Текст книги "Пробуждение Оракула (СИ)"

Автор книги: Катерина Пламенная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Максим вошел на кухню.

–Спит, как сурок. Вырубился сразу, даже сказку не успел попросить.

–Не мудрено, – она не оборачивалась, боясь, что он увидит в ее глазах отражение только что прочитанного ужаса, заметит испарину на лбу. – Столько эмоций за день.

Он подошел к столу, взял свой телефон, на мгновение задержал на нем взгляд, словно проверяя, потом сунул его в карман штанов.

–Ань, спасибо тебе за сегодня. За все. Ты – мое счастье.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что голос ее подведет. Она слышала, как он ушел в кабинет. Вероятно, писать тот самый отчет о «стабильности объекта».

Анна закрыла глаза, прислонившись лбом к холодной, гладкой поверхности кухонного шкафчика. Теперь она знала наверняка. Она была под постоянным, тотальным, многоуровневым наблюдением. Ее каждое действие, каждое слово, каждая эмоция анализировалась, фиксировалась и подавалась в отчетах. Артем был частью системы. Виктор наблюдал за наблюдателем. Максим... Максим был ее главным тюремщиком, ее персональным смотрителем в этой золотой клетке.

Но в этом ужасающем, окончательном осознании была и странная, холодная, почти безумная сила. Теперь она знала правила игры. Пусть и не все. Она знала, что ее враги – не абстрактные злые силы, а конкретные люди, с именами, лицами, служебными позывными. И один из них, самый главный, сидел в соседней комнате и писал на нее донос.

Она выпрямилась, вытерла с лица предательские слезы, которых даже не почувствовала, и посмотрела в черное, как чернила, окно. Наступал вечер. Город зажигал тысячи огней, каждый – в чьем-то доме, чьей-то жизни. Где-то там, в этом огромном, безразличном городе-лабиринте, были другие? Другие, как она? Другие «объекты»? Другие «оракулы», живущие в своих собственных, прекрасно обустроенных клетках?

Она не знала, как их искать, с чего начать. Но она должна была попробовать. Она не могла больше жить в этой клетке, пусть и самой красивой и уютной на свете. Она должна была найти способ выбраться. Для себя. Для сына.

Первым делом нужно было понять, что же, в конце концов, значит это слово – «оракул». Она вспомнила свои сны. Яркие, болезненные, ощутимые видения альтернативных реальностей, несбывшихся жизней. Это и была ее сила? Та самая, которую они так хотели контролировать, подавить, «стабилизировать»? Может, именно эти сны и делали ее ценной? Или опасной?

Она решила начать с малого, с того, что было в ее силах. С завтрашнего дня она будет вести дневник. Но не в компьютере или телефоне, которые могли быть под колпаком, а по-старинке, в обычной бумажной тетради, которую она спрячет в самом неожиданном месте. Она будет записывать все, что покажется ей странным. Все сны, в мельчайших деталях. Все «случайные» встречи, взгляды незнакомцев на улице, необъяснимые помехи в телефоне. Она будет анализировать, искать закономерности, пытаться понять логику их действий.

А еще... еще она должна была найти способ выйти из-под их тотального контроля. Не дать им понять, что она что-то знает, что маска с нее сорвана. Она должна была стать идеальной, безупречной актрисой в этой гротескной пьесе под названием «Ее жизнь». Играть роль счастливой, любящей жены и матери так виртуозно, так естественно, чтобы ни у кого, даже у самого проницательного Виктора, не возникло ни тени сомнения в ее «стабильности».

Она посмотрела на плотно закрытую дверь кабинета, за которой сидел ее муж. Ее враг. Ее тюремщик. Ее любовь и ее боль.

«Хорошо, – подумала она с ледяным, пустым спокойствием, в котором уже не было ни страха, ни сомнений. – Вы хотите играть в тени? Будем играть. Но правила, господа, отныне устанавливаю я. И я еще покажу вам, на что способен ваш «неактивный оракул»».

Она глубоко вдохнула, расправила плечи, стряхнув с себя оцепенение, и пошла в гостиную. Она должна была проверить сына. Убедиться, что он спит спокойно, что ему не снятся кошмары. Что он, ее мальчик, в безопасности. Пока.

А потом... потом она начнет свое собственное, тихое расследование. Тени начали сгущаться вокруг нее еще гуще, и теперь она сама должна была научиться двигаться среди них. Невидимой. Бесшумной. Опасной. Тенью среди теней.

Глава 7. Боль, которая открывает дар

Прошла неделя после дня рождения Егорки. Семь дней, которые растянулись для Анны в бесконечную, изматывающую пытку. Она жила как в густом, тягучем кошмаре, где каждое утро начиналось с одного и того же осознания – тяжелого, свинцового, как гиря на сердце, напоминания: все, что ты считала своей жизнью, любовью, счастьем – от начала и до конца являлось тщательно срежиссированной ложью.

Но ее тело, вымуштрованное годами рутины, продолжало функционировать на автомате. Оно выполняло привычные, отточенные до мелочей ритуалы: приготовление завтрака, кормление Егорки, игры с ним в его комнате, залитой утренним солнцем, работа над дизайн-проектами за планшетом, вечерний ужин, разговоры с Максимом о его «работе» и ее «проектах». Но внутри нее была лишь выжженная, звенящая пустота. Она смотрела на мужа и видела не любимого человека, а агента «Вулкана» в его самой успешной ипостаси. Она слушала его рассказы о «совещаниях» и «полевых выходах» и слышала за ними сухие, лаконичные шифровки и служебные отчеты. Она чувствовала его прикосновения, его поцелуи, его объятия и ощущала на своей коже не нежность, а холодную, отточенную расчетливость, часть рабочего алгоритма по поддержанию «стабильности объекта».

Она стала виртуозной, безупречной актрисой. Ее улыбки появлялись ровно в те моменты, когда этого следовало ожидать. Ее забота о Максиме и Егорке была настолько естественной и всеобъемлющей, что могла бы служить учебником для молодых жен. Ее любовь, которую она изображала, была настолько убедительной, что порой, в самые темные минуты одиночества, она и сама почти начинала верить в этот тщательно выстроенный спектакль. Но затем маска падала, и она оставалась наедине со всепоглощающей, рвущей душу на части болью и немой, яростной яростью, не находившей выхода.

Именно в эти минуты отчаяния она и начала вести свой тайный дневник. Не в компьютере или телефоне, которые наверняка были под колпаком, а по-старинке, в старой, потрепанной тетради в синем узорчатом переплете, которую она нашла на самой дальней полке и спрятала на дне ящика с зимними вещами, под стопкой свитеров. Она записывала в нее все. Сны, которые стали возвращаться с пугающей регулярностью – но теперь это были не красивые, тоскливые альтернативы, а обрывочные, тревожные, порой пугающие образы, полные символов, которых она не понимала. Она скрупулезно фиксировала маршруты своих ежедневных прогулок с Егоркой, отмечая в уме, а потом занося в тетрадь номера и марки машин, которые, как ей казалось, встречались им слишком часто. Она записывала странные, на первый взгляд невинные фразы, оброненные Максимом, которые теперь, просвеченные рентгеном нового знания, звучали как закодированные команды или проверочные зонды: «Ты сегодня какая-то задумчивая» (проверка эмоционального состояния), «Тебе не кажется, что пора сменить обстановку?» (тест на лояльность и желание перемен), «Ира звонила, спрашивала, не хочешь ли съездить с ней на шоппинг» (проверка социальных контактов).

Но больше всего ее мучил и одновременно манил главный, нераскрытый вопрос: что же такое, в конце концов, этот «оракул»? В отчетах это слово звучало как некий латентный потенциал, сила, которую они стремились контролировать, но не могли до конца оценить. Ее сны? Ее обостренная, почти болезненная интуиция? Она всегда была чересчур восприимчивой, слишком остро чувствовала настроение людей, иногда с пугающей точностью предугадывала незначительные события – звонок телефона, приход почтальона, содержание письма. Но это же не магия? Не сверхъестественное? Это просто... особенность психики, не более.

Однажды вечером, ровно через десять дней после дня рождения, когда напряжение внутри нее достигло точки кипения, случилось нечто, что навсегда перевернуло все ее представления о себе, о мире и о той роли, которую она в нем играла.

Максим снова задержался на «работе». Егорка, утомленный долгой прогулкой, уже сладко спал, посапывая в своей кроватке. Анна сидела в гостиной, в темноте, освещенная лишь мерцающим экраном планшета, и тщетно пыталась сосредоточиться на эскизе кухни для новых, требовательных клиентов. Но линии расплывались перед глазами, формы не складывались в гармоничную композицию. В голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же, изматывающий вопрос: «Как мне найти других? Как понять, кто я на самом деле? Как вырваться из этой паутины?»

Отчаяние, густое, черное и липкое, как деготь, накатывало на нее волнами, грозя захлестнуть с головой. Она чувствовала себя такой невыносимо одинокой в своей ужасной правде, такой загнанной в угол, такой беспомощной. Она закрыла глаза, пытаясь сдержать подступающие к горлу спазмы и слезы. И тогда это случилось.

Сначала это была просто головная боль – резкая, давящая на виски, как будто ее череп сжимали в тисках. Потом мир вокруг поплыл, закружился, зазвенел в ушах нарастающим, пронзительным гулом. Она почувствовала приступ тошноты и инстинктивно схватилась за край стола, чтобы не упасть. А потом... потом ее сознание куда-то провалилось, провалилось в какую-то зыбкую, дрожащую трещину между мирами.

Она не уснула. Она оставалась в сознании, но реальность вокруг нее расслоилась, раздвоилась, растроилась. Она физически ощущала себя сидящей на своем диване, на знакомом бархатистом покрытии, и в то же время она видела... другие варианты этого вечера, разворачивающиеся прямо сейчас, как параллельные киноленты.

Вариант первый. Дверь открывается с привычным щелчком, входит Максим. Он выглядит усталым, но не изможденным. Бросает ключи на прихожую тумбу с глухим стуком. Проходит в гостиную, подходит к ней сзади, наклоняется и целует в макушку. «Как день прошел?» – его голос обычный, немного хриплый. «Нормально», – отвечает она, не отрывая взгляда от планшета, ее голос плоский, безжизненный. Он чувствует ее холодность, ее отстраненность, его лицо становится озабоченным, в глазах мелькает тень. Он садится рядом, пытается заговорить, спросить, что случилось, но она отстраняется, делает вид, что полностью поглощена работой. Ночью они лежат в одной кровати, повернувшись спиной друг к другу, и между ними лежит незримая, холодная стена.

Вариант второй. Дверь открывается, входит Максим. Он усталый, но на его лице, в напряженных складках вокруг рта, в бегающих глазах – следы не рабочего напряжения, а какого-то другого, внутреннего, почти панического. Он не смотрит на нее, не здоровается, молча проходит в свой кабинет. Дверь закрывается не до конца. Она слышит, как он звонит кому-то, говорит тихо, отрывисто, сдавленно: «Нет, ничего подозрительного. Все чисто. Держу ситуацию под полным контролем. Никаких проявлений». Потом он выходит, пытается натянуть на лицо привычную маску, улыбнуться, но его глаза остаются пустыми, выгоревшими, как у человека, видевшего слишком много.

Вариант третий. Дверь не открывается. Проходит час. Два. Она проверяет телефон – нет сообщений. Чувство тревоги, сначала легкое, как щекотка, начинает нарастать. Она звонит ему – после долгих гудков раздается автоответчик: «Абонент временно недоступен». Тревога перерастает в беспокойство, затем в страх. Она начинает ходить по квартире, подходить к окну, всматриваться в темноту. Через три часа на ее телефон приходит короткая, безличная смс: «Задерживаюсь. Не жди. Спи». Никаких объяснений, никаких «люблю» или «скучаю».

Видения были не просто картинками. Они были полными, осязаемыми сценами. Она не просто видела их, она чувствовала эмоции каждой версии себя в этих реальностях – холодную, немую обиду и разочарование в первом случае; леденящий, пронизывающий до костей ужас и осознание полной своей беспомощности во втором; тревожное, грызущее беспокойство и щемящую тоску в третьем. Это длилось, наверное, всего несколько секунд, но субъективно показалось вечностью. Когда сознание с громким, оглушительным щелчком вернулось в норму, она сидела, вся в холодному поту, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Сердце колотилось с такой силой, что ей казалось, его стук слышен по всей квартире.

Что это было? Галлюцинация на почве нервного истощения? Психический срыв, к которому она шла все эти дни?

Но это было слишком реально. Слишком подробно. Слишком... логично. Она посмотрела на часы на планшете. С момента, как она закрыла глаза, прошло не больше минуты. Минуты, которая перевернула все.

И тут ее осенило, как удар молнии. Это не сны. Это не галлюцинации. Это и есть ее дар. Ее сила. Объяснение слову «оракул». Она видела не прошлое и не беспочвенные фантазии. Она видела возможные, вероятные варианты ближайшего будущего. Прямо здесь и сейчас. И, что самое главное, от ее собственного состояния, от ее выбора, от ее следующего действия зависело, какой из этих вариантов воплотится в реальность.

Мысли понеслись вихрем, сшибая и опрокидывая все прежние представления. Значит, все ее старые, яркие, изматывающие сны об Артеме... это не были просто сны-утешения или сны-наваждения? Это были окна в другие, реально существующие ветки реальности? Те, где она осталась с Артемом? Те, где она никогда не встретила Максима? Те, где она была счастлива по-другому, или, возможно, еще несчастнее?

Она снова, с новой силой, вспомнила злополучную строчку из отчета. «Потенциал не оценен в полной мере». Они не знали, на что она на самом деле способна! Они просто знали, что она – необычная, аномальная. И хотели держать ее в «стабильном», подавленном состоянии, под полным контролем, пока не поймут, как ее можно использовать, или пока не убедятся, что она не представляет угрозы.

Страх, первоначальный и оглушающий, постепенно начал сменяться странным, острым, почти лихорадочным возбуждением. У нее была сила. Непонятная, дикая, пугающая и болезненная, но сила. Она могла видеть. Она могла знать. Она могла, пусть и ценой собственных страданий, заглядывать за завесу вероятностей.

Она должна была научиться это контролировать. Не позволять боли управлять собой. Сама стать хозяйкой этого дара.

В ту ночь она легла спать рядом с беспечно спящим Максимом с совершенно новым, незнакомым ей ранее чувством – не просто безысходного отчаяния, а холодной, выстраданной решимости. Она будет экспериментировать. Она будет пытаться вызывать эти видения сознательно, направлять их, как луч фонаря, а не быть беспомощной игрушкой в их руках.

–

Следующие несколько дней стали для нее временем тихих, отчаянных, почти одержимых экспериментов. В моменты, когда она оставалась одна, она пыталась сосредоточиться, отрешиться от внешнего мира, медитировать, вызывать в воображении простые, бытовые ситуации. «Что будет, если я предложу Максиму в эти выходные поехать за город, на природу?» или «Успею ли я дойти до магазина до того, как хлынет обещанный дождь?».

Сначала ничего не получалось. Лишь нарастающая головная боль, чувство опустошения и горькое разочарование. Она сидела с закрытыми глазами, концентрировалась изо всех сил, но в ответ была лишь темнота за веками и назойливый шум в собственной голове. Казалось, дар снова ушел в спячку, испуганный ее попытками взять его под контроль.

Но потом, на четвертый день ее попыток, случился прорыв. Она мыла посуду после завтрака, глядя на однообразную струю горячей воды и мыльную пену, и ее мысли снова ушли в себя, в привычную колею боли и обреченности. И в этот момент у нее снова зазвенело в ушах, мир поплыл, и она увидела – нет, не увидела, а скорее, ощутила – два варианта: в одном ее пальцы разжимаются, и тарелка выскальзывает, падает на кафельный пол и разбивается с оглушительным грохотом; в другом – ее хватка остается крепкой, и она ставит тарелку на сушилку целой и невредимой. Видение было мгновенным, как вспышка, длящейся доли секунды. Она среагировала чисто инстинктивно, крепче сжала фаянсовую тарелку, и через мгновение она уже стояла на сушилке, целая.

Успех был крошечным, почти смешным. Но для Анны он стал огромной, вселяющей надежду победой. Ее дар был реальным. Он существовал. И он реагировал не на силу воли, а на сильные, искренние эмоции. На боль. На отчаяние. На страх. Именно они были тем ключом, который открывал дверь в миры вероятностей.

И именно боль стала ее главным проводником и, как она с ужасом поняла, инструментом. Каждый раз, когда она позволяла себе думать о масштабе предательства Максима, о той глубокой, пронизывающей все ее существо лжи, в которой она жила, ее грудь сжималась от физической боли, и дар просыпался, болезненный, неконтролируемый, как судорога. Она видела обрывки возможных ссор, молчаливых уходов, горьких разоблачений. Она видела, как Максим, отвернувшись к окну, говорит по защищенному телефону со своим начальством, и слышала отрывки фраз: «...стабильна... полный контроль... оракул спит... угроз нет...»

«Оракул спит». Нет, черт возьми. Оракул просыпается. И он учится. И он в ярости.

Она быстро поняла, что не может позволить себе делать это дома. Слишком рискованно. Максим, с его натренированной наблюдательностью, или кто-то из его коллег, наблюдающих за квартирой, могли засечь ее странное состояние – внезапную бледность, дрожь, отрешенный взгляд. Она стала использовать для своих экспериментов ежедневные прогулки с Егоркой. Они ходили в самые отдаленные, безлюдные парки, садились на скамейку, скрытую кронами деревьев, и пока сын увлеченно копался в песочнице или гонял голубей, она закрывала глаза и пыталась направить свой зарождающийся дар не на бытовые мелочи, а на главное, на вопрос, который жёг ее изнутри.

«Где мне искать таких, как я? Кто они? Как мне их найти?»

Сначала в ответ была лишь пустота, лишь черный, непроглядный бархат неведения. Потом – калейдоскоп бессмысленных, мельтешащих образов: лица незнакомых прохожих на улице, витрины магазинов, дорожные знаки, узоры на асфальте. Ничего полезного. Ни одной зацепки.

Но однажды, когда Егорка, утомленный беготней, крепко уснул в своей коляске, а она сидела на скамейке в самом дальнем, глухом углу большого лесопарка, отчаяние снова накатило на нее с такой силой, что перехватило дыхание. Она думала о том, что, возможно, она и вправду единственная такая. Уникальный, странный, ни на что не похожий экспонат в секретной коллекции какой-то могущественной и безжалостной организации. Мысль о таком одиночестве была невыносимой, леденящей душу.

Боль, острая и жгучая, снова сжала ее горло, потемнело в глазах, и мир вокруг снова поплыл, потерял очертания. На этот раз видение было иным, непохожим на предыдущие. Она не видела вариантов будущего. Она увидела... женщину. Она стояла в просторной, светлой, залитой солнцем студии, за большим деревянным мольбертом. В ее руках были кисти и мастихин, на холсте – крупное, абстрактное полотно, полное яростных, темных, почти агрессивных мазков, где смешались глубокий синий, кроваво-красный, черный и выбеленный, грязно-желтый цвет. Женщина была лет на десять-пятнадцать старше Анны, со строгими, но удивительно красивыми, выразительными чертами лица и седыми прядями в густых темных волосах, собранных в небрежный пучок. И она смотрела. Не в пространство, а прямо на Анну. Сквозь время, сквозь расстояние. Ее глаза, темные и глубокие, были полны такой же боли, такого же безысходного одиночества и... понимания. Она что-то сказала, беззвучно, лишь губы шевельнулись. Но Анна, напрягая все свое существо, сумела прочесть по ним: «Иди. Найди меня».

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Анна сидела, тяжело и прерывисто дыша, с бешено колотящимся, готовым выпрыгнуть из груди сердцем. Это была не случайная незнакомка, не плод ее воспаленного воображения. Это была одна из них. Она знала это с абсолютной, неопровержимой уверенностью. Та женщина тоже была оракулом. И она ее ждала. Она знала о ее существовании и звала ее.

Но где ее искать? «Студия». Художница. Анна огляделась по сторонам, словно надеясь увидеть ее силуэт в конце аллеи или за деревом. Конечно, нет. Но теперь у нее была зацепка. Художница. Со своей студией. Своими картинами.

В тот вечер, вернувшись домой и уложив Егорку, она с новой, жаждущей энергией принялась за поиски. Она дождалась, когда Максим уйдет в кабинет, включила свой ноутбук, активировала режим инкогнито и начала методично искать художественные студии, мастерские, арт-кластеры, галереи в их районе и в соседних. Их оказалось десятки, если не сотни. Как найти одну-единственную? Это был поиск иголки в стоге сена.

И тогда она вспомнила видение во всех его сенсорных деталях. Светлая, высокая студия. Большое панорамное окно, залитое светом. И та самая картина. Абстрактная, но не хаотичная, а несущая в себе мощный, яростный заряд, полная темных, тревожных красок. Она попыталась снова вызвать в памяти образ этой картины, сосредоточиться на ней, прочувствовать ее настроение. И тут ее взгляд упал на ее собственный планшет для рисования. Она была дизайнером. Она обладала развитой зрительной памятью и навыком воспроизводить то, что видела.

Сердце снова забилось чаще. Это была идея. Она открыла графический редактор, взяла стилус и начала, дрожащей от волнения рукой, воссоздавать ту самую, запомнившуюся ей картину. Это было трудно – образ уже начинал расплываться, стираться. Но она помнила общее настроение, композиционный строй, это хаотичное на первый взгляд, но внутренне строгое сочетание цветов – глубокий синий ультрамарин, кровавый кармин, угольно-черный и выбеленный, грязновато желтый охровый.

Она работала несколько часов, с перерывами, прислушиваясь к шагам за дверью. Наконец, у нее получилось изображение, очень близкое к тому, что она видела в видении. Оно дышало той же тревогой, той же болью и той же силой. Она сохранила файл и начала использовать функцию обратного поиска по картинкам. Сначала – ничего. Потом, после десятка вариаций запросов, добавления слов «абстракция», «современное искусство», «студия», она наконец нашла слабое, но явное совпадение. Не саму картину, а очень похожий стиль, ту же технику, то же цветовое решение. Ссылка вела на сайт небольшой, частной художественной галереи, расположенной в старом, богемном районе в центре города. Галерея называлась «Альтернатива».

Сердце у Анны заколотилось с такой силой, что она почувствовала головокружение. «Альтернатива». Слово, которое как нельзя лучше описывало самую суть ее существования, ее сны, ее видения, ее дар.

Со смешанным чувством страха и надежды она зашла на сайт галереи. Дизайн был минималистичным, строгим. В разделе «О нас» была информация о владелице. Ее звали Елена Преображенская. И там же было ее небольшое черно-белое фото. Та самая женщина. Строгая, с седыми прядями в волосах, с тем же пронзительным, уставшим, но не сломленным взглядом, который смотрел на нее из видения.

Анна нашла ее. Теперь перед ней вставала новая, не менее сложная задача: придумать, как встретиться с ней, не вызвав ни малейших подозрений у Максима и его всевидящей службы.

–

Видения, тем временем, продолжали посещать ее, становясь все чаще и отчетливее, всегда возникая на гребне волны боли или острого отчаяния. Она видела, как Максим и Артем спорят в каком-то казенном, лишенном уюта кабинете со стенами цвета хаки. Она слышала обрывки их напряженного диалога: «...ты рискуешь всей многолетней операцией!», «...она не игрушка, ее нельзя просто...», «...приказы есть приказы, агент «Зефир», не забывай, кто тебе дал шанс...». Она видела начальника Максима – того самого генерала Орлова, человека с ледяными, как у рептилии, глазами и жестким, словно высеченным из гранита лицом. Он сидел за огромным столом и смотрел на ее увеличенную фотографию на мониторе, и его тонкие губы произносили: ««Сирена» должна петь для нас. И только для нас. Включите протокол усиленного наблюдения».

Каждое такое видение отнимало у нее огромное количество сил, оставляя после себя изматывающую головную боль, тошноту и чувство полнейшего опустошения, как после тяжелой болезни. Но она заставляла себя собирать эти обрывки, как драгоценные осколки, складывая их в копилку своего знания. Она узнавала врага. Она начинала понимать его структуру, его мотивы, его страхи. Они боялись ее. Боялись того, чем она могла стать.

Однажды ночью ее разбудил испуганный, пронзительный крик Егорки. Она мгновенно вскочила с кровати и побежала в его комнату. Он плакал во сне, ворочался – ему приснилось что-то страшное. Она взяла его на руки, стала укачивать, шепча бессвязные, успокаивающие слова, и чувствовала, как ее собственное сердце разрывается на части от любви и боли. Ее сын. Его чистая, маленькая жизнь тоже была вплетена в эту удушающую паутину лжи. Он был заложником.

Боль, острая, пронзительная и абсолютно физическая, как удар ножа, пронзила ее насквозь. И в этот момент, глядя на его заплаканное, разгоряченное во сне личико, она увидела новое видение. Короткое, обрывочное, но такое ужасающее, что у нее перехватило дыхание.

Она видела Егорку... но уже старше, лет пяти. Он стоял в той же самой детской, но его обычно безмятежное личико было искажено гримасой чистого, животного страха. Он смотрел на закрытую дверь, за которой слышались громкие, злые, незнакомые голоса – голос Максима, но сломленный, подавленный, и чей-то другой, холодный и безжалостный. Потом дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вошел незнакомый мужчина в строгой, темной форме без знаков различия. Максим стоял чуть позади, с опущенной головой, не в силах поднять взгляд и встретиться с ней глазами. Незнакомец грубо взял Егорку за руку и повел его к выходу из комнаты. Мальчик обернулся на пороге, его огромные, полные слез и немого ужаса глаза смотрели прямо на Анну, и его беззвучный крик отозвался в ее душе оглушительным эхом: «Мама!»

Видение исчезло. Анна стояла, прижав к груди теплое, спящее, беззащитное тело сына, и ее трясло от холода, исходившего из самой глубины ее существа. Это был не просто один из возможных вариантов. Это было прямое, недвусмысленное предупреждение. Жестокий ультиматум. Если она потерпит неудачу, если ее раскроют, если она попытается сопротивляться и проиграет, они заберут у нее сына. Они используют его как последний, самый эффективный рычаг давления. Сделают его разменной монетой в своей бесчеловечной игре.

В тот самый момент последние сомнения, последние остатки надежды на то, что все как-то уладится, покинули ее. Она не могла больше просто выживать. Не могла просто играть отведенную ей роль смиренной жертвы. Она должна была действовать. Нападать. Она должна была раскрыть свою силу до конца, понять ее механизмы, научиться управлять ею и использовать как оружие, чтобы защитить себя и своего ребенка.

Боль была ее проводником в этот новый, ужасающий мир. Теперь она должна была превратить ее в свой меч и щит.

Она уложила Егорку, накрыла его одеялом и постояла над ним еще несколько долгих минут, глядя на его безмятежное, очищенное от кошмаров лицо.

«Я обещаю тебе, – прошептала она так тихо, что это был почти лишь выдох. – Они не тронут тебя. Я не позволю. Я стану сильнее их. Я стану тем, кого они боятся».

Она вернулась в спальню. Максим спал, его лицо в полосе лунного света казалось спокойным и беззаботным. Когда-то она думала, что это лицо – воплощение надежности, силы и верности. Теперь она видела в нем лишь самую большую угрозу в своей жизни.

Она легла рядом с ним, но не сомкнула глаз до самого утра. Она смотрела в темноту и выстраивала план. Завтра. Завтра она найдет железный, не вызывающий подозрений предлог, чтобы пойти в галерею «Альтернатива». Она найдет Елену Преображенскую.

И тогда, возможно, ее бесконечному, давящему одиночеству придет конец. И начнется война.