Текст книги "Пробуждение Оракула (СИ)"

Автор книги: Катерина Пламенная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13. Первый удар

Тишина в «Гнезде» на рассвете была особой, густой и звенящей, как натянутая струна. Ее нарушало лишь мерное, уютное потрескивание дров в печи-голландке, дававшее жизнь всему дому, и ровное, безмятежное дыхание Егорки, спящего в крепких, детских снах. Анна проснулась первой. Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к непривычной симфонии старого сруба – скрипу вековых половиц, утробному гулу ветра в печной трубе, доносящемуся из-под крыши воркованию голубей. Рядом, на отдельном матрасе, спал Максим. Они с ним пока не решались делить одну кровать – между ними лежала целая пропасть, вымощенная ложью, болью и невысказанными словами. Физическая близость казалась кощунством, когда эмоциональный мост был все еще разрушен.

Он спал беспокойно, его сон был полем боя. Лицо подергивалось в такт внутренним схваткам, скулы были напряжены, губы шептали что-то неслышное, обрывочное – то ли приказы, то ли мольбы. Она смотрела на него, на этого человека-загадку, и чувствовала в груди странную, противоречивую алхимию чувств – острую жалость к его изломанности, холодный, справедливый гнев за все пережитые унижения, и – предательски, глубинно – остатки той самой, давней, животной привязанности, которую не смогли окончательно убить даже ложь и предательство. Он был здесь. Он сжег за собой все мосты. Ради них. Ради нее и Егора.

Осторожно, как мать, боящаяся разбудить больного ребенка, она поднялась с матраса, на цыпочках пересекла прохладный пол и вышла в основное помещение. Светлана уже была там. Она сидела за массивным деревянным столом, перед ней стояла глиняная чашка с дымящимся травяным чаем, пахнувшим ромашкой и чабрецом, а в ее тонких, изящных пальцах перебиралась колода старинных, потрепанных временем карт. Это были не карты Таро, а что-то более архаичное, с выцветшими изображениями растений, животных, небесных светил и сложных геометрических символов.

– Доброе утро, – тихо сказала Анна, чтобы не нарушить утреннюю медитативную тишину.—Доброе утро, родная, – Светлана обернулась и улыбнулась своей мягкой, всепонимающей улыбкой, но в глазах у нее читалась напряженная сосредоточенность. – Ночь была неспокойной. Лес полон тревожных шепотов, ветер приносит отголоски далекой погони. Но здесь, внутри наших стен... пока царит мир. Хрупкий, но мир.

– Что это? – Анна кивнула на карты, присаживаясь рядом.—Один из многих инструментов, – Светлана бережно перевернула одну из карт. На ней был изображен гордый, тощий волк, замерший на самом краю темного обрыва и вглядывающийся в бездну. – Я не гадаю на будущее, Анна. Я... настраиваюсь. Как настраивают музыкальный инструмент. Карты, их символизм, помогают сфокусировать намерение, задать вопрос Вселенной. Сегодня нам понадобится вся наша сосредоточенность. Помнишь?

Анна кивнула, чувствуя, как в животе завязывается знакомый холодный узел. Сегодня был день «X». День их первой совместной, сознательной атаки. Попытки не просто заглянуть, а ворваться в самое сердце логова Орлова, в его сознание.

Одна за другой, словно по незримому сигналу, проснулись Елена и Алиса. Завтрак – простая овсяная каша с медом – прошел в почти монастырском, сосредоточенном молчании. Даже Егорка, обычно непоседливый и болтливый, чувствовал витавшее в воздухе напряжение и притих, покорно ковыряя кашу ложкой и украдкой поглядывая на взрослых. Максим, вернувшись с утреннего обхода периметра, помогал Алисе финально проверять спутниковую связь и датчики движения, расставленные по границе участка. Он двигался с присущей ему выверенной, военной эффективностью, но Анна замечала, как его взгляд раз за разом задерживается на ней – проверяя, поддерживая, спрашивая молчаливого разрешения на свое присутствие в этом новом для него качестве.

После завтрака они собрались в гостиной, в самом ее центре. Алиса зажгла несколько толстых восковых свечей, чей трепещущий свет отбрасывал на стены из темных бревен причудливые, пляшущие тени, и приглушила основное освещение. Светлана разложила на большом деревянном столе свою карту с волком на краю обрыва, а также принесла и разложила по окружности несколько пучков засушенных растений – горькую полынь, колючий чертополох и зверобой, чьи желтые цветки казались крошечными солнцами.

– Полынь – чтобы отсечь посторонние влияния и очистить пространство, – тихо пояснила она, словно совершая священнодействие. – Чертополох – для защиты от враждебных вибраций. Зверобой – чтобы усилить нашу внутреннюю силу и ясность. Это не магия, девочки. Это психология. Ароматы и символы помогают мозгу войти в нужное состояние.

Елена принесла свой большой, потрепанный эскизный альбом и несколько угольных карандашей. Ее руки были испачканы черным до локтей, словно она уже провела несколько часов в напряженной работе.—Я буду пытаться фиксировать образы, тени, ощущения. То, что не получится выразить словами. Рука иногда знает больше, чем голова.

Максим и Алиса встали по обе стороны от импровизированного круга, выполняя роль стражей, наблюдателей и якорей, связывающих их с реальностью. Их работа была не менее важна – они должны были вовремя заметить любую внешнюю угрозу и, если что-то пойдет не так внутри круга, мягко вернуть их назад.

– С чего начнем? – спросила Анна, садясь между Светланой и Еленой и чувствуя, как ладони у нее становятся влажными от волнения.

– Со связи, – сказала Светлана, и ее голос зазвучал мелодично и гипнотически. – Мы все, так или иначе, связаны с Сергеем Орловым. Я – через годы принуждения, через нити страха и подавления, что опутали мою жизнь. Елена – через боль прошлых экспериментов, через шрамы, оставленные его системой на ее душе. Ты, Анна, – через Максима, который был его орудием, и через свою уникальную ценность для него как «объекта». Мы используем эту больную, но прочную связь как мост. Закройте глаза. Дышите глубоко и ровно. Вдох... выдох... Ищите внутри себя тот самый клубок, тот холодный узел, который тянется к нему. Не сопротивляйтесь ему. Не боритесь. Просто почувствуйте его. Признайте его существование.

Анна закрыла глаза, откинув голову на спинку стула. Сначала в голове был настоящий хаос – обрывки страха, всплывающие сомнения, яркие, как вспышки, воспоминания о желтой папке, о ледяном взгляде Максима-агента, о собственном унижении. Она мысленно отодвигала их, как занавес, сосредотачиваясь на ритме собственного дыхания. Вдох через нос, наполняя легкие прохладным воздухом... выдох через рот, выпуская вместе с воздухом напряжение... Постепенно внутренний шум начал стихать, уступая место странной, звенящей пустоте. И тогда, в этой тишине, она почувствовала это. Тонкую, холодную, как стальная струна для пианино, нить, уходящую из самого ее нутра куда-то в непроглядную темноту. Она была болезненной, эта нить. Она жгла изнутри, напоминая о своем существовании едва ли не физической болью.

И тут же рядом, в этом общем медитативном пространстве, она ощутила другие, яркие и сильные присутствия. Теплое, шелковистое, переливающееся сияние Светланы. Яркий, яростный, почти необузданный огонь Елены, готовый вырваться наружу и сжечь все на своем пути. И их нити, такие же холодные и болезненные, переплетались с ее собственной, сплетаясь в тугой, прочный канат, уходящий в неизвестность, в самое сердце вражеской крепости.

– Я веду, – прошептал голос Светланы, звучавший теперь не снаружи, а прямо в ее сознании, будто рождаясь в нем самом. – Держитесь за мою нить. Идите за мной. Доверьтесь.

Анна мысленно ухватилась за этот шелковистый, теплый свет и позволила ему вести себя сквозь мглу и хаос. Они двигались по этому канату, как альпинисты по натянутому над пропастью тросу. Обрывки образов, звуков, запахов начали проноситься перед ее внутренним взором с кинематографической четкостью. Кабинет. Большой, полированный до зеркального блеска дубовый стол. Тлеющая сигара в массивной пепельнице. Чья-то рука с обручальным кольцом на безымянном пальце, лежащая на столе... Стоп. У Орлова было обручальное кольцо? Она никогда не думала о нем как о человеке, способном на обычную семейную жизнь. Он был функцией, явлением, силой. Не мужем.

– Он не носит его сейчас, – голос Елены прозвучал в общем пространстве, словно эхо, идущее сквозь время. – Но он хранит. В верхнем, левом ящике своего рабочего стола. Запертом. Это его слабость. Его незаживающая рана. Его боль.

Образ сменился, поплыл, как в калейдоскопе. Молодая женщина с большими, темными и невероятно печальными глазами. Черно-белая фотография в тонкой серебряной рамке. Потом – стерильная белизна больничной палаты. Резкий, тошнотворный запах антисептиков и лекарств. И всепроникающее, гнетущее, разъедающее душу чувство вины. Чувство, которое стало частью самого существа человека.

– Его жена, Татьяна, – голос Светланы был полон странной жалости. – Она умерла. Рак, четвертая стадия. Он считает, что не смог ее защитить, не смог найти лучших врачей, не смог заплатить за чудо вовремя. Он считает себя слабым. И потому люто, патологически ненавидит слабость в других. Видит в ней угрозу.

Они плыли дальше, как призраки, по извилистому течению его памяти, его страхов, его демонов. Анна видела его молодым, на войне, в грязи и крови чеченских или афганских ущелий, принимающим тяжелые, бесчеловечные решения, от которых зависели жизни десятков людей. Видела, как из молодого, идеалистичного, верящего в справедливость офицера он постепенно, год за годом, превращался в того холодного, циничного, безжалостного стратега, которого знала теперь. Видела момент, когда он, окончательно разуверившись в людях, решил взять контроль над хаосом в свои руки, создав свою систему.

– Он верит, что он – пастух, а мир – стадо безумных овец, – прозвучал голос Максима. Он не был частью их круга, но его слова, как казалось, доносились извне, помогая интерпретировать, накладывать логику на хаос видений. – Он видел, что случается, когда сила, дар, талант оказываются в руках неподготовленных, слабых или просто глупых людей. Он создал свою систему контроля, чтобы предотвратить хаос. Но система, как раковая опухоль, поглотила его самого. Он больше не видит людей. Он видит активы, объекты, инструменты.

И тут они наткнулись на него. Не на воспоминание, не на эхо, а на самое ядро. На настоящее. Он сидел в своем кабинете в здании на окраине Москвы, и они всеми фибрами своих душ ощутили его ярость. Горячую, черную, густую, как нефть, поднимающуюся из самых глубин. Он смотрел на большой плазменный экран, где горели их с Максимом фотографии – счастливые, улыбающиеся, с Егоркой на руках. И эта картина счастья, которое он не мог контролировать, вызывала в нем не просто гнев, а животную, почти инстинктивную ярость уничтожения.

– Он знает, что мы вместе, – прошептала Анна, и ее мысленный голос дрогнул от ужаса. – Он знает, что Максим предал его не как агент, а как человек.

– Он не просто знает, – голос Елены прозвучал напряженно, с надрывом. – Он чувствует исходящую от нас угрозу. Не только из-за тебя, Анна, и твоего дара. Из-за нас всех. Из-за нашего объединения. Он боится, что мы станем тем самым неподконтрольным, стихийным хаосом, тем сбоем в программе, который он поклялся уничтожить любой ценой. Мы – олицетворение его самого большого кошмара.

И в этот самый момент, находясь на пике их ментального вторжения, Орлов поднял голову. Он отвел взгляд от экрана и уставился прямо перед собой, в пустоту кабинета. И его взгляд, ледяной, пронзительный, лишенный всякой теплоты, словно уставился прямо на них, сквозь время и пространство, прямо в точку, где находились их сознания.

– Он чувствует нас! – мысленно, но отчаянно крикнула Светлана.

Холодная стальная проволока, связывавшая их с ним, вдруг натянулась до предела, затрещала, словно живая, и... с громким, рвущим душу звуком оборвалась. Их, как щепки, отбросило мощной волной обратно, в реальность комнаты в «Гнезде».

Анна открыла глаза, тяжело и прерывисто дыша, словно только что пробежала марафон. У нее кружилась голова, в висках стучало. Елена сидела, сжимая в побелевшей руке сломанный пополам угольный карандаш, ее лицо было искажено гримасой боли и ярости. Светлана была бледна, как полотно, ее пальцы мелко и беспомощно дрожали, а на стол перед ней упало несколько карт из колоды.

– Что... что это было? – прошептала Анна, с трудом отрывая язык от неба.

– Он... сильнее, чем мы могли предположить, – проговорила Елена, вытирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. – Он не оракул, у него нет нашего дара. Но у него есть... своя, волчья защита. Интуиция хищника-одиночки, доведенная годами опасной работы до абсолютного, животного чутья. Он почувствовал вторжение.

– Но мы кое-что успели увидеть, – Светлана сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и указала на карту волка, лежавшую в центре стола. Она была перевернута. – Его слабость. Его ахиллесова пята. Его жена. Его вина. Это не оправдывает его, но это объясняет. И это... это мы можем использовать.

Максим подошел к ним, его лицо было серьезным и озабоченным.—Вы сказали, он вас почувствовал. Это меняет все. Теперь он знает, что мы не просто прячемся, как испуганные зайцы. Мы представляем для него активную, ментальную угрозу. Мы атаковали его в его же крепости. Он ускорит свои действия. Сделает их более жесткими и беспощадными.

– Тогда и мы ускоримся, – Алиса, до этого молча наблюдавшая, решительно подошла к столу и достала свой защищенный ноутбук. – Я уже начала копать в том направлении, что вы обозначили. Елена, ты сказала – жена, рак. Имя? Точное имя.

– Татьяна, – сразу, без колебаний, ответила Елена, все еще глядя в пустоту, будто читая информацию с невидимого экрана. – Татьяна Владимировна Орлова. Умерла десять лет назад, в декабре. В частной швейцарской клинике «Эвридика» под Цюрихом.

Пальцы Алисы застучали по клавиатуре с поразительной скоростью.—Клиника «Эвридика»... проверяю... да, специализация – онкология, экспериментальные методы лечения. Невероятно дорогое, элитное место. Откуда у военного генерала, даже высокопоставленного, такие деньги? Его официальные доходы, даже с учетом всех надбавок, не покрыли бы и десятой части стоимости лечения там.

– Вот именно, – Максим сел рядом с ней, его взгляд стал аналитическим, цепким. – Орлов всегда вел образ жизни аскета. Никаких яхт, вилл, дорогих автомобилей. Никаких явных признаков нетрудовых доходов. Но лечение жены, особенно на поздней стадии, в такой клинике... это могло стоить целого состояния. Если он нашел способ финансировать это не через официальные, прозрачные каналы...

– ...значит, у него есть свой, очень большой и очень грязный скелет в шкафу, – закончила за него Алиса, и на ее губах появилась тонкая, почти хищная улыбка. – И мы его найдем. Я обожаю рыться в грязном белье сильных мира сего.

–

Пока Алиса и Максим углубились в финансовые дебри и темные уголки офшорного мира, Анна, Елена и Светлана, чувствуя себя выжатыми и опустошенными после сеанса, занялись Егоркой. Они вышли на крыльцо, подставить лица бледному, но уже по-весеннему яркому зимнему солнцу. День был морозным, искристым и ясным. Воздух звенел от холода, а снег слепил глаза, отражая миллионы крошечных бриллиантов. Лес стоял тихий, величественный и безмятежный, словно и не было вовсе никакой угрозы, никакой погони.

Егорка, наконец оказавшись на свободе после долгого сидения в машине и в доме, с визгом восторга носился по глубокому, нетронутому снегу, падал в пушистые сугробы, откуда торчали лишь его красные варежки, и пытался лепить бесформенные снежки. Анна смотрела на него, на его розовые от мороза и восторга щеки, и чувствовала, как тяжелый, давящий камень тревоги на время отпускает ее сердце. Он был здесь. Он был жив, здоров и счастлив. Пока. Это «пока» висело над ней дамокловым мечом.

Она отошла немного в сторону, к огромной, заснеженной ели, чьи ветви склонились до самой земли под тяжестью снежных шапок, и прислонилась лбом к шершавой, холодной коре, пытаясь унять дрожь в коленях. Через несколько мгновений к ней подошла Елена, доставая из кармана свою неизменную самокрутку.

– Ты справилась хорошо, – сказала Елена, закуривая. Ее голос был хриплым от напряжения. – Для первого боевого крещения. Не каждый выдержит прямое столкновение с таким... концентратом тьмы. Даже на ментальном уровне.

– Он не воплощение тьмы, – неожиданно для себя, глядя на ствол дерева, сказала Анна. – Он... трагическая фигура. Сломленный собственной болью и виной человек, который начал ломать других, чтобы не чувствовать себя сломленным.

Елена фыркнула, выпуская струйку едкого дыма в чистый морозный воздух.—Не ищи ему оправданий, детка. Не облагораживай его. Сломленные люди, если у них есть власть, ломают других с удвоенной силой. Он сломал меня, превратил мою жизнь в ад на годы. Он сломал Светлану, заставил ее прятаться за ароматами трав. Он сломал бы и тебя, используя твоего сына. И он сломал десятки других, о которых мы даже не знаем. Понимать его мотивы – это одно. Прощать – совсем другое.

– Я не прощаю, – Анна повернулась к ней, и ее глаза были полны решимости. – Я пытаюсь понять. Потому что, понимая его мотивы, зная его больные точки, мы можем его победить. Не уничтожить физически, а обезвредить. Лишить его власти причинять боль.

– Возможно, ты и права, – Елена докурила самокрутку и раздавила окурок о могучий ствол ели. – Тактически ты права. А как твой муж? Немного доверия появилось? Или все еще видишь агента «Вулкана»?

Анна вздохнула, и ее дыхание превратилось в белое облачко.—Он старается. Искренне старается. И я вижу, что он на нашей стороне всеми фибрами души. Но доверие... оно не возвращается по мановению волшебной палочки. Это как сломанная ваза, которую склеили. Она держит форму, но трещины видны, и ты всегда боишься, что она снова развалится. Каждый раз, когда он на меня смотрит, я помню тот же самый взгляд, но полный лжи. Каждое его прикосновение, даже самое нежное... я помню, что когда-то оно было частью тщательно спланированного задания.

– Это нормально, – Елена неожиданно положила свою сильную, испачканную углем руку ей на плечо. Это был редкий, почти несвойственный ей жест нежности и поддержки. – Прости себя за то, что не можешь простить его сразу. Не кори себя за эту настороженность. Время – лучший лекарь. А пока... пока у вас есть общая, огромная цель. Это тоже своего рода связь. Иногда даже более прочная, чем любовь.

Они помолчали, глядя, как Светлана, смеясь, учит Егорку, как правильно падать на спину, чтобы получился идеальный снежный ангел с расправленными крыльями.

– Что мы будем делать, когда все это закончится? – спросила Анна, глядя на игру сына. – Если мы победим. Если останемся живы и свободны.

Елена улыбнулась, и в ее глазах, обычно таких суровых, мелькнула тень той самой молодой, восторженной, полной надежд художницы, которой она была до того, как система обратила на нее свой взор.—Будем жить. Просто жить. Откроем нашу «Лавку Судьбы» по-настоящему. Без страха, без оглядки. Будем творить. Я – картины. Светлана – свои волшебные свечи и зелья. Ты – свои дизайны. Будем растить твоего мальчика. А может, – она снова посмотрела на Анну с хитринкой, – и других детей. У нас теперь есть семья. Хрупкая, собранная на живую нитку из обломков, странная, но семья. И ее нужно защищать. Не прятать, а защищать.

Вечером того же дня, когда Егорка был уже уложен спать, Алиса огласила первые, ошеломляющие результаты своего цифрового расследования.

– Клиника «Эвридика» принадлежит через цепочку подставных фирм офшорной компании, зарегистрированной на Кайманах, – она показывала на сложную, разветвленную схему, выведенную на экран ее ноутбука. – И что самое интересное, эти же самые фонды, их транзитные счета, фигурируют в нескольких закрытых, но не засекреченных расследованиях о коррупционных схемах в оборонно-промышленном комплексе. Совпадение? Я в совпадения не верю.

– У Орлова есть свой, личный, очень хорошо запрятанный фонд, через который он, по всей видимости, и выводил деньги, – добавил Максим, внося свои коррективы в схему. – Он невероятно осторожен. Следы тщательно заметены. Но оплата лечения жены – это не та сумма, которую легко скрыть. Это должен был быть крупный, единовременный перевод. Должен был остаться след. И мы его нашли.

– Мы нашли его, – Алиса улыбнулась, как рысь, учуявшая добычу. – Один-единственный перевод. Через банк в Лихтенштейне, известный своей закрытостью. За два месяца до официальной даты смерти Татьяны Орловой. Сумма... три миллиона евро.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже Елена перестала водить карандашом по бумаге.—Три миллиона, – прошептала Анна, не веря своим ушам. – Откуда у генерала, даже у такого, как он, три миллиона евро?

– Вот в чем главный вопрос, – сказал Максим, и в его глазах зажегся азарт охотника, напавшего на след. – Его официальные доходы, даже с учетом всех премий и надбавок за секретность, этого не позволяют. Ни тогда, ни сейчас. Значит, деньги нелегальные. Ворованные. Если мы сможем доказать прямую связь между этим переводом и средствами, похищенными из государственного оборонного бюджета... это будет политический, да и просто человеческий конец для Орлова. Даже его высочайшие покровители не смогут и не захотят его защищать. Он станет отработанным материалом.

– Но как это доказать? – спросила Светлана, практично. – Такие схемы создаются годами именно для того, чтобы их нельзя было проследить. Цепочка обрывается.

– Есть один человек, который мог что-то знать или хотя бы слышать, – задумчиво, глядя в огонь печи, сказал Максим. – Артем. Он работал на стыке оперативной деятельности и финансового обеспечения некоторых... неофициальных проектов. Он мог быть на подхвате, мог составлять отчеты, слышать разговоры. Он не был в самой верхушке, но был достаточно близко, чтобы уловить суть.

– Артем? – Анна нахмурилась, чувствуя, как в душе поднимается старая, знакомая волна неприязни и жалости. – Но он же сломлен. Унижен. И он панически боится Орлова. Он сказал мне это.

– Все боятся Орлова, – холодно констатировала Елена. – Но у страха есть и обратная сторона – ярость. Ненависть. Артем его ненавидит. За то, что тот его использовал и выбросил, как использованную тряпку. За Ольгу. За сломанную жизнь. Мы можем использовать эту ненависть.

– Это колоссальный риск, – покачала головой Алиса, ее пальцы сомкнулись на краю стола. – Артем может быть под колпаком. Орлов наверняка дает ему поблажки, но при этом держит на коротком поводке. Любой, даже самый осторожный контакт с ним может нас вывести прямиком к Орлову.

– Тогда нужно действовать не напрямую, а через кого-то, кому он может доверять, – сказал Максим. Он перевел взгляд на Анну, и в его глазах читалась просьба и понимание всей сложности ситуации. – Он доверяет тебе. Ты для него... та самая упущенная возможность, несбывшаяся мечта, светлый призрак из прошлого, которое он разрушил своими же руками. Ты могла бы выйти на связь. Осторожно. Очень осторожно.

Анна почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Снова видеться с Артемом? После всего, что было? После его предательства, его жалкого падения, его исповеди?—Я... я не знаю, Максим. Я не уверена, что смогу. Это слишком...

– Подумай, – мягко, но настойчиво сказал он. – Это может быть наш самый быстрый, если не единственный, шанс докопаться до истины и сокрушить Орлова его же собственным оружием. Его жадностью.

Ночью Анна снова не могла уснуть. Она ворочалась на своем матрасе, ее мозг, разогретый дневными событиями, отказывался отключаться, прокручивая одни и те же картины – лицо Орлова, его ледяной взгляд, схему офшоров, испуганное лицо Артема в прихожей. Она слышала тихие шаги. Максим, видимо, тоже не спал. Он подошел к ее матрасу и присел на корточки рядом, на пол.

– Не спится? – его голос в темноте прозвучал глухо и устало.—Ты как угадал? – она попыталась пошутить, но голос предательски дрогнул, выдав ее состояние.

– Я чувствую, когда ты беспокоишься, – он сказал это просто, без пафоса, как констатацию факта. – Я всегда чувствовал. Даже когда мы играли в счастливую семью. Особенно тогда.

Она повернулась к нему, в темноте различая лишь смутный, мощный силуэт.—Я боюсь, Макс. Боюсь снова ошибиться. Боюсь довериться не тому человеку и все разрушить. Разрушить то, что мы с таким трудом начинаем выстраивать здесь.

– Я знаю, – он протянул руку в темноте и нашел ее руку. Его пальцы, теплые и сильные, сомкнулись вокруг ее холодных пальцев. – И я последний человек на земле, который имеет право давать тебе советы о доверии. Но... послушай свой дар. То самое внутреннее чутье, что привело тебя к Елене и Светлане. Оно тебя не подводило. Оно спасло тебя и Егора. Доверься ему и сейчас. Что оно говорит тебе об Артеме?

Она закрыла глаза, отгоняя логику и страх, и попыталась прислушаться к тому тихому, но настойчивому голосу внутри. Образ Артема всплыл перед ней – не самоуверенного щеголя, а сломленного, жалкого, плачущего в ее прихожей человека. Искреннего в своем отчаянии. Ее дар, ее внутренний компас, не подавал сигналов тревоги, не кричал об опасности. Лишь тихо, как эхо, отзывался грустью и сожалением. И странным, слабым огоньком надежды.

– Хорошо, – прошептала она, ощущая, как принятие решения приносит некое подобие покоя. – Я попробую. Я выйду на связь.

– Я буду рядом, – он сжал ее руку, и в его прикосновении была вся та сила и надежность, что когда-то заставили ее влюбиться. – На каждом шагу. Всегда.

Он не ушел. Он так и остался сидеть на полу рядом с ее матрасом, держа ее руку в своей. И в этой уютной, безопасной темноте, под размеренный аккомпанемент завывания ветра за толстыми стенами, Анна наконец уснула. Ее сны были на удивление спокойными и светлыми. В них она видела их «Лавку Судьбы» – не как ловушку или штаб, а как настоящий, живой магазин, полный света, смеха, запаха воска и трав. Она видела себя за прилавком – свободной, улыбающейся, сильной. Рядом с ней стоял Максим, не агент, а просто муж, и держал на руках смеющегося Егорку. А Елена и Светлана разговаривали с покупателями, и их лица были озарены радостью, а не болью.

Это был всего лишь сон. Мираж. Но он дал ей ту самую каплю надежды и сил, которая была так необходима для нового дня. Для дня, когда они нанесут свой первый, настоящий удар по казавшейся несокрушимой империи Сергея Орлова. Удар, который они нанесут вместе.