Текст книги "Пробуждение Оракула (СИ)"

Автор книги: Катерина Пламенная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9. «Лавка Судьбы»

Ветер гнал по улице рваные клочья снега и бумаги, закручивая их в миниатюрные, беспокойные смерчи. Каждый из них казался Анне отголоском ее собственного состояния – хаотичного, порывистого, не знающего покоя. Она крепче закуталась в шарф, прижимая к себе теплое, сонное тельце Егорки, и зашагала быстрее. Сорок минут пешком от цветочного магазина «Незабудка» до дома были не случайностью, а необходимостью. Ей нужно было это время, этот физический труд и холодный воздух, чтобы прийти в себя, чтобы осмыслить тот ошеломляющий, переворачивающий все с ног на голову разговор.

Светлана Ильина оказалась не просто союзницей, а живым воплощением той самой «паутины», о которой она говорила. Хрупкая, почти воздушная женщина с глазами цвета весеннего, еще холодного неба и седыми прядями в густых каштановых волосах, выглядела на свои сорок с небольшим лет одновременно и старше, и моложе. Ее цветочный магазин был настоящим оазисом, где пахло не просто влажной землей и цветами, а чем-то неуловимо-волшебным, словно сама жизнь концентрировалась здесь в своих самых чистых проявлениях. Но за этой внешней легкостью и умиротворением скрывалась стальная воля и острый, проникающий в самую суть взгляд, который видел не лица, а узоры судьбы.

Она знала. Еще до того, как Анна, дрожа от холода и нервов, переступила порог, Светлана знала о желтой папке с грифом «Совершенно секретно», о Максиме-агенте «Вулкан», о всепроникающей боли предательства, о кошмарных видениях, вырывающихся наружу. Она видела «нити», как она их называла. Яркие, цветные, тусклые, оборванные. Нить между Анной и Максимом, по словам Светланы, была толстой, прочной, сплетенной из тысяч совместных моментов, но теперь она была спутана и перекручена, словно ее с бешеной силой тянули в разные стороны, угрожая разорвать. Нить между Анной и Егоркой – ослепительно-золотой, чистой и прочной, как стальной трос, но вокруг нее вились тонкие, липкие, серые паутинки – угроза, исходившая от организации. А теперь от Анны к ним с Еленой потянулись новые, тонкие, но невероятно прочные нити – цвета закатной стали и первой утренней зари, цвета надежды.

«Они не понимают, что настоящая сила дара не в предсказании будущего, как в гороскопе, а в видении связей, – говорила Светлана, угощая Анну травяным чаем с медом, пока Егорка, вопреки своему обычному любопытству, засыпал у нее на коленях, словно завороженный ее незыблемым спокойствием. – Они, с их технократическим мышлением, хотят использовать нас как инструмент, как живой радар или компьютер, просчитывающий вероятности. Но мы – не радар. Мы – паутина. Мы чувствуем каждое колебание, каждое прикосновение, каждое дуновение ветра, задевающее нити, которые связывают этот мир в единое целое. И когда нас несколько... когда наши паутины сливаются... мы можем не только чувствовать колебания, но и слегка подергивать за ниточки. Направлять. Предупреждать. Скрывать».

Их план, родившийся в этой благоухающей цветочной крепости, был на грани безумия и оттого гениален. «Лавка Судьбы». Не просто творческая мастерская, а живой, дышащий организм. Место, где они будут продавать рукодельные свечи, мыло, украшения, картины, сушеные травяные сборы. Идеальное прикрытие на виду у всех. Кто заподозрит неладное в трех, а с Алисой – в четырех женщинах, занятых рутинным, почти мещанским творческим бизнесом? А для них это будет всем: штаб-квартирой, лабораторией по изучению и тренировке дара, святилищем, где можно быть собой, и оружием, замаскированным под благоухающий безобидный сувенир.

Анна, с ее образованием и опытом, отвечала за дизайн и общую концепцию – оформление витрин, упаковку, создание того самого уюта, который будет притягивать случайных посетителей и отводить глаза. Елена, с ее взрывным, экспрессивным талантом, – за арт-объекты, картины, сложные композиции, которые будут нести в себе скрытые послания и заряжаться их коллективной энергией. Светлана, с ее глубинным знанием трав и тонких ароматов, – за свечи, мыло, саше и чаи, которые могли бы не только пахнуть, но и успокаивать, бодрить, а в нужных руках – и влиять на эмоциональный фон. Они уже присмотрели небольшое помещение в старом арбатском переулке – бывшую аптеку, с огромным витражным окном, толстыми стенами и запасным выходом во внутренний двор, ведущий в лабиринт таких же переулков. Его владелец, старый друг Алисы – той самой музыканта-подруги, – согласился сдать его за умеренную плату, задавленную ностальгией и личными обязательствами.

«Алиса не одна из нас, – объяснила Светлана, поглаживая сонного Егорку по спинке. – В ее жилах не течет эта... особенность. Но она... чувствительная. Она слышит музыку миров, как она это называет. Слышит фальшивые ноты в симфонии бытия. И она люто ненавидит Орлова и всю его систему. У нее свои, давние и кровные счеты. Она обеспечит нам финансовую подушку и прикроет со стороны официальных документов. У нее есть связи, о которых Орлову и не снилось».

Теперь, шагая по промерзшим, постепенно темнеющим улицам, Анна мысленно прокручивала план, как заевшую пластинку. Имя «Алиса» вызывало смутный, но настойчивый отзвук в памяти. Где-то она его слышала... Не в светской хронике, нет. Скорее, в новостях, связанных с культурой. Талантливая, подававшая надежды пианистка, чья карьера оборвалась из-за внезапной травмы руки? Неудачное падение? Она не могла вспомнить деталей, но ощущение, что за этим именем скрывается своя драма, было острым и безошибочным.

Она должна была научиться вести двойную жизнь с ювелирной точностью. Идеальная, любящая, немного уставшая от быта жена – днем. Заговорщица, ученица и воин – в те редкие, украденные у семьи часы, когда она могла вырваться под предлогом работы или шопинга. Это было истощающе до предела, каждая клеточка тела кричала от напряжения. Но мысль о Егорке, спящем у нее на груди, и та холодная, кристальная ярость, что клокотала в ней, словно лава, придавала сил, закаляла волю, как сталь.

Дома ее ждал Максим. Он был уже дома, что в последнее время становилось тревожной редкостью. Он сидел на кухне с ноутбуком, но когда она вошла, сняв пальто и укачивая Егорку, он закрыл крышку с тихим, но отчетливым щелчком. Его взгляд был спокойным, привычно-усталым, но Анна, теперь зная правду, уловила в его глазах легкую, почти неуловимую настороженность, как у зверя, учуявшего посторонний запах.

– Ну как? – спросил он, подходя и помогая ей раздеться. Он бережно взял на руки сонного Егорку, и его большие, сильные руки на мгновение показались Анне не защитой, а клеткой. – Понравилась галерея? Вдохновилась?

– Да, очень, – ответила Анна, отводя взгляд и делая вид, что тщательно разбирает сумку, пряча лицо. – Талантливая, неординарная художница. И сам дух места... он какой-то заряженный, вдохновляющий. Я даже купила небольшую гравюру, репродукцию. Покажу потом, когда распакую.

Она соврала легко и естественно, как дышала. Они с Еленой сразу договорились – никаких материальных свидетельств их связи быть не должно. Ни картин, ни записок, ни подарков. Все общение – через одноразовые «бабушкины» телефоны, купленные за наличные в случайных местах, и личные встречи в разных, не связанных между собой точках города.

– А потом ты куда-то еще ходила? – его вопрос прозвучал небрежно, случайно оброненной фразой, но она почувствовала за ним стальной крючок внимания.

Она повернулась к нему, заставив губы растянуться в самую естественную, слегка уставшую улыбку.—Зашла в тот цветочный, о котором я тебе как-то рассказывала, «Незабудка». Ты же знаешь, я не могу пройти мимо живых цветов, особенно зимой. Купила веточку эвкалипта и несколько белых хризантем. Посмотри, как пахнет! Прямо как лес после дождя.

Она сунула ему под нос веточку эвкалипта, и ее пальцы не дрогнули. Его лицо смягчилось, уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Он всегда любил запах хвои и эвкалипта – это была одна из тех мелких деталей, что она помнила о нем, о том, другом Максиме.

– Красиво, – сказал он, и в его голосе прозвучала нота искреннего облегчения, которое он не смог полностью скрыть. Слежка, очевидно, подтвердила ее слова. Она была просто впечатлительной дизайнершей, которая сходила в галерею современного искусства и по пути заскочила в цветочный магазин. Ничего подозрительного. Никаких отклонений от сценария.

В тот вечер она была особенно нежна и внимательна с ним. Готовила его любимые котлеты по-киевски, смеялась над его рассказами о бесконечных «совещаниях» и дурацких корпоративных интригах, слушала, как он возится с Егоркой перед сном, читая ему на ночь про Муми-тролля. Она играла свою роль с ожесточением, достойным Оскара, и каждое ее прикосновение, каждый смех был ударом отточенного кинжала, обернутого в самый мягкий бархат. Он, казалось, цвел от этой внимания, от этой иллюзии нормальности. Он даже предложил сходить в кино на выходных, «как в старые времена, пока Егорка у бабушки».

«Старые времена», – с горькой, металлической горечью думала Анна, глядя, как он засыпает, разметавшись по своей половине кровати. Тогда она верила, что его рука на ее талии – это любовь, а его усталые вздохи – забота о семье. Теперь она знала, что это была лишь хорошо отрепетированная, выверенная до миллиметра часть миссии по удержанию ценного «Объекта «Сирена» в состоянии покоя и контролируемой продуктивности.

–

На следующий день, пока Максим был на «работе», а Егорку отвезли в садик на неполный день (они устроили его туда под предлогом «социализации» и «развития коммуникативных навыков»), Анна под предлогом «поиска вдохновения» и «закупки материалов для нового проекта» отправилась на первую, настоящую тренировку.

Местом встречи была заброшенная оранжерея в старом, никому не нужном парке, которую Светлана нашла через свои «нити» – как безопасное, уединенное и энергетически нейтральное место. Было холодно, пустынно и по-своему прекрасно. Высокие стеклянные стены и потолок были покрыты причудливыми узорами инея, сквозь которые пробивалось бледное, бессильное зимнее солнце, окрашивая все в сизые тона. В воздухе витал тяжелый, сладковато-горький запах гниющих растений, старой земли и времени, остановившегося много лет назад.

Елена и Светлана уже ждали ее. Елена, в своей запачканной краской рабочей одежде, расхаживала между засохшими кадками и опрокинутыми скамейками, как прекрасная и опасная пантера в клетке. Светлана сидела на складном походном стуле, укутанная в огромный вязаный плед, и что-то неспешно вязала, ее спицы пощелкивали в такт ее ровному дыханию. При виде Анны она подняла голову и улыбнулась своей тихой, всепонимающей улыбкой.

– Ну, привет, ученица. Готова к первому уроку? Готова узнать, на что ты действительно способна?

– Я готова ко всему, что поможет мне защитить моего сына, – твердо, без тени сомнения ответила Анна, ставя сумку на покрытый плесенью каменный пол.

– Отлично, – Елена резко остановилась перед ней, ее пронзительный взгляд будто прожигал Анну насквозь. – Первое и главное правило: забудь о боли как о единственном спусковом крючке. Боль – это крик души, паническая кнопка. Он мощный, но неуправляемый, слепой и разрушительный. Он истощает, как лихорадка. Нам нужен контроль. Точность. Холодная голова. Ты дизайнер, Анна. Ты работаешь с формой, цветом, композицией, балансом. Подходи к своему дару именно так. Как к сложнейшему, но подчиняющемуся законам гармонии дизайнерскому проекту.

– Но как? – вырвалось у Анны, и в ее голосе снова зазвучала знакомая нота отчаяния. – Я не могу просто захотеть, сесть и «увидеть» что-то. Это происходит само!

– А почему нет? – Светлана отложила вязание. Ее голос был тихим, но он заполнил все пространство оранжереи. – Ты же можешь захотеть и представить себе комнату, которую проектируешь. Ты видишь ее в деталях, подбираешь цвет стен, фактуру ткани, падение света. Ты не ждешь, пока комната сама возникнет у тебя в голове в момент отчаяния. Ты ее создаешь. Твой дар – это тот же мускул, та же часть твоего мозга. Его нужно тренировать, приручать. Сначала через простые, близкие образы. Не будущее, а настоящее. То, что рядом, что можно потрогать.

Они начали с малого. Светлана положила на ржавый, проржавевший столик три засушенных цветка – темно-бордовую розу, веточку лаванды и колючий чертополох.—Закрой глаза. Расслабься. Не пытайся «увидеть» будущее или прошлое. Не форсируй. Просто почувствуй их. Их историю, их эхо. Где они росли? Кто их сорвал? Какой была погода в тот день? Какие эмоции были у человека, который к ним прикоснулся?

Анна закрыла глаза. Сначала ничего, кроме темноты под веками и собственного напряженного, сбивчивого дыхания. Внутри бушевал ураган мыслей: «Не получится, я не могу, это безумие...». Потом... словно сквозь шум помех, начали пробиваться отзвуки. Смутные, размытые образы. Солнечное поле, нагретое до дрожания воздуха. Женская рука в кожаной перчатке аккуратно срезает розу секатором... Другая рука, грубая, в мозолях, с ожесточением срывает чертополох, будто вырывая с корнем какую-то обиду... Тихий, бархатный вечер, ряд аккуратных кустов лаванды, ощущение глубокого, почти медитативного покоя...

Образы были обрывочными, как старые, выцветшие фотографии, но они были! Они приходили не с болью, а с усилием, похожим на напряжение при вспоминании забытого слова.—Роза... с частной плантации, недалеко от города, – прошептала она, не открывая глаз. – Ее срезала садовник... женщина в соломенной шляпе, она думала о своем сыне, который уехал... Чертополох... его сорвал мужчина, он был зол на соседа, который срубил его дерево... Лаванда... ее собирали на закате, там было тихо и мирно, девушка напевала старую песню...

Она открыла глаза, чувствуя легкое головокружение, но и невероятный прилив восторга. Светлана смотрела на нее с теплым, материнским одобрением.—Неплохо. Очень неплохо для первого раза. Ты почувствовала не само событие, а его эмоциональный отпечаток, эхо, оставленное в предмете. Это не настоящее видение, но основа, фундамент. Теперь попробуй то же самое, но с нами. Со мной.

Анна посмотрела на Елену. Та стояла, скрестив руки на груди, ее лицо было напряженной маской. Анна сосредоточилась. Отбросила страх, боль, гнев, благодарность. Просто смотрела на нее, как на объект, как на сложный интерьер, который нужно прочувствовать. И снова – сначала провал. Лишь портрет усталой, красивой, немолодой женщины с трагическими глазами. Потом... словно пелена спала, а за ней оказалось не панорамное окно, а целая вселенная. Она увидела молодую, пышущую здоровьем и дерзостью Елену, с горящими, как угли, глазами, пишущую свою первую большую картину в сыром, промозглом подвале общежития. Увидела мужчину с добрым, открытым лицом – ее мужа, Дмитрия? – который смотрел на нее с обожанием и верой. Потом – резкий, темный период. Серые стены, люди в строгой, безликой форме, бесконечные тесты, унизительные вопросы, попытки подавить ее «буйный» дар, вогнать его в рамки инструкций. Боль, острее ножа, от осознания, что тебя не любят, а изучают, что твой муж – часть системы, его доброта – инструмент. Горький развод. Годы одиночества, отчаяния, когда краски казались пеплом. И затем – тихое, гордое, яростное сопротивление. Ее студия, ее крепость. Ее картины, в которые она, как в древний ритуал, вкладывала всю свою боль, ярость, всю свою непокоренную силу.

Анна ахнула и отшатнулась, словно от физического удара, на глаза навернулись горячие слезы.—Ты... ты прошла через настоящий ад. И ты выстояла.

Елена не моргнув глазом, лишь ее скулы напряглись.—Мы все через него проходим, дорогая. Каждый по-своему. Разница лишь в том, что одни ломаются, становятся удобными, послушными тенями. А другие... закаляются в этом аду, как сталь. Их ложь и предательство становятся наковальней, а наша боль – молотом. Теперь ты понимаешь, с чем имеешь дело? Они не просто наблюдатели. Они надзиратели и экспериментаторы, считающие, что имеют право распоряжаться чужими душами.

Тренировка продолжалась. Они перешли к простейшим, но самым важным прогнозам. Светлана спрятала под одним из трех одинаковых перевернутых керамических горшков свое обручальное кольцо – единственную вещь, оставшуюся у нее от прошлой, настоящей жизни.—Попробуй почувствовать, где оно. Не угадать, не предположить. Почувствовать нить. Тончайшую, шелковую нить между мной и кольцом. Она есть, я ее чувствую. Найди ее.

Анна снова закрыла глаза. На этот раз она не искала образы. Она искала ощущение. Легкое, едва заметное натяжение, вибрацию в пространстве... Словно паук на своей паутине. И она почувствовала! Слабый, но четкий импульс, шедший от Светланы к правому горшку.—Там, – уверенно указала она.

Светлана подняла горшок. Тусклое золотое кольцо лежало на пыльном полу.—Хорошо. Очень хорошо. Ты не угадала. Ты увидела связь.

Это был крошечный, почти ничтожный успех, но он значил для Анны больше, чем любое признание в профессиональной деятельности. Она могла контролировать это. Пусть немного, пусть с трудом, пусть лишь самые азы, но могла. Она не была беспомощной игрушкой в руках слепой силы. Она могла стать ее хозяйкой.

–

Через неделю, выкроив время между «проектом для «Лофта»» и походом с Максимом в кино (где она притворялась увлеченной романтической комедией, мысленно составляя план расстановки мебели), они провели первую общую встречу в будущей «Лавке Судьбы». Помещение бывшей аптеки было просторным, с высокими, закопченными потолками, темным, потертым дубовым полом и тем самым огромным витражным окном, выходящим в переулок. Пахло пылью, вековой плесенью, лекарственными травами, застоявшимися в деревянных ящичках, и славным, безвозвратно ушедшим прошлым. Алиса, высокая, худая женщина с коротко стриженными платиновыми волосами и умными, насмешливыми, все оценивающими глазами цвета старого льда, уже была там. Она, как ревизор, осматривала стены, постукивая по ним костяшками длинных, изящных пальцев.

– Звучит неплохо, – сказала она, услышав их шаги. Ее голос был низким, с хрипотцой, и в нем угадывались остатки былой мелодичности. – Стены цельные, соседи – тихие старушки и пара богемных мастерских. Пространство живое, с хорошей акустикой. И главное – на данный момент чистое от посторонних «жучков». Я проверила сама. Мои... друзья из мира телекоммуникаций... обеспечили полную проверку и временный щит.

Она пожала Анне руку. Ее рукопожатие было твердым, сухим и холодным.—Алиса Петрова. Рада встретить тебя наконец. Елена и Светлана только и делали, что жаловались, как с тобой трудно работать. Говорят, ты упрямая, как... ну, в общем, очень упрямая.

Анна, к своему удивлению, улыбнулась. Ей с первой секунды понравилась эта прямая, колючая женщина.—Это необходимое качество для выживания в моем... нашем положении.

– В нашем общем положении, – поправила ее Алиса, выпуская ее руку. – Орлов... он не просто абстрактная угроза для вас, оракулов. Он лично, своими руками, разрушил мою карьеру, когда я отказалась быть его «ухом» и «глазом» в музыкальном сообществе. «Несчастный случай» с моей рукой был слишком уж своевременным. Так что считай, у меня к нему свои, давние и кровные счеты. И я очень рада возможности свести их в полном объеме.

Они принялись обсуждать детали плана, и их голоса, смешиваясь, оживляли мертвое пространство. Алиса, как и обещала, брала на себя все финансовые и юридические аспекты: аренду, ремонт, оформление документов на художественную студию. Она же, используя свои старые, но все еще работающие связи в околовластных кругах и криминальном мире андеграунда, могла обеспечить им безопасный, зашифрованный канал связи и заранее предупредить о любых внезапных проверках со стороны налоговой или, что более важно, иных «служб».

– Ваша задача – сделать это место не просто конторой, а настоящим, живым, дышащим организмом, – говорила Алиса, расхаживая по помещению, ее каблуки отстукивали четкий ритм по дубовым плахам. – Чтобы сюда ходили люди, студенты, хипстеры, туристы. Восхищались, покупали безделушки, пили кофе, сплетничали. Чем больше обыденной, бытовой суеты, тем лучше прикрытие. Я уже поговорила с местными. Пустила слух, что открываю арт-пространство для своих подруг-чудачек, чтобы те «не скитались по углам». Никаких лишних вопросов.

Анна, с планшетом в руках, делала замеры, набрасывала эскизы, ее профессиональный азарт постепенно пересиливал страх.—Мы визуально разделим пространство на три основные зоны, – говорила она, увлеченно чертя линии на экране. – Здесь, у окна – светлая, открытая витрина и зона продаж. Стеклянные полки, деревянные стеллажи. Тут, в центре – небольшая кофейня с двумя-тремя столиками. Аромат свежего кофе, ванили и наших свечей создаст нужную, уютную, ничем не примечательную атмосферу. В глубине, за полупрозрачной ширмой или высокими стеллажами с материалами – рабочая мастерская. И этот небольшой задний дворик... мы его расчистим, поставим плетеную мебель, летом можно будет проводить платные мастер-классы для всех желающих.

– Мастер-классы по чему? – улыбнулась Светлана, перебирая засушенные лепестки в маленьком мешочке. – По основам предсказания будущего для домохозяек? Или по чтению нитей судьбы для начинающих?

– По созданию свечей ручной работы из соевого воска, – парировала Анна, и в ее глазах блеснул огонек. – И по сухому валянию игрушек из шерсти. И по экспрессивному рисованию абстракций для снятия стресса. Самые обычные, даже немного скучные, но очень популярные вещи.

Елена, молчалившая до этого, подошла к огромному витражному окну, в котором еще сохранились фрагменты старого, бирюзового стекла.—Здесь, на главной стене, будет висеть моя картина. Большая, во всю стену. Я уже начала ее писать. Она будет называться... «Пробуждение». В ней будет много синего, золотого и... алого. Цвета зари и крови.

Они проработали несколько часов, и пространство постепенно наполнялось не просто их голосами, а странным, мощным чувством товарищества, рожденным в несчастье, но устремленным к надежде. Они были очень разными – взрывная, яростная Елена; умиротворенная, но несгибаемая Светлана; язвительная, острая, как бритва, Алиса; и осторожная, но полная скрытой силы Анна. Но их объединяло нечто большее, чем просто общая угроза. Их объединяло глубинное понимание, что они – не просто жертвы системы. Они – живой, дышащий ответ. Тихая революция, начинающаяся с аромата лаванды и стука молотка.

Когда Анна собралась уходить, Светлана мягко остановила ее, положив руку ей на запястье.—Как твой... муж? – спросила она, и ее взгляд стал невидящим, будто она смотрела сквозь стены на ту самую нить.

Анна потупила взгляд, ощущая знакомый холодок страха под ложечкой.—Я играю свою роль. Каждый день, каждую минуту. Иногда мне кажется, он начинает верить в эту иллюзию снова, погружается в нее, как в теплую ванну. Иногда... я ловлю на себе его странный, отстраненный взгляд. Будто он проверяет маску на прочность, ищет трещину.

– Будь осторожна, – тихо, почти шепотом сказала Светлана. – Его нить к тебе... она стала тоньше за последние дни. Но она натянута до предела, как гитарная струна перед тем, как лопнуть. Он что-то замышляет. Чувствует перемену. Или... боится.

– Он боится потерять контроль, – отчеканила Алиса, закуривая у выхода тонкую сигарету. Дым кольцами уплывал в морозный воздух. – Это самый страшный кошмар для таких, как он. Орлов и ему подобные не терпят неподконтрольных переменных. А твои встречи с нами, твои «прогулки»... они уже явно не входят в его безупречный, выверенный сценарий. Он это чувствует. И будет действовать.

Анна кивнула, сжимая ручки планшета до побеления костяшек. Она знала. Чувствовала это каждой клеткой своего тела. Игра в кошки-мышки входила в новую, решающую фазу. И мышь, обзаведясь стаей и клыками, больше не собиралась бежать.

–

Той ночью, вернувшись домой, Анна застала Максима за странным, тревожным занятием. Он сидел в гостиной, в полной темноте, и смотрел на их с Егоркой фотографии, висевшие на стене. В руке он сжимал низкий бокал с темно-янтарным виски. Он редко пил, и никогда один.

Увидев ее, он не вздрогнул, не поспешил включить свет или сделать вид, что занят чем-то другим. Просто медленно, будто с огромным усилием, повернул к ней голову. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но глаза горели каким-то внутренним, тлеющим огнем.

– Где ты была? – спросил он. Его голос был глухим, усталым, без привычной, уверенной бархатистости. В нем слышалась какая-то новая, незнакомая ей нота.

– Искала материалы для того проекта, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, снимая пальто и вешая его на вешалку с преувеличенной аккуратностью. – Обходила антикварные лавки и блошиные рынки на Старом Арбате. Там столько всего интересного! Старые чертежные инструменты, винтажные ткани...

Он смотрел на нее, не мигая, и в его глазах было что-то новое, чего она раньше не видела. Не холодное подозрение агента, а... человеческая, незащищенная боль?—Ты стала какой-то далекой, Анна. В последнее время. Как будто ты физически здесь, но твои мысли... они где-то за миллион километров. Как будто ты не здесь.

Ее сердце сжалось в ледяной ком. Он чувствовал это. Его операторская чуткость, выдрессированная годами работы, улавливала малейшие изменения в ее «сигнатуре». Ее игра была хороша, но не безупречна. Стены, которые она возводила вокруг своего внутреннего мира, были достаточно толсты, чтобы скрыть правду, но не достаточно, чтобы скрыть сам факт их существования.—Просто устаю, Макс. Хлопот много. И с Егоркой, и с работой, и с домом. Ты же знаешь. Иногда хочется просто замереть и ничего не делать.

Он отпил глоток виски, и его лицо скривилось, будто он пил не элитный алкоголь, а полынь.—Я знаю. Прости. Наверное, я и правда слишком много работаю в последнее время. Недостаточно бываю с вами. Недостаточно... вижу тебя.

Он говорил это с такой пронзительной, горькой искренностью, что на мгновение ее сердце дрогнуло, а в глазах потемнело. Неужели монстр, созданный системой, испытывал настоящие угрызения совести? Или это была новая, более изощренная и потому более опасная уловка, игра на потерянных чувствах?

Он поднялся с кресла и подошел к ней. От него пахло алкоголем, дорогим одеколоном и чем-то еще – одиночеством? Отчаянием?—Я люблю тебя, Анна. Ты знаешь это? – спросил он, и его голос сорвался на шепот.

Она смотрела ему в глаза и видела в них не расчетливый блеск агента «Вулкан», а растерянность, страх и боль обычного мужчины, чувствующего, как уходит почва из-под ног. Это было опасно. Опасно, потому что заставляло ее усомниться в его абсолютной черноте, будило в глубине души остатки той самой, настоящей любви, что когда-то, казалось, согревала их дом.

– Я знаю, – прошептала она, и ее собственный голос прозвучал хрипло.

Он обнял ее, прижал к себе с такой силой, будто боялся, что она исчезнет, рассыплется в прах. Его объятия были крепкими, почти отчаянными, в них не было привычной уверенности, лишь страх потери.—Ничего не меняй, ладно? – его горячее дыхание обожгло ее щеку. – Пусть все остается как есть. Все так... как должно быть. Просто и понятно.

Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как ее собственная, выстраданная боль смешивается с чем-то еще – с едкой жалостью? С отголоском той самой, отравленной, но когда-то живой любви? Ее руки повисли плетьми, она не могла заставить себя обнять его в ответ.

– Все так и будет, Макс, – солгала она, глядя в стену поверх его плеча, на тень, отбрасываемую торшером. – Все будет как должно. Как всегда.

Но она знала, что это была наглая, циничная ложь. Все уже изменилось безвозвратно. Она изменилась. И «Лавка Судьбы» с ее будущими ароматными свечами и яростными картинами была тому живым, пульсирующим доказательством. Скоро, очень скоро он об этом узнает. И тогда им обоим, этому странному тандему жертвы и тюремщика, мужа и агента, предстоит сделать свой окончательный, бесповоротный выбор.

Пока она стояла в его объятиях, в ее сознании, без всякой боли, легко и естественно, как вспышка света, мелькнуло короткое, но очень яркое видение. Она увидела его – стоящим в строгом, безоконном кабинете перед генералом Орловым. Его лицо было мертвенно-бледным, скулы напряжены до предела. Орлов что-то кричал, тыча длинным, костлявым пальцем в большой экран, где была ее фотография – та самая, счастливая, со смеющимся Егоркой. И Максим... Максим смотрел на начальника не с привычной покорностью солдата, а с холодной, немой, животной ненавистью.

Видение исчезло так же быстро, как и появилось, оставив после себя не облегчение, а горький, сложный привкус и целое море новых, мучительных вопросов. Что, если он не просто бездушный винтик? Что, если он тоже, по-своему, стал заложником этой системы, ее правил и ее жестокости? Что, если он тоже ищет выход из лабиринта, но не знает как?

Но она не могла, не имела права позволить себе эту мысль. Не сейчас. Слишком велик был риск ошибиться. Слишком многое – жизнь ее сына, свобода ее новых подруг, ее собственная душа – было поставлено на карту в этой опасной игре.

Она медленно, но неуклонно высвободилась из его объятий, чувствуя, как ее тело стало ватным от перенапряжения.—Пойду, проверю Егорку. Послушаю, как он дышит.

Он кивнул, и пока она отступала, его взгляд снова стал непроницаемым, отстраненным, стены агента «Вулкан» опустились, скрывая уязвимого человека. Солдат снова взял верх.—Иди. Я скоро.

Анна вышла из гостиной, чувствуя, как почва под ногами не просто уходит, а превращается в зыбучий песок. Ее мир раскалывался на две неравные, враждующие части, и она балансировала на острейшем лезвии между ними. С одной стороны – ложь, ставшая ее ежедневной реальностью, теплая, удобная и смертельно опасная клетка. С другой – горькая, холодная, разрушительная правда, которая могла все уничтожить.

Но была и третья, новая реальность. «Лавка Судьбы». Ее сестры по дару и по несчастью. Ее пробуждающаяся, дикая сила. И ее сын, ради светлой улыбки которого она была готова на все. Даже на то, чтобы окончательно стать той, кого она сама когда-то боялась, – Сиреной, которая больше не поет для своих хозяев, а своими песнями разбивает их корабли о скалы собственной ярости и воли к свободе.