Текст книги "Пробуждение Оракула (СИ)"

Автор книги: Катерина Пламенная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16. Когда рассеялся дым

Тишина, наступившая после отбоя, была оглушительной. Она не была мирной; она была звенящей, напряженной, как струна, готовая лопнуть. В ушах еще стоял гул выстрелов, в ноздрях – едкий запах пороха, гари и крови, а перед глазами – ярко-алый цвет на белоснежном покрове. Ад, растянувшийся на несколько часов, закончился. Но его эхо еще долго будет преследовать каждого, кто находился в «Гнезде».

Первые часы после штурма стали сюрреалистичным переходом от хаоса к бюрократическому порядку. Сирены скорой помощи и полицейских машин, подъехавших по сигналу Алисы, разрезали морозную ночь, их мигающие синие огни окрашивали искалеченный пулями фасад дома в тревожные, инопланетные тона. Санитары в ярких комбинезонах, осторожно ступая по хрустящему, испачканному кровью снегу, вызывали странное чувство нереальности. Казалось, что сама природа, эта древняя, спокойная русская зима, не могла принять эту жестокость, эту чужеродную рану на своем теле.

Анна стояла, завернутая в аварийное одеяло, которое ей накинул один из парамедиков, и смотрела, как на носилках уносят Артема. Его лицо было цвета мела, веки сомкнуты. Из-под временной повязки на плече проступало алое пятно.

–Он выживет? – тихо, почти беззвучно, спросила она у санитара.

–Потерял много крови, но рана некритичная. Сейчас все зависит от него, – коротко бросил тот, торопливо неся носилки к машине.

Рядом, на крыльце, другая драма. Елена, бледная, но не сломленная, сжимала зубы, пока врач накладывал ей временную повязку на плечо. Пуля, срикошетив от разбитого ноутбука, не только повредила сухожилие, но и оставила глубокую рваную рану.

–Чертова техника, – сквозь стиснутые зубы прошипела она, глядя на осколки своего устройства, валявшиеся на ступенях. – Дорогущую картину купить можно, а я с этим хламом на фронт полезла.

Светлана,опустившись на колени рядом, держала ее за свободную руку, беззвучно шепча слова утешения, ее собственное лицо было мокрым от слез, но взгляд – твердым. Она выстояла. Они все выстояли.

Максим, сбросив с себя маску бойца, теперь был капитаном Волковым, офицером, взявшим на себя командование на месте происшествия. Он отдавал короткие, четкие распоряжения полицейским, указывая на пленных солдат Орлова, которые сидели на снегу с руками за головой, под присмотром вооруженных стражей порядка. Его авторитет, подкрепленный только что продемонстрированной силой воли и правдой, которая теперь была на его стороне, не вызывал сомнений. Он подошел к машине, куда грузили тело поверженного генерала. Орлов был без сознания, его лицо, искаженное гримасой ярости, теперь выглядело просто старым и изможденным. Максим на секунду задержал на нем взгляд, и в его глазах не было торжества – лишь бесконечная усталость и какая-то странная, горькая жалость. Он кивнул конвоирам: «Обеспечьте ему медицинскую помощь. Он должен предстать перед судом».

Подойдя к Анне, он молча обнял ее за плечи. Она прижалась к его груди, и ее тело содрогнулось от подавленных рыданий. Весь накопленный за месяцы страх, вся боль, вся ярость вырвались наружу в этом беззвучном плаче.

–Все кончено, – прошептал он, целуя ее в макушку. Его губы были холодными. – Все позади. Мы живем.

Но это была лишь первая, самая короткая фаза затянувшейся развязки.

–

Первые дни после штурма слились в одно сплошное, муторное полотно из допросов, больничных коридоров и нервного ожидания. Мир за стенами леса, который они так яростно защищали, обрушился на них со всей своей бюрократической тяжестью. Они были не просто выжившими; они были главными свидетелями и участниками грандиозного скандала, который всколыхнул все высшие эшелоны власти.

Их разлучили. Максима и Анну допрашивали отдельно. Сначала – растерянные, но старающиеся сохранить вид серьезности следователи из районного отдела. Потом – прибывшая из Москвы специальная комиссия Генеральной прокуратуры, состоящая из людей с каменными лицами и пронзительными, буравящими взглядами. Орлов был слишком крупной фигурой, чтобы его падение прошло тихо и незаметно. Слишком многое было в него вложено, слишком многие были обязаны, слишком многие боялись.

Анна, следуя четкому, заранее отрепетированному сценарию, который им с Алисой помог составить нанятый адвокат (молодая, но невероятно острая на язык женщина по имени Кира, которая, казалось, получала садистское удовольствие, ловя следователей на слове), говорила только о себе. Она выстраивала образ жертвы, доведенной до отчаяния. Она рассказывала о вербовке, о круглосуточном наблюдении, о психологическом давлении, о шантаже. Она не упоминала о своем даре, представляя все как личную, иррациональную месть Орлова за то, что она, простая женщина, посмела перейти дорогу, посмела не подчиняться. Она говорила о Максиме как о заложнике системы, который, рискуя всем, пошел против своего командира, чтобы спасти ее.

Максим, как действующий офицер, давал показания иначе. Его тон был сухим, аналитическим, как рапорт. Он говорил о коррупционных схемах, о превышении служебных полномочий, о создании незаконной сети наблюдения и шантажа. Он предоставлял факты, цифры, цепочки переводов, которые вели в офшоры и на частные счета, привязанные к лечению жены Орлова. Он был холоден и корректен, но когда речь заходила о штурме «Гнезда», о применении силы против гражданских, включая ребенка, его голос срывался, обнажая ту самую сырую, неприкрытую ярость, что кипела в нем.

Их истории, несмотря на разность тональности, идеально сходились, как шестеренки в отлаженном механизме. Их подкрепляли те самые документы с флешки Артема, которые Алиса в нужный момент обнародовала и которые теперь стали главным вещественным доказательством по делу №... Делу, которое уже получило в СМИ неофициальное название «Дело Генерала-Призрака».

Орлов, находясь под стражей в спецблоке, сначала пытался давить и угрожать, используя старые связи. Но почва уходила у него из-под ног с катастрофической скоростью. Когда против него выступили его же собственные солдаты, видевшие сцену с ранением безоружного Артема и выстрел в Елену, его позиция окончательно рухнула. Его отстранили от всех должностей, лишили звания и всех государственных наград, и заключили в СИЗО в ожидании суда, который обещал быть скорым и показательным.

–

Пока крутились жернова правосудия, их маленький, искалеченный мирок пытался зализать раны. Артема и Елену доставили в одну из лучших московских клиников, известную своей травматологией и пластической хирургией. Алиса, не считая денег, обеспечила им палаты повышенной комфортности и лучших специалистов.

Анна навестила их на третий день. В палате у Артема пахло антисептиком и тишиной. Он лежал, прикованный к капельнице, и смотрел в потолок. Его плечо было забинтовано, лицо осунулось, но самое страшное были его глаза – пустые, потухшие, в которых не осталось ни тени того язвительного цинизма, что был его защитой.

–Артем, – тихо позвала она, подходя к кровати.

Он медленно перевел на нее взгляд,и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд.

–Анна... Я... прости.

–Тебе не за что просить прощения, – она села на край кровати и взяла его здоровую руку. Его пальцы были холодными и безжизненными. – Ты спас нас. Твой сигнал, твоя флешка... Это был наш единственный шанс.

–Я привел их к вам, – прошептал он, отвернувшись к стене. – Он... он нашел меня через старые каналы. Сказал, что если я не помогу выманить Макса, он убьет мою сестру. Я знал, что это ложь, знал, что он ее уже нашел... но я испугался. Я всегда всего боюсь.

–Ты не испугался в самый важный момент, – настаивала Анна. – Ты выбрал сторону. И это требовало огромной храбрости. Большей, чем у любого из тех солдат.

Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза.

–Что теперь будет со мной?

–Теперь ты будешь жить, Артем. Свободным человеком. Мы все будем.

Палата Елены была полна ее энергии, несмотря на боль и лекарства. Она сидела, подпертая подушками, и одной рукой набрасывала эскиз в блокноте. На столе стояла огромная корзина фруктов от Алисы.

–А, гостья к нам пожаловала! – крикнула она, увидев Анну. Ее голос был немного хриплым от боли, но ирония в нем звучала все так же ярко. – Заходи, полюбуйся на калеку. Говорят, кисть теперь будет как у тряпичной куклы. Новая техника рисования. Назову ее... «постимпрессионизм под обезболивающими».

–Елена, не говори так, – взмолилась Анна, подходя и видя сложную конструкцию из шин и бинтов на ее правом плече.

–А что? Правда глаза колет. Зато левой рукой научилась держать вилку. Прогресс налицо. Как Егорка?

–Держится. Спрашивает про тетю Лену.

На мгновение маска цинизма спала с лица Елены,и Анна увидела в ее глазах неподдельную нежность.

–Передай пацану, что его тетка скоро придет и нарисует ему дракона размером со стену. Одной левой. Будет уникально.

Светлана, не получившая физических травм, стала тем цементом, что скреплял их рассыпавшийся мир. Она взяла на себя помощь в заботе о Егорке, чья психика получила тяжелейший удар. Мальчик замкнулся, начал заикаться, по ночам его мучили кошмары. Анна окружила его всепоглощающей заботой, не спав порой от ночных вскрикиваний. Светлана часами сидела с ним, читала сказки, проводила сеансы легкой медитации, пытаясь очистить его ауру от скверны, которую принесло с собой то страшное утро. Она же, вместе с Алисой, занималась организацией их временного жилья, пока их собственная квартира оставалась местом преступления.

Алиса использовала все свои цифровые и человеческие связи, чтобы обеспечить им не только безопасность, но и легальное прикрытие. Идея с «Лавкой Судьбы» из мечты превратилась в стратегическую необходимость. Пока Анна и Максим давали показания, Алиса в срочном порядке оформила юридическое лицо, зарегистрировала торговую марку и, используя старые, не связанные с ее основной деятельностью каналы, сняла и отремонтировала то небольшое помещение в одном из переулков старого Арбата. Она прописала там всех – Максима, Анну, Елену, Светлану, даже Артема, обеспечив им легальный адрес и видимость законопослушной, творческой деятельности.

–

Через две недели, когда основные следственные действия были завершены и печать с их квартиры сняли, им разрешили вернуться домой. Возвращение было странным и горьким, похожим на вскрытие старой, незажившей раны.

Они стояли на пороге. Дверь, которую когда-то взламывали люди Орлова, теперь была новая, но от этого не становилось легче. Воздух в прихожей был спертым и чужим, пах пылью и остывшей жизнью. Все вещи были на своих местах, но ничто не стояло так, как они привыкли. Следы грубого обыска виднелись повсюду – сдвинутая мебель, вскрытый сейф в кабинете Максима, пустые полки, где когда-то лежали их семейные альбомы (их, видимо, забрали как «вещдоки»).

Егорка, войдя в свою комнату, замер на пороге. Его игрушки лежали в беспорядке, любимый плюшевый медведь валялся на полу. Мальчик расплакался, вырвался из рук Анны и забился в самый темный угол большого платяного шкафа, отказываясь выходить.

–Я боюсь, мама! Я не хочу тут! – рыдал он, его маленькое тело содрогалось от спазмов.

Анна опустилась на пол рядом со шкафом и,не пытаясь его вытащить, просто начала тихо говорить. Говорить о том, что плохие люди ушли и больше не вернутся. Что папа их всех победил. Что они снова дома. Она просидела так почти час, пока рыдания не стихли и уставший от страха и слез Егорка не уснул прямо на полу, среди висящей одежды.

Максим стоял в дверях в детскую, и на его лице было написано такое глухое, безысходное отчаяние и чувство вины, что Анне захотелось подойти и обнять его, чтобы утешить. Но она не могла. Слишком многое стояло между ними – не только его ложь, но и ее собственная боль, ее страх, ее неспособность забыть образ «Вулкана», который методично разрушал ее жизнь.

Их совместная жизнь в этих четырех стенах, которые были свидетелями и их безоблачного счастья, и самой чудовищной лжи, стала новым, молчаливым испытанием. Они ходили по квартире, как призраки, двигаясь по разным, не пересекающимся орбитам. Они научились слышать шаги друг друга и подстраиваться, чтобы избежать встречи в коридоре. Ночью Анна спала с Егоркой в детской, укладываясь рядом с ним на узкой кровати, а Максим – в гостиной на жестком диване, уставившись в потолок.

Их общение свелось к обмену короткими, необходимыми фразами, как у двух соседей по коммуналке:

«Завтра в восемь заберу Егорку из садика».

«Счет за электричество пришел».

«В холодильнике кончилось молоко».

Эта ледяная стена недоверия была, возможно, тяжелее, чем прямой конфликт. Конфликт – это жар, огонь, который можно потушить. А это была вечная мерзлота, медленно проникающая в самое нутро.

Перелом наступил спустя неделю такого сосуществования. Анна не выдержала. Ее нервы, и без того натянутые как струны, готовы были лопнуть от этой тишины, от этого хождения по кругу. Егорка наконец-то начал по ночам оставаться в своей кровати один, и Анна вернулась в свою спальню. Но спать она не могла. Она лежала и слушала, как в гостиной ворочается Максим.

Она встала, накинула халат и вышла. Он сидел на диване, уставившись в выключенный телевизор, его лицо в свете уличных фонарей выглядело изможденным и постаревшим.

–Мы не можем так продолжать, Макс, – сказала она, и ее голос прозвучал хрипло от невысказанных слов.

Он вздрогнул, словно его ударили током, и медленно повернул к ней голову.

–Я знаю, – его ответ был тихим, полным капитуляции.

– Что мы будем делать?

–Я не знаю, – честно признался он, опуская голову. – Я каждый день просыпаюсь и думаю, как заслужить твое прощение. Как повернуть время вспять. И понимаю, что это невозможно. Некоторые вещи нельзя простить. Некоторые раны не заживают бесследно.

– А ты не просил прощения, – тихо, но четко сказала она. – Ты просто... был рядом. Все эти недели. Дрался за нас в лесу. Рисковал жизнью. Молча терпел все эти допросы. Молча лежал на этом диване.

– Потому что это единственное, что я могу сделать! – его голос внезапно сорвался, в нем прорвалась вся накопленная боль. – Любить тебя и защищать. Даже если ты никогда не сможешь полюбить меня снова. Даже если ты будешь смотреть на меня и видеть только агента «Вулкана». Я буду стоять на этом рубеже. Потому что другой жизни у меня нет. Потому что ты и Егорка – это все, что у меня есть.

Она села в кресло напротив него, обняв себя за плечи. В комнате было прохладно.

–Я не знаю, что я чувствую, Макс. Искренне не знаю. Иногда я смотрю на тебя, когда ты играешь с Егоркой или пытаешься что-то починить на кухне, и я вижу того мужчину, который когда-то чинил мой ноутбук в кафе. Который учил меня стрелять в тире, смеясь над моей неуклюжестью. Который смотрел на меня так, как будто я – единственная женщина на свете. А иногда... особенно ночью... мне кажется, что я просыпаюсь, а рядом со мной в постели лежит незнакомец. Человек, который годами вел двойную жизнь, который мог в любой момент... И мне становится так страшно, что я готова бежать. И я чувствую себя сумасшедшей.

– Ты не сходишь с ума, – он горько улыбнулся, и в этой улыбке была бездна печали. – Ты просто видишь меня всего. И хорошего, и плохого. Ложь и правду. Агента и мужа. Я не прошу тебя это забыть. Это было бы неправильно и... недостойно тебя. Я просто прошу... дай мне шанс. Не простить. Просто дай мне шанс показать, кем я хочу быть. Отныне. Каждый день. Для тебя. Для нашего сына.

Она молча смотрела на него, и впервые за долгие недели позволила себе не копаться в прошлом, не пережевывать старую боль, а посмотреть в будущее. Одинокое будущее без него? Будущее, в котором она одна будет растить травмированного ребенка, опираясь лишь на помощь друзей? Или будущее, в котором есть этот сильный, сложный, совершавший чудовищные ошибки, но бесконечно преданный им с Егоркой человек? Человек, который, как и она, прошел через ад и вышел из него сломанным, но не сломленным.

Они были двумя половинками разбитого сосуда. Можно было попытаться склеить его, и он стал бы целым, но швы всегда были бы видны. А можно было оставить осколки и пытаться жить с дырой внутри. Но она помнила его объятия в снегу. Помнила, как он стоял перед дулом пистолета Орлова. Помнила, как его голос, полный веры в нее, вел ее через лабиринт вероятностей.

– Давай начнем заново, – прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим. – Не с чистого листа. Слишком много написано на старом. Слишком много крови и слез. Но... давай попробуем перевернуть страницу. Вместе. Не сразу. Не сегодня. Но... попробуем.

Он смотрел на нее, и в его глазах, помимо усталости и боли, зародилась надежда. Такая хрупкая, такая незащищенная, что она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть ее.

–Я сделаю все, Анна. Все, что в человеческих силах. Я буду тем, кем ты захочешь меня видеть. Я буду носить камни, если понадобится. Только дай мне этот шанс. Я сделаю так, чтобы ты никогда не пожалела об этом решении.

Это не было мгновенным примирением. Не было страстных объятий и поцелуев, стирающих все грехи. Это было началом долгой, трудной, кропотливой работы. Работы по восстановлению не дома – его стены можно было починить, – а доверия. Того самого хрупкого хрусталя, что был разбит вдребезги.

Они начали с малого. С совместных завтраков. Сначала это были неловкие трапезы под аккомпанемент звoнa ложек о тарелки. Потом они начали обсуждать планы на день. С прогулок втроем с Егоркой в ближайшем парке. Мальчик, видя их вместе, понемногу начал оттаивать. Его заикание стало реже, по ночам он просыпался уже не так часто. С разговоров по вечерам, когда Егорка уже спал. Они сознательно не касались прошлого. Они не вспоминали ни Орлова, ни «Вулкан», ни слежку. Они говорили о будущем. О «Лавке Судьбы». О том, как идет реабилитация у Елены. О том, как Артем, выписавшись из больницы, уехал к сестре в другой город, чтобы прийти в себя. О том, каким человеком они хотят видеть Егорку. О книгах, о фильмах, о простых, бытовых вещах, которые когда-то составляли ткань их нормальной жизни.

Максим официально уволился из органов. Официальная формулировка – «по состоянию здоровья». Неофициально – и он, и система понимали, что пути назад нет. Ни он не мог доверять системе, которая породила Орлова, ни система не могла доверять ему, взбунтовавшемуся солдату. Он использовал свои выходные пособия и все сбережения, чтобы стать полноправным соучредителем «Лавки Судьбы». И оказалось, что его аналитический ум, умение планировать, распределять ресурсы и работать с людьми были как нельзя кстати в запуске небольшого, но амбициозного бизнеса. Он занимался всем, что было не под силу творческим натурам Анны и Елены – договорами, закупками материалов, рекламой, общением с чиновниками.

И понемногу, день за днем, лед тронулся. Анна ловила себя на том, что за завтраком она улыбается его неуклюжей шутке. Что вечером, слушая, как он рассказывает о проблемах с поставкой редкой породы дерева для рам, она думает не о «Вулкане», а о своем муже, с энтузиазмом погрузившемся в новое дело. Она видела, как он с невероятным терпением учится отличать акрил от масла, как он гордится, когда ему удается выгодно поторговаться с поставщиком.

Он не пытался быть идеальным. Он был просто... настоящим. И в этой подлинности, в этой ежедневной, трудной работе по строительству чего-то нового вместе, таяла ее обида. Она понимала, что прощение – это не однократный акт, а процесс. И она была готова в нем участвовать.

–

Открытие «Лавки Судьбы» стало для них не просто запуском бизнеса, а настоящим актом символического возрождения. Это был тихий, камерный праздник, на который не пригласили никого извне. Только свои. Их маленькая, искалеченная, но не сломленная семья.

Помещение на Арбате оказалось уютным гнездышком с низкими сводчатыми потолками, кирпичными стенами и огромным окном, выходящим в тихий, мощеный дворик. Алиса, исполняющая обязанности директора и главного бухгалтера, превратила его в пространство, которое было именно таким, каким его представляла Анна, – теплым, живым, наполненным светом и творческой энергией.

В главном зале на стенах развесили картины. Доминировали работы Елены – ее яркие, экспрессивные полотна, полные жизни и внутренней силы. И среди них, на самом видном месте, висела та самая картина – «Пробуждение». Теперь она воспринималась не как пророчество, а как свершившийся факт, как символ их общего воскресения из пепла. Рядом висели более нежные, тонкие работы Анны – ее эскизы, ее попытки передать на бумаге те самые «нити судьбы», что она видела. Были и картины других художников, которых Елена уговорила выставиться – ее друзья, талантливые и непризнанные.

На дубовых полках, которые собственноручно собирал Максим, Светлана расставила свои свечи ручной работы в стеклянных подсвечниках, саше с травами, которые она собирала и сушила еще в «Гнезде», и странные, красивые камни, подобранные по энергетике. В воздухе витал сложный, уютный аромат – воск, корица, сушеная лаванда, скипидар и свежемолотый кофе.

Елена, несмотря на то, что рука все еще была в фиксирующей повязке, настояла на том, чтобы присутствовать. Она восседала в большом кресле-качалке в углу, как королева, прибывшая на интронизацию. В здоровой руке она держала электронную сигарету и критически оглядывала экспозицию.

–Нет, вы только посмотрите на этот свет, – говорила она, обращаясь ни к кому конкретно. – Он просто убивает все полутона. Надо будет вешать чуть левее. Максим, ты записал?

–Записал, Елена, – покорно ответил Максим, стоя с блокнотом у стены. Он был в простой темной водолазке и джинсах, и в этой новой для себя роли менеджера выглядел удивительно органично.

Артем, уже оправившийся от ранения, но все еще бледный и чуть более замкнутый, чем прежде, помогал Светлане расставлять на стойке у входа визитки и небольшие брошюры с историей «Лавки». Он избегал смотреть в глаза Анне и Максиму, чувствуя, видимо, свою вину, но он был здесь. Его присутствие было важным жестом – жестом примирения и возвращения в лоно семьи.

Алиса, в своей неизменной черной водолазке и с планшетом в руках, руководила процессом, одновременно разливая по бокалам горячий, пряный глинтвейн собственного приготовления.

–Все, хватит работать! – наконец объявила она. – Проект «Лавка Судьбы» официально запущен. Предлагаю тост.

Все собрались в центре зала. Анна стояла рядом с Максимом, и его рука лежала у нее на талии – уже не как случайное прикосновение, а как нечто естественное, привычное. Она смотрела на это маленькое чудо, которое они создали вместе, из обломков своих старых жизней. Это было не просто место работы. Это был их новый дом. Их новое «Гнездо», но на этот раз – открытое миру, а не спрятанное от него.

Егорка, сидя на могучих плечах Максима, с восторгом показывал пальчиком на огромную деревянную вывеску над входом, которую вырезал по эскизу Анны местный мастер-краснодеревщик. На темном, покрытом лаком дереве была выведена изящная вязь: «Лавка Судьбы».

–Папа, смотри! Наше название! – радостно кричал мальчик.

–Наше, сынок, – улыбнулся Максим, и его глаза встретились с глазами Анны. В них была не только гордость, но и безмерная благодарность.

– Ну что, – подошла к ним Светлана, улыбаясь своей тихой, мудрой улыбкой. Она взяла Анну за руку, и ее ладонь была теплой и успокаивающей. – Получилось, да? Именно так, как ты хотела.

–Получилось, – кивнула Анна, и ее глаза наполнились слезами. Но на этот раз это были слезы не боли и не страха, а чистого, безоблачного счастья. Счастья, которое не упало с неба, а было выстрадано, выковано в бою и построено своими руками.

–Это только начало, – сказал Максим, обнимая Анну за плечи. Его прикосновение было уже не ложью, не попыткой удержать, а обещанием. Обещанием идти рядом, плечом к плечу. – Мы сделаем это место настоящим домом. Не только для нас. Для всех, кто ищет немного красоты и тепла. Для всех нас.

Вечером, когда гости разошлись (Елену забрало такси, Артем ушел со Светланой, обещая помочь с сайтом, Алиса осталась доделывать какие-то бумаги), они остались одни – Анна, Максим и спящий в новых зимних санках Егорка. Они вышли на крыльцо, заперев дверь на новый, блестящий замок. Улицы старого Арбата были пустынны, в воздухе висел мягкий, пушистый снег, застилая огни фонарей легкой, кружевной дымкой. Было тихо и умиротворенно.

– Ты счастлива? – тихо спросил Максим, его дыхание превращалось в маленькое облачко в холодном воздухе.

Анна посмотрела на него. На его сильное, теперь более спокойное лицо, освещенное золотистым светом из окна «Лавки». На его руку, лежащую на ее руке. Она подумала о долгом, извилистом и страшном пути, который они прошли – от первого подозрения и горькой лжи к этой хрупкой, но настоящей, выстраданной близости. О боли, которая открыла в ней дар и научила им управлять. О страхе, который закалил ее и сделал сильнее. О друзьях, которые из случайных попутчиков превратились в семью, в опору, без которой они бы не выстояли.

Она думала о будущем. Оно уже не пугало ее как черная, неизвестная бездна. Оно было как чистый холст. На нем могли быть и пятна, и ошибки, но теперь она знала – у нее есть краски, есть кисти, и есть человек рядом, готовый рисовать эту жизнь вместе с ней.

– Да, – ответила она, и это было самой чистой правдой, которую она когда-либо говорила. – Я счастлива. Не потому, что все идеально. И не потому, что я все забыла. А потому, что мы прошли через ад. Мы сгорели дотла. И мы смогли возродиться из пепла. Вместе. Мы построили это. Нашу «Лавку». Нашу судьбу. И я не хочу быть ни с кем другим и нигде больше.

Он наклонился и поцеловал ее. Это был не поцелуй страсти, что сжигает все на своем пути, и не поцелуй примирения, полный слез. Это был поцелуй обета. Обещания любить, защищать, уважать и идти рядом, несмотря ни на какие будущие бури. В нем была тихая радость, глубокая нежность и та самая надежда, что когда-то казалась навсегда утраченной.

Снег падал на их волосы и плечи, медленно и торжественно, засыпая следы прошлого, сглаживая шрамы и открывая дорогу в новое, неизведанное, но такое желанное будущее. Они стояли так, держась за руки, у дверей своего детища, своего убежища, своего дома. Дома, который они построили не из бревен и цемента, а из доверия, прощения и общей победы.

Анна знала – какой бы путь ни уготовила им судьба, они пройдут его вместе. Все шестеро – она, Максим, Егорка, Алиса, Елена, Светлана. И Артем, который навсегда останется частью их стаи. Их странная, лоскутная семья, собранная по кусочкам на руинах сломанных судеб.

Война закончилась. Отгремели последние залпы. Дым рассеялся, открывая чистое, зимнее небо, усеянное яркими, далекими звездами. Наступило время мира. Время жить.