Текст книги "Пробуждение Оракула (СИ)"

Автор книги: Катерина Пламенная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2. Молчаливое спасение

Первое, что она почувствовала, когда вгляделась в экран телефона Иры, был не всплеск интереса, а глухое, неприятное чувство отторжения, смешанное с усталостью. Горькое, приземленное разочарование, словно она проглотила комок холодной золы. После того катарсиса, что случился с ней в кофейне после встречи с Артемом, после ощущения долгожданного освобождения, мысль о новом знакомстве, о необходимости снова надевать маску, улыбаться, рассказывать о себе и выслушивать другого человека, казалась ей изматывающей и фальшивой.

Ира, сияя как новогодняя гирлянда, тыкала пальцем в фотографию. «Тот самый военный друг Сашки. Максим. Смотри, какой! Настоящий мужчина! Не чета твоим хлипким дизайнерам с их маникюром и тонкими душами!»

На снимке был действительно мужчина. Не мужчина – монолит. С короткой, почти бритой стрижкой, жестким, сфокусированным взглядом, смотрящим куда-то поверх объектива, прямо в некую суровую реальность, недоступную простым смертным. И квадратный, волевой подбородок, словно высеченный из гранита одним ударом резца. Он был в камуфляжной форме, и даже через экран смартфона чувствовалась его невербальная аура – стена, скала, неприступный бастион. В нем не было ни капли той легкой, светской обходительности, что была у Артема. Только тяжесть и надежность.

«Он выглядит... сурово», – осторожно, подбирая слова, сказала тогда Анна, чувствуя, как по телу пробегают мурашки – не от восторга, а от легкой тревоги.

«Зато надежно! – парировала Ира с непоколебимым энтузиазмом. – Этот не подведет. Не предаст. Не променяет на какую-то Ольгу с правильной фамилией. У них там, в армии, понятия о чести еще не отменили. Договорились? Завтра, восемь вечера, «Па-де-Шу»? Я забронирую столик!»

И Анна, пойманная врасплох собственным недавним порывом и настойчивостью подруги, сдалась. Словно плывя по течению, она дала согласие, все еще находясь под гипнозом того странного умиротворения, что подарила ей встреча с призраком прошлого.

И вот этот «завтра» настал. Анна сидела за столиком в уютном, слегка претенциозном кафе «Па-де-Шу», сжимая в пальцах стебель бокала с просекко, и чувствовала себя не просто дурой, а актрисой, играющей в чужой и неинтересной ей пьесе. Интерьер с бархатными банкетками, медными акцентами и приглушенным джазом казался ей чужим и ненужным. Прошло уже сорок минут. Максима не было. Он не звонил, не писал. Ничего.

Ожидание, сначала наполненное нервным любопытством и даже слабым, едва тлеющим огоньком надежды, сменилось раздражением, затем – унизительным, едким стыдом, а под конец – знакомой, ледяной пустотой, в которую так комфортно было возвращаться. Конечно. Так ей и надо. Подумать, что один случайный, пусть и эмоционально заряженный, разговор с бывшим, один мимолетный порыв «начать новую жизнь», отправленное Ире сообщение – могут что-то изменить. Вселенная, казалось, ясно и недвусмысленно давала ей понять на своем безжалостном языке: ее удел – одиночество и те яркие, предательские сны, что были в сотни раз реальнее и желаннее, чем вся ее серая, бесцветная жизнь.

«Ладно, хватит, – резко, почти с ненавистью к самой себе, сказала она мысленно, отодвигая тяжелый стул. – Никто не умер. Просто очередной урок. Не пытайся быть как все. Не пытайся обмануть собственную природу. Ты – та, кому снятся несбыточные сны, а не живет в грубой реальности».

Она расплатилась за свой остывший, недопитый чай и почти полный бокал, натянула пальто и вышла на улицу. Настроение было ниже плинтуса, в самой его глубине, где копилась вековая пыль и паутина. Изначальный, наивный план – посидеть в кафе, возможно, выпить бокал вина для храбрости, а потом на такси домой – рухнул вместе с ее кратковременной, дурацкой верой в лучшее. Решила сэкономить и пройти пару остановок пешком до метро. Город встретил ее колючим, порывистым ветром и начавшейся метелью, которая, казалось, только и ждала этого момента, чтобы обрушить на нее всю свою мощь. Крупные, пушистые, на первый взгляд безобидные хлопья снега кружились в желтоватом свете фонарей, но, долетая до земли, тут же превращались в холодную, мокрую кашу, ложась на асфальт плотным, быстро намокающим и предательски скользким ковром.

Анна закуталась глубже в шарф, подняла воротник, но ледяные иглы ветра все равно находили лазейки, чтобы впиться в кожу. Она зашагала быстрее, почти бежала, подгоняемая не только холодом, но и желанием поскорее оказаться в стенах своей квартиры, спрятаться от этого враждебного мира. Мысли путались, возвращаясь к Артему, к его жалкому, потерянному виду в той кофейне, к его словам «я запутался». Как же она сама запуталась! Позволила старой, почти затянувшейся ране вновь вскрыться и кровоточить, позволила надежде, этой коварной и злобной обманщице, вновь зашевелиться в ее душе, чтобы потом снова бросить на произвол судьбы.

Она свернула в более тихий, плохо освещенный переулок, желая сократить путь. Это была роковая ошибка. Фонари здесь горели через один, и длинные участки тротуара тонули во мраке и слепящей, белой пелене. Снег заметал следы с невероятной скоростью. Она шла, уткнув взгляд в землю, стараясь ступать на еще не раскатанные участки тротуара, и не заметила, как ее изящные, красивые, но абсолютно не приспособленные к гололеду и снежной каше полусапожки на скользкой подошве поехали по скрытой под снегом корке льда. Нога подкосилась, она с криком, коротким, испуганным и беспомощным, полетела вперед, неуклюже и тщетно выставляя руки.

Падение было относительно мягким из-за снега, но отчаянным и унизительным. Она приземлилась на колени и ладони. Боль, острая, жгучая и унизительная, пронзила запястье левой руки. Снег забился за воротник, в рукава, прилип к ресницам. Она сидела на холодном, мокром асфальте, вся промокшая, перемазанная, растерянная и до глупости, до слез несчастная, и чувствовала, как по ее щекам, горячим от стыда и обиды, текут слезы – от боли, от досады, от полного, тотального, окончательного краха этого дня, этой надежды, этой пародии на новую жизнь.

В этот самый момент, словно материализовавшись из самой гущи белой пелены метели, позади нее возникли фары. Не слепящие, а приглушенные, как бы осторожные. Большой, темный, мощный внедорожник, похожий на танк, медленно, почти бесшумно подкатил к обочине и остановился в паре метров от нее. Анна инстинктивно съежилась, сердце заколотилось от новой, свежей порции адреналина, смешанного со страхом. Дверь водителя открылась, и на улицу вышел человек. Высокий, очень широкоплечий, в темной, практичной куртке без капюшона, без шарфа, словно холод был ему нипочем.

Она не сразу разглядела его лица, заслоненного метелью и тенью, но его силуэт, его манера держаться – прямой, негнущейся спиной, уверенной походкой – показались ей до боли знакомыми. С той самой фотографии. Тот самый Максим.

Он подошел не бегом, не суетясь, но и не медля. Его движения были точными, выверенными и экономичными, словно каждое из них было частью давно отработанного алгоритма.—Анна? – произнес он, оказавшись рядом. Голос был низким, глуховатым, без единой нотки паники, извинения или подобострастия. Просто констатация факта.

Она могла только кивнуть, с трудом сдерживая новые, предательские рыдания. Стыд достиг космических, вселенских масштабов. Он не просто увидел ее опозоренной, он застал ее в самой жалкой, унизительной позиции – сидящей в сугробе, в слезах, перемазанной снегом, как брошенная кукла. Это было в тысячу раз хуже, чем просто не прийти на свидание.

Он не стал задавать глупых, риторических вопросов вроде «Вы в порядке?» или «Что случилось?». Ситуация была очевидна. Он просто присел на корточки перед ней, его лицо оказалось на одном уровне с ее лицом. Это был не жест снисхождения, а движение тактичное, позволяющее им говорить на равных, не возвышаясь над ней. При свете фар и отсветах снега она наконец разглядела его. Те самые жесткие, резкие черты, что были на фото, но вживую они не казались такими уж пугающими или отталкивающими. Они были просто... серьезными. Спокойными. Лицом человека, который привык иметь дело с суровой реальностью, а не с ее суррогатами. Его глаза, серые, цвета стальной брони, и невероятно внимательные, изучали ее без тени осуждения, оценивая ситуацию, как полевой командир оценивает обстановку.—Где болит? – спросил он. Коротко, ясно, по делу.

– За-запястье, – прошептала она, и ее голос предательски дрогнул. – И ко-колено.

Он кивнул, одним движением головы приняв к сведению информацию.—Можно посмотреть?

Она молча, с трудом разжав закоченевшие пальцы, протянула ему левую руку. Он взял ее своими руками. Его пальцы были большими, сильными, покрытыми сетью мелких царапин и старыми мозолями, но прикосновение было на удивление бережным, почти профессиональным. Он осторожно, но уверенно поводил кистью в разные стороны, прощупывая сустав и кости. Боль была резкой, но терпимой.

– Перелома, скорее всего, нет, – заключил он так же лаконично. – Сильный ушиб, вероятно, растяжение связок. Но к травматологу завтра надо. Сможете встать?

– Думаю, да, – сказала она, больше из желания поскорее прекратить это унижение, чем из реальной уверенности.

Он встал, не отпуская ее руки, и помог ей подняться с той же легкостью, с какой поднимал бы пушинку. Она пошатнулась, больно приступив на ушибленное колено. Он мгновенно, почти инстинктивно подхватил ее, дав опереться на себя всем весом. Его рука легла на ее спину, твердая, незыблемая и невероятно надежная, как скала в бушующем море. От него пахло морозным воздухом, кожей кожаных перчаток и чем-то еще, простым, чистым и мужским – дегтярным мылом, может быть. Никакого намека на парфюм или одеколон.

– Машина рядом, – сказал он. – Довезу.

Она хотела отказаться, сказать что-то гордое и независимое о том, что сама справится, дойдет, вызовет такси, но один взгляд на занесенную метелью, темную и безлюдную улицу, на пульсирующую боль в запястье и пронизывающий холод заставил ее умолкнуть. Гордость – плохое топливо для замерзающего тела. Она просто кивнула, сгорая от стыда.

Он помог ей дойти до пассажирской двери, усадил в кресло, пристегнул ремень, словно она была хрустальной вазой, и мягко закрыл дверь. Все действия – четкие, лишенные малейшей суеты. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова.

В салоне было тихо, тепло и поразительно чисто. Ни единой соринки, ни случайной бумажки. Пахло свежестью и кожей. Он сел за руль, плавно тронулся. Машина шла уверенно, не буксуя в снежной каше, словно ее вес и мощь были неоспоримым аргументом против любой непогоды.

– Простите, что опоздал, – сказал он, глядя на дорогу, окутанную белой пеленой. – Срочное задание на работе. Не смог предупредить.

Она смотрела на его профиль, освещенный приборной панелью. Он не извинялся, не оправдывался, а констатировал факт. В его тоне не было заискивания, лишь простая, сухая констатация обстоятельств непреодолимой силы.

– Я... я уже думала, вы не придете, – призналась она, и тут же пожалела, ибо это выдавало всю степень ее отчаяния и унижения.—Договорились – значит, приду, – он коротко, на долю секунды, посмотрел на нее, прежде чем вернуть взгляд на дорогу. – Всегда.

Эти два слова – «всегда» – прозвучали с такой железной, непоколебимой простотой, что в них нельзя было усомниться. Это был не красивый жест, не пустая социальная любезность, а принцип. Внутренний устав. Закон, по которому он жил.

Они ехали молча. Анна прислушивалась к своим ощущениям. Физическая боль в запястье и колене потихоньку отступала, сменяясь странным, почти незнакомым и оттого немного пугающим чувством абсолютной защищенности. Этот мужчина, этот незнакомец, излучал такую мощную, спокойную, почти звериную уверенность, что все ее тревоги, обиды, весь ее душевный хлам вдруг показались мелкими, неважными и смешными. Рядом с ним мир словно терял свою хаотичную угрожающую сущность и становился структурированным, предсказуемым и безопасным.

– Вам домой? – спросил он, когда они подъезжали к ее району, без навигатора, словно он знал дорогу наизусть.—Да... – она кивнула, затем добавила: – Спасибо.

Он свернул к ее дому, безошибочно нашел ее подъезд и остановился у самого входа.—Подождите, – сказал он и снова вышел из машины.

Он обошел капот, открыл ее дверь, помог выйти. Держал ее под локоть, без фамильярности, но с твердой опекой, пока она ковыляла к подъездной двери. Снег продолжал падать, оседая на его широких плечах и коротких, колючих волосах, словно сединой.

Она порылась в сумке в поисках ключей, снова чувствуя себя неловко из-за своей беспомощности и замедленных движений. Наконец, нашала связку.—Спасибо вам огромное, Максим. И еще раз простите за такие... нелепые обстоятельства.

Он снова посмотрел на нее своими спокойными, всевидящими серыми глазами. И вдруг, совсем чуть-чуть, уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Не насмешливую, а скорее, понимающую.—Не за что. Падения – это часть пути. Главное – подняться.Он сделал небольшую, многозначительную паузу, и его взгляд скользнул по ее изящной обуви.—И купите себе нормальные зимние ботинки. С рифленой подошвой.

Это прозвучало не как упрек или насмешка, а как деловой, житейский, солдатский совет, выстраданный в полевых условиях.

Она невольно, сквозь остатки слез и обиды, улыбнулась в ответ.—Хорошо. Обязательно.

Он кивнул, удовлетворенный.—Завтра, в девять утра, я буду у подъезда. Отвезу вас в травмпункт.

Анна замерла с ключом, уже вставленным в замочную скважину.—Что? Нет, что вы... Я сама как-нибудь... Не стоит беспокоиться...—У вас ушиблено запястье и колено, – перебил он мягко, но категорично. – Вам будет сложно и больно вести машину или толкаться в переполненном утреннем транспорте. В девять. Я буду здесь.

Он не спрашивал разрешения. Он не предлагал. Он информировал. И в его тоне была такая непоколебимая уверенность в правильности своих действий, что любое сопротивление казалось не просто бессмысленным, но и глупым.

И снова, вместо протеста, она почувствовала лишь огромное, всезаливающее облегчение. Мысль о том, чтобы завтра с этой болью, с распухшей рукой пробиваться через утренний город, толкаться в метро или стоять в очередях поликлиники, приводила ее в настоящий ужас.—Хорошо, – сдалась она, капитулировав с легким сердцем. – Спасибо.

– Спокойной ночи, Анна.—Спокойной ночи, Максим.

Он развернулся и пошел к своей машине, его силуэт быстро растворился в снежной круговерти. Она смотрела ему вслед, пока красные огни задних фонарей не исчезли в белой пелене, а потом медленно, прихрамывая, поднялась к себе в квартиру.

Дома, скинув мокрую, грязную одежду, она осмотрела ссадины на колене и уже изрядно распухшее, покрасневшее запястье. Но физическая боль была ничто по сравнению с кашей в голове, с бурей противоречивых эмоций. Этот вечер прошел совсем не так, как она ожидала, сломав все ее шаблоны. Не было неловкого свидания, оценивающих взглядов, попыток поддержать светскую беседу, обмена любезностями. Вместо этого было падение, боль, слезы, унижение... и молчаливая, действенная, невероятно эффективная помощь, пришедшая из ниоткуда.

Она вспомнила его руки. Сильные, мозолистые, уверенные. Его голос. Тихий, но слышный сквозь вой ветра и гул метели. Его слова: «Договорились – значит, приду. Всегда».

Он был полной противоположностью Артему. Артем был ярким, говорливым, его ухаживания были похожи на красивый, тщательно отрежиссированный спектакль – дорогие цветы, пафосные рестораны, громкие, красивые слова, которые сейчас казались пустой шелухой. Максим же... он ничего не говорил. Он делал. Молча. Без пафоса. Без ожидания благодарности. Его забота выражалась не в словах, а в поступках. В том, чтобы быть рядом, когда нужно. В том, чтобы взять на себя ответственность. В том, чтобы просто быть надежным, как шеренга солдат в строю.

И в этой молчаливой надежности была какая-то первобытная, невероятно мощная притягательность.

Когда стемнело окончательно, она снова почувствовала усталость и, не стала дожидаться полуночных кошмаров, легла спать пораньше. И в эту ночь ей приснился сон. Но это был не тот, привычный, изматывающий кошмар с Артемом.

Она стояла на краю того же обрыва, где он делал ей предложение в ее грезах. Но на этот раз рядом с ней никого не было. Ни влюбленного взгляда, ни держащей руки. Только она одна. Сильный, свежий ветер трепал ее волосы и полы легкого платья, море с грохотом билось о скалы внизу, вздымая фонтаны изумрудной пены. И она не чувствовала ни боли, ни тоски, ни страха одиночества. Она чувствовала только мощь стихии – ветер, соленые брызги на своем лице, влажную прохладу морского воздуха. Она была одна, но она не была одинока. Она была сильной. Цельной. И это ощущение было пьянящим.

А потом, вдали, на самом краю ее зрения, она увидела темный, неясный силуэт. Высокий, прямой, неподвижный. Он стоял, прислонившись к стволу одинокой сосны на опушке леса, и наблюдал. Не за ней, а за горизонтом. И от одного этого спокойного, уверенного присутствия на душе становилось тихо, мирно и безопасно.

Проснулась она не от резкого всхлипа, а постепенно, с ощущением, которого не испытывала много-много месяцев – с тихим, светлым, почти робким предвкушением нового дня.

–

На следующее утро ровно в пять минут девятого ее телефон, лежащий на тумбочке, коротко и деловито завибрировал. Ни веселых мелодий, ни навязчивых трелей. Сообщение было таким же лаконичным, как и его владелец: «Я внизу. Не торопитесь».

Анна, уже собравшаяся и кое-как, только с помощью упрямства, перебинтовавшая запястье эластичным бинтом, купленным когда-то для фитнеса, посмотрела в окно. Тот самый темный внедорожник стоял у подъезда, как и вчера, будто и не уезжал. Она вздохнула, поймав себя на мысли, что немного нервничает, но уже по другой причине. Вчера она была жертвой обстоятельств, беспомощной и униженной. Сегодня ей предстояло провести время с этим необыкновенным мужчиной в нормальной, бытовой, но все же интимной ситуации поездки в больницу. Это был новый, незнакомый уровень близости.

Она вышла. Он снова ждал ее у открытой пассажирской двери. Сегодня он был в простой темной водолазке и таких же практичных штанах, но даже в гражданской, неприметной одежде он нес на себе незримый, но отчетливый отпечаток военной выправки – прямая спина, развернутые плечи, собранность.

– Доброе утро, – сказал он, и в его голосе не было ни тени вчерашней усталости или раздражения.—Доброе, – ответила она, забираясь в уже знакомый, чистый и теплый салон.

Они поехали. Утренний город, припорошенный свежим снегом, сверкал в лучах зимнего солнца. Было красиво, но Анна почти не замечала пейзажа за окном.

– Вы военный? – спросила она, наконец, решившись разбить комфортное, но тяготящее ее молчание. Ира говорила, что он «военный», но что это значило в реалиях мирного времени – офицер? Контрактник? Служащий где-то в администрации?—Да, – ответил он. И после короткой, обдумывающей паузы добавил: – Связист.

«Связист». Прозвучало как-то неожиданно, даже прозаично. Он не выглядел «связистом». Он выглядел как человек, который штурмует здания, а не прокладывает кабели. Но она лишь кивнула, не решаясь допытываться дальше.

В травмпункте, куда они приехали, царила привычная утренняя суета и легкий хаос. Но Максим, казалось, не замечал этого. Он молча взял у нее документы для регистратуры, молча нашел единственное свободное место в переполненном, шумном коридоре и молча же встал рядом, скрестив руки на груди, пока они ждали ее очереди. Его присутствие было ненавязчивым, но ощутимым, как стена, отгораживающая от всего этого бытового бедлама. Он не пытался ее развлекать пустыми разговорами, утешать или жалеть. Он просто был там. Скала в бушующем море больничных проблем.

Когда ее, наконец, вызвали в кабинет, он последовал за ней и встал у двери, приняв ту же стойку, наблюдая за действиями врача с тем же спокойным, оценивающим, немного отстраненным взглядом.

Врач, пожилой, уставший мужчина с глазами, видевшими тысячи таких же ушибов и переломов, подтвердил диагноз Максима – сильный ушиб, растяжение связок. Наложил тугую повязку, выписал мазь и посоветовал покой пару дней.

– Вам повезло, молодой человек, – сказал врач, обращаясь к Максиму, явно приняв его за мужа или парня Анны. – Девушка могла и кости поломать. На льду шутки плохи. Проследите, чтобы руку не нагружала, мазь втирала три раза в день.

Максим не стал объяснять, что он здесь не по этой части, а просто кивнул, приняв инструкцию к сведению, как принимают боевую задачу.

Когда они вышли из больницы, уже ближе к полудню, солнце светило вовсю, ослепительно отражаясь от белого, искрящегося, нетронутого снега. Мир словно очистился.

– Вам на работу? – спросил Максим, когда они сели в машину.—Да, но... – она посмотрела на свою забинтованную, неуклюжую руку. – Я не уверена, что сегодня смогу полноценно работать за планшетом и чертить.—Значит, домой, – заключил он, не оставляя пространства для сомнений, и тронулся с места.

По пути он ненадолго остановился у аптеки, купил все выписанные мази, таблетки и, что удивительно, новый, более качественный эластичный бинт. И снова – без лишних слов, просто вручил ей пакет с покупками, когда они подъехали к ее дому.

Когда он снова остановился у ее подъезда, Анна почувствовала, что не может просто так сказать «спасибо» и уйти, оборвав эту странную, молчаливую связь. Ей вдруг страшно не хотелось, чтобы это закончилось.—Максим, я... я не знаю, как вас отблагодарить. Вы меня, по сути, спасли вчера, и сегодня... Я очень вам благодарна. Правда.

Он посмотрел на нее, и в его глазах, этих стальных, непроницаемых глазах, снова мелькнула та самая, едва уловимая, но теплая искорка.—Не надо благодарностей, – сказал он просто. – Вы не против, если я позвоню вам через пару дней? Узнать, как ваша рука.

Это был не напор, не требование, не попытка закрепить успех. Это была простая, прямая, честная просьба, произнесенная с достоинством.—Конечно, – сказала она, и сама удивилась, как легко, почти радостно это прозвучало. – Я буду рада.

Он кивнул, и на сей раз что-то похожее на короткую, одобрительную улыбку тронуло его губы.—Хорошо. Выздоравливайте, Анна.

Он, как и в прошлый раз, дождался, пока она зайдет в подъезд, и только тогда уехал.

Весь оставшийся день Анна провела в странном, полусонном, почти медитативном состоянии. Она пила чай, смотрела в окно на играющих во дворе детей, изредка переписывалась с Ирой, которая засыпала ее восклицательными знаками, вопросами и смайликами. Но главное – она думала. Думала о нем. О Максиме.

Он был глотком чистого, холодного, свежего воздуха после удушливого, парфюмированного мира Артема. Он был тишиной после оглушительного грома пустых обещаний. Он был действием после слов. И в этой простоте, в этой молчаливой силе была какая-то исцеляющая, успокаивающая магия.

Когда стемнело, она снова почувствовала усталость и легла спать пораньше. И в эту ночь сны к ней не пришли. Вернее, пришел только один – тот, на краю обрыва, где она была одна, сильная и свободная, а где-то вдали, на страже ее покоя, стоял молчаливый, недвижимый страж.

И это было лучше, чем все те яркие, но ложные миры, что являлись ей раньше. Потому что этот сон пах не несбыточными мечтами, а надеждой. Настоящей, тихой, как первый снег.