперь между ними лежала непроглядная стена лжи, возведенная ее мужем. – Бессонная ночь, и хлопот много.

– Да брось! Все будет просто супер! – Ира отстранилась, держа ее за плечи, и подмигнула подошедшему Максиму. – Тем более, с таким-то мужем! Настоящая каменная стена! Опора!

Анна почувствовала, как по ее спине снова пробежали противные, холодные мурашки. Опора. Тюремщик. Стена, за которой скрывалась тюрьма.

Вслед за ними, почти бесшумно, пришел Виктор. Один. Без Олега. Он был в своем обычном, безупречно сидящем камуфляже, его лицо было невозмутимой, отполированной маской, не выражавшей ровным счетом ничего. Он коротко, по-военному четко поздравил Егорку, вручил ему тяжелый, дорогой деревянный конструктор – не игрушку, а скорее, учебное пособие – и кивнул Анне и Максиму, его взгляд скользнул по ним, как луч сканера.

– Олег передает поздравления. Не смог, срочные дела.

– Понимаю, – сухо, без эмоций ответил Максим. Их взгляды встретились на мгновение, и Анна, теперь зная страшную правду, уловила в этом молчаливом обмене что-то сугубо служебное, деловое, отчетное. Не взгляд друзей, деливших радость, а взгляд коллег, координирующих действия на объекте.

Она наблюдала за Виктором теперь совершенно другими, проснувшимися глазами. Раньше он казался ей просто немного странным, замкнутым, немного «не от мира сего» другом мужа. Теперь же она видела в нем агента. Надзирателя. Его глаза, холодные, словно куски льда, и невероятно оценивающие, медленно скользили по квартире, по гостям, по разбросанным игрушкам, и неизменно, с пугающей регулярностью, возвращались и задерживались на ней. Он пил чай, сидя в кресле в позе отдыхающего хищника, и кажется, был единственной неприступной, непоколебимой скалой, вокруг которой кипела беззаботная детская суматоха.

Анна старалась держаться подальше от него, инстинктивно выбирая место в комнате, где его взгляд не мог бы зацепиться за нее надолго. Его присутствие вызывало у нее приступ чистейшего, животного страха. Она боялась, что он, опытный профессионал, увидит что-то в ее глазах, почувствует фальшь в ее смехе, заметит неестественность ее движений.

Праздник, тем временем, шел своим чередом, как хорошо отрепетированный спектакль. Егорка был абсолютно счастлив, бегал с новыми игрушками, дудел в дудочки, которые подарила Ира, показывал папе детали от конструктора. Максим был образцовым хозяином и отцом. Он подкидывал сына, вызывая визг восторга, играл с ним в догонялки вокруг стола, разливал гостям напитки, шутил с Сашкой. Анна наблюдала за этой идиаллистической, теплой семейной картиной и чувствовала, как ее буквально тошнит от этого зрелища. Все было так, как должно быть в самой прекрасной мечте. И все было фальшивым, бутафорским, как декорации в театре.

В какой-то момент, когда Ира и Сашка, вовлеченные в азартную игру, устроили с Егоркой бег с препятствиями в гостиной, а Максим вышел на кухню за очередной порцией напитков и закусок, Анна невольно осталась наедине с Виктором. Он сидел все в том же кресле и смотрел на нее своим пронзительным, бесстрастным взглядом, словно ожидал этого момента.

– Хороший у вас мальчик, – сказал он неожиданно, нарушив молчание. Его голос был ровным, металлическим, абсолютно лишенным интонаций, как у автомата.

–Спасибо, – ответила Анна, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки. – Мы стараемся.

–Максим отзывается о вас очень высоко. Говорит, вы очень хорошая мать. И образцовая жена.

В его словах не было ни капли комплимента или тепла. Это была сухая, отстраненная констатация факта. Полевой отчет о состоянии объекта.

–Он мне тоже хороший муж, – выдавила она, чувствуя, как по ее спине, под тонкой кофточкой, ползет холодный, липкий пот. – Лучший.

Виктор медленно, будто с трудом, кивнул, его взгляд стал еще более пристальным, тяжелым.

–Вы выглядите уставшей. Сильно. Все в порядке? Не заболели?

Вопрос прозвучал как формальная, вежливая забота, но Анна, настроенная на его волну, уловила в нем отчетливую нотку профессионального, служебного интереса. Проверка на отклонение от нормы. Тест на стабильность.

–Просто хлопот много, предпраздничных. Спасибо, что беспокоитесь, – она сделала глоток из своего бокала с водой, чтобы смочить пересохшее горло.

В этот момент, словно по сигналу, вернулся Максим с подносом, полным стаканов. Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул между ней и Виктором, но его лицо осталось абсолютно невозмутимым, лишь в уголках губ заплясали знакомые ей морщинки – его версия улыбки.

–Виктор, не хочешь помочь донести? Там еще салат остался.

–Конечно, – агент поднялся с кресла с легкостью, не свойственной его грузной фигуре, и беззвучно последовал за ним на кухню.

Анна осталась одна в гостиной, прислонившись к косяку двери и пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Этот короткий, ничего не значащий для постороннего уха разговор был для нее настоящей пыткой, проверкой на прочность. Она поняла, что Виктор – не просто коллега или подчиненный Максима. Он был надзирателем более высокого уровня. Возможно, он курировал и контролировал самого Максима, агента «Вулкана». Над тюремщиком был старший тюремщик.

–

Торт со свечами, всеобщее задувание, аплодисменты, щелчки фотоаппаратов. Анна снимала все на видео, как любая любящая, современная мать, и ее лицо сияло искусственной, тщательно выстроенной радостью. Егорка, разгоряченный, раскрасневшийся и абсолютно счастливый, забрался к Максиму на колени, обвил его шею ручками и прижался к его груди.

– Папа, ты самый лучший! – прошептал он, и в его голосе была такая безоговорочная любовь и доверие, что у Анны снова сжалось сердце.

Максим прижал сына к себе, закрыл глаза на секунду, и когда открыл их, то посмотрел на Анну через стол. Его взгляд был полон той самой, глубокой, бездонной нежности, которая всегда заставляла ее таять. И в этот самый миг, несмотря на всю свою боль, ярость и знание страшной правды, Анна на долю секунды усомнилась. А может, она все неправильно поняла? Перевернула с ног на голову? Может, это какая-то ужасная ошибка, чудовищное совпадение? Ведь этот человек, так крепко и нежно держащий их сына, не мог быть абсолютным, законченным монстром. Он любил Егорку. Это она чувствовала наверняка, это нельзя было подделать.

Но потом, как холодный душ, ее окатило воспоминание – строчка из отчета, выжженная в памяти: «Потомство – ключевой дополнительный фактор стабилизации объекта и эффективный рычаг давления на «Сирену» в случае проявления нестабильности или неподчинения». И все сомнения испарились, не оставив и следа. Его любовь к сыну, какой бы настоящей она ни была, была вписана в план. Или, что было еще чудовищнее, она была настоящей, но это ни на йоту не мешало ему использовать ребенка, их общего сына, в своих служебных, бесчеловечных целях. И то, и другое было одинаково ужасно и не простительно.

После торта и вручения подарков Ира и Сашка, немного уставшие, стали собираться. Виктор ушел почти сразу после застолья, сославшись на неотложные дела, как и предупреждал. Наконец, дверь закрылась за последним гостем, и в квартире воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь ровным, безмятежным дыханием спящего Егорки, которого, утомленного и довольного, уложили в кровать после долгого, насыщенного и эмоционального дня.

Анна стояла на кухне, залитой желтым светом люстры, и механически, почти автоматически мыла посуду, расставляя чистые тарелки на сушилке. Она чувствовала его приближение, прежде чем он тихо вошел и снова обнял ее сзади, прижавшись щекой к ее спине. Она замерла, и кусок мыла выскользнул из ее онемевших пальц и с глухим стуком упал в раковину.

– Ну что, выжили, командир? – тихо, с легкой усталостью в голосе спросил он, целуя ее в висок через волосы.

–Да, – ее голос прозвучал хрипло и отдаленно. – Он был счастлив. Это главное. Это единственное, что имеет значение.

– Это главное, – согласился он, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. Он мягко повернул ее к себе, заглянул в глаза. Его взгляд был мягким, уставшим, но невероятно внимательным, изучающим. – А ты? Ты счастлива, Аня?

Вопрос повис в воздухе между ними, налитый ядом, фальшью и невысказанной болью. Она смотрела в его серые, такие знакомые и такие чужие теперь глаза – глаза человека, который построил и затем разрушил ее мир. Глаза человека, которого она все еще, черт возьми, по какому-то извращенному инерцией чувству, любила. И ненавидела себя за эту любовь, эту слабость.

Она подняла руку, медленно, будто против воли, и коснулась его щеки, его легкой, колючей щетины. Жест был внешне нежным, ласковым, но внутри нее все кричало, рвалось и металась в поисках выхода.

–Конечно, счастлива, – прошептала она, глядя прямо в его глаза, в эту бездну лжи. – У меня есть ты. Есть Егорка. Есть наш дом. Что еще для счастья надо? Больше ничего.

Она встала на цыпочки и быстро, почти торопливо, поцеловала его в губы. Коротко, сухо, боясь, что не выдержит и секунды больше этого прикосновения, этого вкуса предательства. Этот поцелуй был самым трудным, самым отвратительным и самым циничным действием в ее жизни. Он был пеплом, ложью и смертью.

Он, казалось, удовлетворился ее ответом. Он улыбнулся, той самой, редкой, преображающей все его лицо улыбкой, которая раньше заставляла ее сердце трепетать и летать.

–Пойду, проверю, как там наш именинник. Укрыт ли, не раскрылся ли.

Он ушел в сторону детской, и Анна снова осталась одна посреди ярко освещенной, сияющей чистотой кухни. Она вытерла мокрые, дрожащие руки о полотенце и вдруг заметила, что ее собственный мобильный телефон лежит на столе. И рядом с ним – его служебный, защищенный, матово-черный телефон, который он, видимо, вынул из кармана, когда доставал платок или ключи, и забыл.

Сердце у нее заколотилось с такой силой, что она почувствовала его стук в висках. Возможность. Маленькое, приоткрывшееся окно в его настоящую, непарадную жизнь. Ключ.

Она бросила взгляд в сторону коридора. Оттуда доносились тихие шаги, скрип паркета. У нее было несколько секунд. Меньше минуты.

Она, почти не дыша, схватила его телефон. Экран был заблокирован. Темный, безжизненный. Она попробовала ввести дату рождения Егорки – безуспешно. Его собственную дату рождения – та же история. Отчаяние, острое и холодное, накатывало волной. И тут ее осенило. День, когда он сделал ей предложение. Тот самый вечер на кухне, с чаем и гиацинтами. Тот день, когда он сказал «Давай поженимся».

Дрожащими пальцами она ввела цифры. Экран ожил, засветился холодным синеватым светом.

Ее руки задрожали еще сильнее. Она быстро, почти вслепую, пролистала меню. Сообщения. Большинство диалогов были либо пусты, либо зашифрованы, состояли из непонятных наборов букв и цифр. Но в самых последних, в блоке «Входящие», она нашла то, что искала. То, что подтверждало весь ее кошмар.

Вулкан: Задание выполнено. Объект «Сирена» стабилен. Праздник прошел без инцидентов и внештатных ситуаций. Настроение объекта в пределах прогнозируемой нормы.

Орлов: Принято. Подготовьте отчет по реакции объекта на возможное появление агента «Зефир» в ближайшее время. Необходима оценка остаточных эмоциональных связей.

Агент «Зефир». Артем. Значит, его появление в той кофейне, его жалобы на Ольгу, его попытки извиниться, его потерянный вид – все это тоже не было случайностью? Все было тщательно спланированной инсценировкой, проверкой, этапом задания?

Холодный, пронизывающий до костей ужас сковал ее. Они не просто наблюдали. Они играли с ней, как кошка с уже пойманной мышкой. Проверяли ее реакции на раздражители. Изучали ее эмоциональный фон, ее привязанности, ее слабости.

Она услышала его шаги в коридоре, уже ближе. Быстро, на ощупь, она очистила историю просмотра, вышла из меню, положила телефон точно на то же место, откуда взяла, и отвернулась к раковине, делая вид, что продолжает наводить порядок, ее спина была напряжена, как струна.