Текст книги "Пробуждение Оракула (СИ)"

Автор книги: Катерина Пламенная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10. Исповедь врага, который любит

Ветер злился за окном, не просто раскачивая голые, скрюченные ветки старых кленов, а яростно хлестая ими по стеклам, словно пытаясь прорваться внутрь, в искусственный рай их квартиры. Он завывал в водосточных трубах низким, зловещим басом, и этот звук сливался с нарастающей паникой в душе Анны. Она стояла на кухне, механически помешивая овощной суп для Егорки, и чувствовала, как это завывание становится саундтреком ее внутреннего состояния – хаотичного, порывистого, готового вот-вот сорваться в шторм.

С момента их первой тренировки в заброшенной оранжерее прошло три недели. Три недели жизни по лезвию бритвы. Ее успехи в контроле над даром были, но они давались ценой невероятного напряжения. Она научилась, сосредоточившись до головокружения, получать смутные, размытые ответы на простые, бытовые вопросы: «Успеет ли Егорка с прогулки до дождя?», «Найду ли я свободное такси на этом перекрестке?», «Придет ли Светлана на встречу вовремя?». Это стоило ей приступов мигрени и изматывающей усталости, будто она пробежала марафон, но уже не выбивало из колеи на весь день, не оставляло беспомощной и рыдающей. Она научилась скрывать эти мгновенные уходы в себя, прикрываясь задумчивым или слегка рассеянным видом, что вполне соответствовало образу творческой личности.

Но ее вторая, главная роль – роль идеальной жены Максима – давала все более опасные трещины. Он стал другим. Не просто бдительным, а гипервнимательным. Его опека, ранее ненавязчивая, стала удушающей. Он стал звонить ей по нескольку раз в день, не по делу, а просто «услышать голос», «узнать, как дела». Но за этой показной нежностью скрывался зонд разведчика. Его вопросы, всегда задаваемые мягко, с улыбкой, стали дотошными и детальными: «А что именно ты искала в той антикварной лавке на Петровке? Описывай!», «А кто еще был в кофейне, кроме тебя? Может, знакомые?», «А о чем вы так оживленно беседовали с той художницей, Еленой? Она, кажется, довольно замкнутая». Это не было грубым допросом. Это было тонкое, изощренное ввинчивание лезвия под ногти, попытка выудить малейшую нестыковку в ее легенде.

Он также стал физически более навязчивым. Его прикосновения участились – он постоянно брал ее за руку, поправлял прядь волос, обнимал за талию, проходя мимо. Его объятия перед сном длились дольше, становясь не объятиями любящего мужа, а сковывающими движениями тюремщика, проверяющего, не пытается ли пленник вырваться. Он как будто пытался цементом своей лже-нежности заделать ту невидимую, но ощутимую трещину, что пролегла между ними. И от этого Анне было только хуже. Каждое его прикосновение жгло кожу, каждое ласковое слово отдавалось эхом лжи в ее ушах. Она отвечала ему тем же, но ее улыбки были все более натянутыми, похожими на оскал, а поцелуи – все более короткими и сухими, как ритуальное прикосновение.

Однажды вечером, укладывая Егорку и напевая ему колыбельную, она вдруг почувствовала на себе тяжелый, пристальный взгляд. Она обернулась. Он стоял в дверях детской, опираясь о косяк, и выражение его лица было странным и двойственным – в нем читалась и глубокая, неподдельная грусть, и каменная, неумолимая решимость.

– Мы бываем с тобой так редко, – тихо сказал он, и его голос прозвучал приглушенно, будто из другого измерения. – Как раньше. Помнишь, до Егора? Мы могли уехать на выходные просто так, никуда не торопясь. Может, повторим? В эти выходные? Только мы вдвоем? Мама уже согласилась посидеть с внуком.

Ледяная рука сжала ее сердце, перехватив дыхание. Целые выходные наедине с ним? Сорок восемь часов под его неусыпным, анализирующим контролем, без возможности вырваться к сестрам, без спасительного присутствия Егорки, который был ее главным щитом и оправданием? Это был настоящий кошмар, ловушка, из которой не было выхода.—Я бы с радостью, Макс, правда, но... ты же знаешь, у меня адский дедлайн по проекту «Лофт». И мы с Ирой договорились в субботу поехать на склад за тканями, он только по субботам работает...

– Отмени, – произнес он мягко, но с той стальной-волей, что не оставляла пространства для маневра. Его глаза, казалось, просвечивали ее насквозь. – Проект подождет пару дней. Ира поймет, ты же ее лучшая подруга. Мне это действительно важно. Нам важно.

В его тоне не было просьбы. Это был приказ, замаскированный под заботу. Агент «Вулкан» мягко, но недвусмысленно напоминал объекту «Сирена», кто здесь держит ниточки. Кто хозяин положения.

Она почувствовала слепой, яростный прилив гнева, едва не вырвавшийся наружу, но с силой подавила его, опустив глаза и делая вид, что поправляет одеялко на Егорке.—Хорошо. Как скажешь. Куда ты хочешь поехать?

– Я все уже продумал. Сюрприз, – он улыбнулся своими редкими, красивыми губами, но его глаза оставались серьезными и холодными, как озера в пасмурный день.

Он развернулся и ушел, а Анна осталась стоять над кроваткой сына, сжимая деревянные перила так, что суставы пальцев побелели. Она не могла позволить этому произойти. Это была катастрофа. Ей срочно нужен был железный, непробиваемый предлог. Внезапная болезнь? Но он бы вызвал своего, «проверенного» врача. Срочный вызов от важного заказчика? Он бы проверил звонок. Он проверял все. Его паранойя, ставшая профессией, была ее главным тюремщиком.

В ту ночь она почти не сомкнула глаз. Ее мучили кошмары, в которых она бежала от него по бесконечному, темному лабиринту с колоннами, как в их подъезде, а его голос, то ласковый, то ледяной, эхом разносился по коридорам: «Я люблю тебя, Анна. Ты никуда не денешься. Ты моя». Она просыпалась в холодном поту, сердце колотилось, как птица в клетке.

–

На следующее утро Максим ушел на работу раньше обычного, сославшись на срочное совещание. Егорку отвезли в садик. Анна пыталась заставить себя работать, сесть за планшет, но мысли путались, превращаясь в хаотичный вихрь страха и ярости. Она сидела перед холодным экраном, и четкие линии интерьера, которые она вырисовывала, расплывались в мутные, угрожающие пятна. Отчаяние, старое и знакомое, снова накатывало на нее, грозя вылиться в новый, неконтролируемый приступ дара – прорыв в такое будущее, из которого она не сможет вернуться. Она не могла этого допустить. Она должна была сохранять кристальную ясность ума. Быть сильнее.

И в этот момент ее неожиданное спасение пришло оттуда, откуда она не ждала и вовсе не хотела его видеть.

Резкий, настойчивый, почти истеричный дверной звонок прозвучал, заставив ее вздрогнуть и уронить стилус. Она не ждала никого. Не было назначено доставок, визитов соседей. С предчувствием беды она подошла к глазку, и кровь отхлынула от ее лица.

За дверью стоял Артем.

Но это был не тот ухоженный, самоуверенный Артем, которого она знала. Его дорогое кашемировое пальто было помято и забрызгано грязью, лицо – покрыто щетиной в несколько дней, осунувшееся, с проступающими скулами. Темные, почти фиолетовые круги под глазами говорили о бессонных ночах. Но самое страшное были его глаза – некогда насмешливые, полные дерзкого огня, сейчас они были пустыми, полными такой бездонной, животной тоски, что Анна на мгновение забыла о своей ненависти и почувствовала нечто вроде жалости.

Что ему нужно? Почему он здесь? Это ловушка? Провокация по приказу Орлова? Или... что-то другое?

Она медленно, с скрипящим сердцем, открыла дверь, оставив цепочку.—Артем. Что ты здесь делаешь?

– Анна, – его голос был хриплым, сорванным, с явной нотой надрыва. – Пожалуйста. Умоляю. Мне нужно с тобой поговорить. Всего пять минут. Десять.

– У нас с тобой не может быть ничего общего, тем более разговоров.—Есть! – он схватился за дверной косяк так, что его пальцы побелели от напряжения. – Ради Бога, Анна, ради всего святого! Это не про нас. Это важно. Это касается... твоей безопасности. И твоего сына. Егорки.

Упоминание о сыне, как всегда, пронзило ее насквозь, отключив холодный рассудок и включив материнский инстинкт. Она колебалась. Это все еще могла быть уловка, игра на ее самых больных точках. Но ее дар, та самая внутренняя, натренированная за последние недели чувствительность, молчала, не подавая сигналов тревоги. Она не чувствовала от него лжи или прямой угрозы. Лишь отчаянную, гнетущую, почти физически ощутимую искренность и боль.

С силой, будто отрывая от себя, она захлопнула дверь, с грохотом отстегнула цепочку и снова открыла.—Пять минут. И говори тихо. – Она пропустила его в прихожую, но не предложила пройти дальше, в гостиную. Они остались стоять друг напротив друга на холодном кафеле, как враги, заключившие временное перемирие на нейтральной территории.

– Что случилось? – спросила она, скрестив руки на груди в защитном жесте.

Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то новое – не покаяние и не раскаяние, а какое-то ожесточенное, дошедшее до предела отчаяние.—Ольга... она меня кинула. Обобрала до нитки, до последней копейки. Подчистую. Счета, машину, даже часы, которые отец оставил... все. И скрылась. Кажется, в Таиланд.

Анна промолчала. Она почти не чувствовала того злорадного удовлетворения, которого, как ей казалось, заслуживал этот человек. Была лишь усталость и горькое «я же говорила».

– Но это... это ерунда, цветочки, – он провел рукой по лицу, и она заметила, что его пальцы дрожат. – Главное... главное, что я был полным, законченным, беспросветным идиотом. Я думал, что я такой умный, что я всех надул, что играю в свою игру, а они у меня на крючке. А оказалось, что это они играли мной. Как марионеткой.

«Они». Это слово повисло в воздухе между ними, тяжелое, насыщенное смыслом, как свинцовая туча.

– Кто «они», Артем? – переспросила она, хотя прекрасно знала ответ.

– Те, для кого я работал. Работаю. – Он горько, беззвучно усмехнулся, больше похоже на гримасу. – Ты же нашла папку, да? В кабинете. Я почти уверен. Максим потом чуть с катушек не съехал, у них там была настоящая гроза, все ходили по струнке. Переполох на всю организацию.

Анна почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Он знал. Как черт побери, он мог знать? Она была так осторожна!—Я не знаю, о чем ты. Какая папка?

– Не притворяйся, Анна, ради всего святого, хватит! – его голос сорвался на крик, и он тут же понизил его до страшного шепота, инстинктивно озираясь, будто боялся, что из-за угла уже слушают. – Я видел тебя в тот день, после дурацкого дня рождения. Ты вышла из кабинета, и у тебя было такое лицо... точно такое же, как у меня, когда я наконец все понял про Ольгу. Лицо человека, у которого земля ушла из-под ног. Ты все прочитала. Про объект «Сирена». Про агента «Вулкан». Про меня... про агента «Зефир». Смешно, да? «Зефир».

Услышав его оперативный псевдоним, произнесенный вслух его же устами, она содрогнулась. Так он и правда был одним из них. Не просто связанным, а прямым участником этого ада.

– Зачем ты пришел? – прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло. – Чтобы извиниться? Слишком поздно для извинений, Артем. Слишком.

– Чтобы предупредить тебя! – он сделал резкий шаг к ней, и она инстинктивно отпрянула, прислонившись к стене. – Они не шутят, Анна! Ты не понимаешь, с кем имеешь дело! Орлов... Орлов... он не позволит тебе выйти из-под контроля. Никогда. Ты для него не человек. Ты – актив. Очень ценный, очень хрупкий и очень опасный актив. И если он почувствует, что ты выходишь из повиновения, что твой дар становится неуправляемым или, что еще хуже, направляется против них...

– Что? Что он сделает? – ее собственный шепот стал едва слышным.

– Он заберет у тебя сына, Анна! – выдохнул Артем, и в его широко раскрытых глазах стоял неподдельный, несимулированный ужас. – Он использует Егора, как козырь, чтобы ты пела для него, как та самая сирена! Делала бы то, что он прикажет! Или... или просто изолирует тебя. В такое место, откуда не возвращаются. Какую-нибудь «лабораторию» за колючей проволокой. Я слышал разговоры на эту тему. Ты для них либо инструмент, либо угроза. Третьего не дано. И если ты перестанешь быть удобным инструментом...

Слова Артема падали, как удары молота по наковальне, подтверждая ее самые страшные, самые потаенные кошмары. Но почему? Почему он, предатель, вдруг решил предупредить свою жертву? В чем его интерес?

– Почему ты мне все это рассказываешь? – спросила она, вглядываясь в его изможденное лицо, пытаясь найти в нем ложь. – Разве ты не один из них? Разве твоя верность не присяге?

– Я был! – в его голосе послышались слезы, и он с силой сглотнул. – Я был молодым, глупым, амбициозным идиотом, который верил, что служит великой цели, какой-то высшей справедливости. Контроль над хаосом, стабильность, национальная безопасность... все эти громкие слова. А на деле... на деле это просто грязь, ложь и манипуляции. Но потом... потом я встретил тебя. И мое задание... наблюдать за тобой, втереться в доверие... оно перестало быть просто заданием. Я влюбился в тебя. По-настоящему. Глупо, по-детски, безрассудно.

Он говорил это с такой горькой, неприкрытой страстью, что ей стало не по себе, стало жаль его и одновременно противно.

– Когда Орлов узнал, что я вышел из-под контроля, что мои чувства к тебе настоящие, а не часть легенды... он отстранил меня от операции. Обозвал «ненадежным». Заменил на «Вулкана». На Максима. А потом... потом он подсунул мне Ольгу. Я думал, это шанс начать все заново, забыть тебя. А это был просто еще один способ меня уничтожить, добить, сделать окончательно сломленным и послушным. И теперь... теперь я для них никто. Отстой. Неудачник. Но ты... ты все еще в игре. Ты на передовой. И я не могу... я не могу просто сидеть и смотреть, как они сломают и тебя. Потому что... потому что я до сих пор люблю тебя. И я знаю, что не заслуживаю ни прощения, ни снисхождения. Но я не могу молчать. Не могу.

Он стоял перед ней, сломленный, жалкий, раздавленный системой, которую когда-то боготворил. Но в его глазах, на дне этой тоски, горел последний огонек чего-то настоящего, какой-то искренности, пусть и запоздалой. Ее дар, та самая внутренняя чувствительность, которую она так старательно развивала, тихо, но уверенно подсказывала ей: он говорит правду. Горькую, неудобную, опасную, но правду.

Анна молчала, переваривая его слова, как глотки самого горького лекарства. Картина врага оказалась сложнее, чем она думала. Орлов – бездушный паук в центре паутины. Максим – идеальный солдат, застрявший между долгом и... и чем? А Артем... предатель, который пожалел о содеянном и пытался искупить вину, пусть и таким запоздалым и нелепым способом.

– Что мне делать? – спросила она, и ее голос прозвучал беспомощно, по-детски. Впервые за долгое время она позволила себе эту слабость.

– Беги, – прошептал он, наклонясь к ней. – Пока не поздно. Возьми сына и исчезни. Сотрись. У меня есть деньги... не все Ольга успела забрать. Я могу помочь. Дам наличные, подскажу каналы...

– Нет, – резко, почти отрывисто ответила она. – Бегство – это первое, что они от меня ожидают. Они просчитали все маршруты, все варианты. У них на нас всех досье толщиной с телефонную книгу. Они найдут нас. И тогда Егорке точно не поздоровится. Они используют его против меня, и я буду плясать под их дудку до конца жизни.

– Тогда... тогда играй, – он посмотрел на нее с новым, неожиданным уважением. – Играй по их правилам. Но будь умнее их. На два шага впереди. Ты сильнее, чем кажешься, Анна. Я это всегда знал. Я чувствовал это в тебе какую-то сталь. Максим... он не монстр. Он просто солдат, воспитанный системой. Но он выбрал свою сторону. Помни это. Не доверяй ему. Ни на секунду.

В этот момент раздался четкий, властный звук ключа в замке. Они оба вздрогнули, как преступники на месте преступления. Дверь плавно открылась, и на пороге, заслонив собой серый свет подъезда, появился Максим.

Картина, которая предстала его глазам, была более чем красноречивой: его жена и его бывший коллега, стоящие в тесной прихожей в паре шагов друг от друга, с бледными, взволнованными лицами, в воздухе витала напряженная, густая тишина только что прерванного важного разговора.

На лице Максима не дрогнул ни один мускул, он не изменился в лице. Но атмосфера в прихожей мгновенно сгустилась, стала тяжелой и ледяной, будто включили мощный кондиционер. Его серые глаза, холодные и чистые, как горный лед, медленно, с невероятным самообладанием перевели взгляд с Артема на Анну.

– Артем, – произнес он ровным, абсолютно безразличным, почти бюрократическим тоном. – Каким ветром занесло? Думал, ты в более теплых краях.

Артем выпрямился, стараясь вернуть себе хоть тень былой бравады и уверенности, но получалось это плохо.—Максим. Я... заходил по старой памяти. Хотел извиниться перед Анной. За все.

– Извинения приняты? – Максим посмотрел на Анну, и его взгляд был подобен сканеру, считывающему малейшую микромимику.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

– Тогда, думаю, на этом миссия выполнена, – Максим отступил от двери, делая элегантный жест рукой, приглашающий выйти. Его жест был безупречно вежливым, но не допускающим ни малейших возражений. Это был приказ, облаченный в форму учтивости.

Артем бросил на Анну последний, полный немого отчаяния и предупреждения взгляд и, понурив голову, вышел в подъезд. Максим мягко, но твердо закрыл за ним дверь. Тихий, но окончательный щелчок замка прозвучал для Анны как приговор.

Он повернулся к ней. Молчание затягивалось, становясь невыносимым, давящим. Он снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, его движения были выверенными и спокойными, что пугало еще больше.

– Он тебе все рассказал? – наконец спросил Максим. Его голос был тихим, но в каждой ноте слышалась закаленная сталь.

И тут в Анне что-то прорвалось. Все ее страхи, вся накопленная за месяцы боль, вся ярость от осознания собственного унижения вырвались наружу, сметая осторожность и расчет.—Что именно, Максим? – ее голос зазвенел, сорвавшись на высокую, истеричную ноту. – Что я – объект «Сирена»? Что ты – агент «Вулкан»? Что мой сын, наш сын – всего лишь рычаг давления? Что ты все это время лгал мне? Притворялся, что любишь меня? Что наша семья, наш брак, наша общая жизнь – это просто... задание? Операция? Отчет для твоего драгоценного начальства?

Она кричала, и слезы, наконец, хлынули по ее лицу, горячие и соленые. Она не могла больше сдерживаться. Маска была сорвана, игра в добрую жену закончена.

Он стоял, не двигаясь, как скала, и слушал. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз, казалось, шевельнулась какая-то тень. Когда она закончила, тяжело дыша и вытирая ладонью слезы, он медленно, не спеша подошел к ней.

– Да, – сказал он просто, без оправданий и уверток. – Все это правда. Вначале все так и было.

– «Вначале»? – она фыркнула сквозь слезы, и ее смех прозвучал горько и неуместно. – А что изменилось, Максим? Когда именно твоя ложь, твоя великая миссия, превратилась в правду? Укажи мне дату! Когда мы поженились? Когда ты впервые сказал мне «люблю» и в отчете написал «эмоциональная привязка объекта укреплена»? Когда у нас родился сын? Или может, прямо сейчас, когда ты смотришь на меня и видишь не «Сирену», не «объект», а женщину, которую ты предал и которую теперь пытаешься удержать в клетке из страха и лжи?

Он схватил ее за плечи. Его пальцы, сильные и цепкие, впились в ее кожу с такой силой, что она вскрикнула от боли.—Ты ничего не понимаешь, Анна! – его голос сорвался, и в нем впервые зазвучали неподдельные, дикие эмоции – ярость, страх и отчаяние. – Я не могу просто так выйти из игры! Взять и сказать «все, я ухожу»! Орлов... он не прощает слабости. Он не прощает предательства. Если я дам тебе уйти, если я перестану контролировать ситуацию, если он заподозрит, что я вышел из-под контроля, он уничтожит нас обоих! И Егора заберет! Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы наш сын рос в казенном учреждении, а мы с тобой сгнили бы в каких-нибудь бетонных камерах? Ты этого хочешь?

– А что ты предлагаешь? – вырвалось у нее, и она попыталась вырваться, но его хватка была железной. – Продолжать жить в этой пыточной камере, притворяясь счастливой семьей? Целовать тебя, зная, что каждое мое слово, каждый вздох – это потенциальный отчет для твоего начальства? Смотреть, как растет мой сын, и знать, что он – заложник, пешка в этой грязной игре? Это твой идеал семьи, Максим? Тюрьма с обоюдным наблюдением?

– Я защищаю тебя! – его голос грохнул, как удар грома, заставляя ее вздрогнуть. – Я единственный, кто стоит между тобой и полным, тотальным уничтожением! Да, это ложь! Да, это дерьмо! Но это единственный способ сохранить тебя в живых, сохранить видимость нормальности для Егора! Ты думаешь, у меня есть выбор? Ты думаешь, я не мечтал все рассказать тебе, все бросить и уехать куда глаза глядят?

– Выбор есть всегда! – крикнула она ему в лицо, наконец вырвавшись из его хватки и отступив на шаг. – Ты мог сказать мне правду тогда, в самом начале! Ты мог довериться мне, а не строить из себя идеального мужа! Но ты выбрал ложь. Ты построил эту... эту прекрасную, уютную видимость семьи, чтобы держать меня в клетке! И знаешь что? Мне жаль тебя, Максим. Искренне жаль. Потому что ты в своей клетке тоже. Только твоя клетка – это твоя верность системе, твой долг, твоя присяга этой машине, которая использует тебя так же, как и меня! Ты такой же раб, как и я!

Она повернулась и почти побежала в спальню, захлопнув дверь так, что задрожали стены. Она упала на кровать, вцепилась лицом в подушку и зарыдала, давясь слезами и сдерживая крик. Все было кончено. Окончательно и бесповоротно. Маски сорваны, карты раскрыты. Игра в счастливую семью закончилась.

Она не знала, что стоит по ту сторону двери. Максим остался в прихожей, прислонившись лбом к холодной, гладкой поверхности стены. Его лицо исказила гримаса боли и бессилия. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и его плечи задрожали от сдерживаемых рыданий.

Он сказал ей правду. Но не всю. Самую удобную для нее и самую безопасную для него часть правды. Он не сказал, что уже почти полгода тайно саботирует приказы Орлова. Что он стирает или смягчает самые опасные отчеты о ее растущей активности. Что он анонимными, шифрованными каналами предупреждал Елену и Светлану о приближающихся плановых проверках. Он не сказал, что его любовь к ней давно перестала быть частью задания. Она стала его проклятием и его единственным спасением, светом в том кромешном аду, в котором он жил.

Но он не мог ей этого сказать. Никогда. Потому что если она узнает, что у него есть слабость, что он не безупречный солдат, она попытается надавить на эту слабость, использовать ее. А это приведет к мгновенной катастрофе. Орлов, с его паутинной сетью слежки, не потерпит и тени предательства. Он должен был оставаться для нее монстром. Ее тюремщиком. Ее главной угрозой. Это была единственная роль, которая могла уберечь их всех от немедленного уничтожения. Пока. Пока он искал выход из тупика, в который сам же и загнал себя.

В спальне Анна утирала слезы. Ее тело била мелкая дрожь, но отчаяние постепенно начало сменяться новой, холодной, кристальной яростью. Он признался. Во всем. Прямо, без экивоков. Теперь она знала наверняка. Не было никаких сомнений, никаких «а вдруг», никакой призрачной надежды на его искренность.

Она подошла к окну и посмотрела на серое, низкое, давящее небо. Где-то там, в этом городе, был Артем, сломленный, но сказавший ей горькую правду. Где-то там были Елена и Светлана, ее сестры по дару и по несчастью, ее единственные союзники. И где-то там, в старом арбатском переулке, была «Лавка Судьбы» – ее единственный шанс не на спасение, а на сопротивление.

Она достала свой старый, «чистый» телефон, купленный за наличные и не привязанный к ней, и отправила Светлане заранее оговоренное сообщение: «Нужна встреча. Срочно. Все раскрылось. Стены рухнули».

Ответ пришел почти мгновенно, будто ее ждали: «Знаю. Чувствую. От тебя идет черная нить, перетянутая в узел. Будь готова. За тобой заедут через час. Говорим с Еленой и Алисой. План «Буря» в действии. Держись, сестра».

Анна выключила телефон, вынула батарейку и спрятала его на дно сумки. План «Буря». Их крайняя, отчаянная мера на случай полного провала и раскрытия. Полная мобилизация всех сил и ресурсов. Они знали, знали с самого начала, что этот день может наступить.

Она начала быстро, почти автоматически собирать тревожную сумку, приготовленную неделю назад. Только самое необходимое для себя и Егорки. Документы, паспорта, заграничные паспорта, которые она тайком оформила полгода назад. Все наличные, что были. Смену теплой одежды. Аптечку. Она должна была действовать быстро. Она должна была забрать сына из садика до того, как Максим или кто-то из его людей успеет отдать приказ его изолировать.

Война была объявлена. Тихая, подпольная, но война. И Анна больше не была беззащичным объектом наблюдения. Она была Сиреной. И она была готова петь свою собственную, яростную песню. Песню мести и освобождения. И пусть корабли ее врагов разобьются о скалы ее воли.