Текст книги "Пробуждение Оракула (СИ)"

Автор книги: Катерина Пламенная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3. Гроза на службе, тишина дома

Звонок раздался ровно через два дня, как он и обещал. Не смс, не сообщение в мессенджере со смайликом, а настоящий, старомодный телефонный звонок, прозвучавший для Анны громче любого будильника. Она находилась в процессе мучительной, почти цирковой попытки одной здоровой рукой заварить чай, и от неожиданности чуть не уронила на пол тяжелый фарфоровый заварочный чайник, судорожно хватая трубку мобильного.

– Алло? – выдохнула она, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.

– Анна, добрый вечер. Это Максим. Как рука?

Его голос был таким же ровным, глуховатым и лишенным вибраций, как и при встрече. Никаких риторических «привет», «как дела», «что нового». Только суть. Деловая, уважительная, но без эмоциональной окраски.

– Здравствуйте! – почему-то взвизгнула она, тут же внутренне содрогнувшись от своего собственного дурацкого, нервного тона. – Рука... намного лучше, спасибо. Отек почти полностью прошел, синяк расцвел во всей своей жутковатой красе – от лилового до зеленовато-желтого.

– Хорошо, – он, казалось, пропустил мимо ушей ее истеричную нотку. – Вам не нужна помощь с чем-то? Продукты, аптека, что-то тяжелое?

Анна машинально оглядела свою небольшую кухню. Полупустой холодильник, молчавший в укоризну, и пустая хлебница красноречиво свидетельствовали: дойти до магазина с одной здоровой рукой и все еще ноющим коленом было не просто проблематично, а сродни подвигу.

– Если вас действительно не затруднит... Молоко, хлеб, может, немного йогуртов... что-нибудь несложное... Я потом, конечно, все компенсирую...

– Списком, – мягко, но с той железной твердостью, что не оставляла места для пререканий, прервал он. – В смс. Через полчаса буду.

И снова – он не спросил адрес. Помнил. Точно, как координаты на карте. Положив трубку, Анна впала в легкую панику, метнувшись по квартире, пытаясь одной рукой навести хоть подобие порядка. Зачем? Она же, в конце концов, временно нетрудоспособна! Но какое-то глубоко запрятанное женское начало, дремавшее все эти месяцы, настаивало на том, чтобы не выглядеть в его глазах полной, безнадежной неряхой.

Он приехал ровно через тридцать минут. Звонок в домофон прозвучал для нее громче пожарного набата. Открыв дверь, она застала его на пороге с двумя плотными пластиковыми пакетами в одной руке и... большим глиняным горшком с цветущими белыми гиацинтами в другой. Зрелище было настолько неожиданным и диссонирующим с его суровым обликом, что она на секунду онемела.

– Это... зачем? – растерянно выдохнула она, пропуская его в прихожую.

– Чтобы пахло весной, – просто сказал он, передавая ей пакеты с продуктами и занося цветок в квартиру. – А то у вас здесь пахнет одиночеством. И пылью.

Она замерла на пороге, пораженная не столько самим подарком, сколько хирургической точностью его формулировки. Да, в ее квартире и правда пахло одиночеством. Пахло затхлостью запертых комнат, старой бумагой с чертежей, пылью на забытых на полках сувенирах и несбывшимися надеждами, которые, казалось, имели свой, горьковатый аромат.

Он разулся без напоминания, аккуратно поставив тяжелые ботинки у стены, и встал в одних толстых носках на паркет, выжидающе глядя на нее, пока она отнесла продукты на кухню. Он был в своей привычной темной водолазке и камуфляжных штанах, словно только что вернулся с занятий.

– Можно посмотреть? – он кивнул на ее забинтованное запястье.

Она молча протянула ему руку. Он осторожно взял ее, снова теми самыми мозолистыми, шершавыми, но удивительно аккуратными и уверенными пальцами. Его прикосновение было прохладным и сухим, профессиональным. Он внимательно осмотрел многоцветный синяк, слегка, почти безболезненно нажал в нескольких местах, проверяя, нет ли остаточной отечности или острой боли.

– Заживает, – заключил он, как врач, ставящий диагноз. – Повязку еще дня три поносите, для фиксации. Но двигать уже можно.

– Вы случайно не дипломированный травматолог? – попыталась она пошутить, чтобы разрядить свое смущение.

– Как человек, который видел за свою жизнь больше ушибов и ссадин, чем любой травматолог в городской поликлинике, – ответил он совершенно серьезно, без тени улыбки. Потом его взгляд скользнул вниз, на ее колено, тоже прикрытое повязкой. – С ним тоже все в порядке? Не беспокоит?

– Да, просто царапина заживает. Неудобно, но терпимо.

Он кивнул и, отпустив ее руку, отошел на шаг назад, словно давая ей пространство для маневра, не желая ее стеснять. Неловкая пауза повисла в воздухе. Анна отчаянно соображала, что делать дальше. Этикет предписывал предложить чай, но мысль о том, чтобы делать это одной рукой, ковыляя по кухне под его спокойным, всевидящим и, как ей казалось, оценивающим взглядом, смущала ее до краски на щеках.

– Садитесь, пожалуйста, – наконец выдавила она, указывая на дверь в гостиную. – Я сейчас... чай заварю.

– Я сам, – заявил он, как нечто само собой разумеющееся. – Где у вас чай, заварка, чашки?

Она, немного ошеломленная, показала ему полки, и он, без лишних вопросов и суеты, принялся за дело. Он двигался по ее кухне с той же экономичной, выверенной эффективностью, с какой водил машину и осматривал ее руку. Ни одного лишнего движения, ни секунды промедления. Поставил чайник, нашел две простые керамические чашки, без колебаний определил, где хранится ее любимый крупнолистовой чай, и насыпал заварку в небольшой фарфоровый чайничек. Она сидела за кухонным столом и смотрела на его широкую спину, на то, как играют мышцы под темной тканью водолазки. Это зрелище было настолько сюрреалистичным, что она потихоньку начала щипать себя под столом. Незнакомый мужчина, военный, суровый и молчаливый, как скала, заваривает ей чай на ее же кухне, в ее одинокой квартире, где до этого бывал только Артем, да и тот предпочитал, чтобы чай ему подавали.

Когда он поставил перед ней чашку с ароматным дымящимся чаем, она не выдержала и задала вопрос, вертевшийся на языке с момента его появления.—Максим, вы всегда так... опекаете малознакомых девушек, которые неловко падают у вас на пути?

Он сел напротив, взял свою чашку, и его серые, стальные глаза внимательно, без смущения, изучили ее лицо.—Нет, – честно ответил он, без тени кокетства. – Но вас я подвез бы в любом случае. Вы шли по моему маршруту. Я бы подвез любого в такой метель. Это вопрос выживания.

– О... – это немного охладило ее зарождающийся энтузиазм. Так это была просто солдатская добросовестность? Выполнение негласного армейского устава «помоги гражданскому в беде»? Чувство долга?

– Но цветы, – добавил он, как бы читая ее разочарованные мысли, – я бы не купил. Никому.

Она подняла на него взгляд, в котором снова вспыхнула надежда.—Почему же купили? Мне.

Он немного помолчал, глядя на пар, поднимающийся из его чашки, словно выбирая слова.—Потому что вчера, когда вы упали, вы выглядели так, будто для вас не просто мир рухнул, а будто он и не начинался никогда. А гиацинты, – он кивнул в сторону горшка на подоконнике, откуда струился густой, сладковатый, пьянящий аромат, – пахнут так, будто все только начинается. С чистого листа. После зимы.

Анна почувствовала, как по ее щекам разливается жар, а в глазах неожиданно выступили предательские слезы. Она быстро опустила взгляд. Никто, никогда не говорил с ней так... пронзительно просто и метафорично. Артем сыпал заученными, пафосными комплиментами, сравнивал с феями, богинями и утренними зорями. Максим же просто констатировал факт, наблюдаемый им, и от этой простоты его слова звучали в тысячу раз искреннее и глубже, врезаясь прямо в душу.

Они пили чай. Разговор не клеился, он не был светским и легким, но молчание, которое периодически наступало, не было неловким или тягостным. Оно было... насыщенным, наполненным каким-то внутренним диалогом. Он не пялился на нее, не пытался ее развлекать банальностями о погоде. Он просто был. Иногда его спокойный, аналитический взгляд скользил по ее книжным полкам, задерживался на развешанных на стене дипломных работах и эскизах, на одной-двух старых фотографиях в рамках, но без навязчивости, скорее, с профессиональным интересом.

– Вы дизайнер? – спросил он наконец, кивнув на ее планшет, лежащий на диване рядом с папкой с чертежами.—Да. Интерьеры. Жилые и общественные пространства.—Это многое объясняет, – он обвел взглядом ее гостиную, с ее светлыми стенами, минимумом мебели и грамотно расставленными источниками света.—Что именно объясняет?—Почему здесь так много... воздуха. И света. И порядка в расположении вещей. При этом... – он снова вдохнул воздух, – чувствуется тот самый запах. Несмотря на все ваши старания.

Она снова смутилась. Он читал ее пространство, ее дом, как открытую книгу, угадывая по нему состояние ее души.—Я стараюсь создавать уют, – сказала она, пожимая плечами. – Но для себя, видимо, не очень получается.

– Получается, – возразил он. – Просто уют бывает разный. Ваш – защитный.

Он допил чай и встал с неожиданной легкостью для такого крупного мужчины.—Мне надо идти. Не провожайте.

У порога, уже надевая ботинки, он снова обернулся.—Руку не нагружайте. Если что-то понадобится – звоните. Всего доброго, Анна.

И ушел. Так же тихо и незаметно, как и появился, не оставив после себя ничего, кроме полного холодильника, аромата гиацинтов и чувства легкой, приятной опустошенности.

Анна осталась сидеть за столом, вдыхая густой, сладкий, навязчивый аромат цветов. Он действительно перебивал запах одиночества. Он был настолько сильным, что, казалось, вытеснял его из всех углов.

–

Следующая их встреча произошла почти через неделю. На этот раз он пригласил ее... в тир. Это было настолько неожиданно и абсурдно, что Анна сначала подумала, что ослышалась или он пошутил, хотя понятие «шутка», казалось, было исключено из его личного словаря.

– В тир? – переспросила она по телефону, не веря своим ушам. – Вы хотите, чтобы я училась стрелять?—Нет, – ответил он с обычной своей прямотой. – Я хочу, чтобы вы выпустили пар. Контролируемо и безопасно.—Какой пар? – не поняла она.—Тот, что копился в вас, судя по всему, многие месяцы. После вашего падения. После всего. Это терапевтично. Проверено.

И, как это часто бывало, он был прав. Когда она впервые взяла в свою здоровую, но все еще слабую руку тяжелый, холодный, маслянисто пахнущий пистолет, ее пальцы задрожали не от веса, а от осознания смертоносной мощи, которую она держала. Он стоял сзади, не касаясь ее, но его присутствие было осязаемым. Он корректировал ее стойку, его голос звучал прямо у уха, тихий, ровный и уверенный, как диктор, зачитывающий инструкцию.

– Не борись с отдачей. Не сопротивляйся. Прими ее. Пропусти через себя. Расслабь кисть. Ты – не человек с оружием. Ты – ствол. Ты – пуля. Ты – цель. Все едино.

Она выстрелила. Оглушительный грохот, бьющий по ушам, резкий, непривычный запах пороха, и отдача, от которой больно дернулось все ее тело, включая ушибленное запястье. Но в груди, где сжатым комком лежала обида, что-то щелкнуло и ослабло. Мишень в двадцати пяти метрах осталась практически чистой, но чувство, хлынувшее после выстрела, было невероятным, первобытным. Она выстрелила еще раз. И еще. И с каждым выстрелом из нее будто выходила наружу какая-то горечь, какая-то сжатая, отравляющая душу пружина боли, гнева и унижения. Она стреляла в мишень, а в голове у нее проносились образы: насмешливые глаза Артема, его слова «я запутался», собственная беспомощность в сугробе, давящая тишина пустой квартиры.

Когда магазин опустел, и она, вся дрожащая от адреналина, а не от страха, опустила пистолет, из нее будто вынули раскаленный стержень. Она обернулась, тяжело дыша, и увидела, как он смотрит на нее. И в его глазах было нечто новое – молчаливое, суровое одобрение. Не мужчины, смотрящего на привлекательную женщину, а инструктора, видящего, как его ученик сделал первый, самый важный шаг к преодолению себя.

– Неплохо, – сказал он, и это прозвучало как высшая похвала. – Для первого раза. Есть куда расти, но база – есть.

После тира они пошли в обычную, почти спартанскую солдатскую столовую неподалеку. Никаких пафосных ресторанов со свечами, тихой музыкой и заискивающими официантами. Простые обеденные столы с потертым линолеумом, запах наваристого борща, жареной картошки и компота. И это было... идеально и уместно. Она, вся еще взвинченная, с пальцами, помнящими форму курка, и он, спокойный, основательный, поглощающий пищу с той же эффективностью, с какой делал все остальное.

За столом он был немного более разговорчив, чем обычно. Рассказал, что служит в одной из частей под Москвой, занимается «вопросами связи и безопасности коммуникаций», что звучало расплывчато и таинственно. Сказал, что у него есть собака, немецкая овчарка по кличке Рекс, умнейший зверь, который живет с ним прямо на территории части. Рассказал, что в свободное от службы и учений время любит читать – не развлекательные романы, а мемуары великих полководцев, историческую литературу и труды по стратегии.

– А что читаете вы? – спросил он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес.

Анна, польщенная его вниманием и неожиданной откровенностью, начала, запинаясь, рассказывать о своей любимой литературе – о классиках, о современных психологических романах, о профессиональных книгах по дизайну и архитектуре. Он слушал внимательно, не перебивая, кивая, задавая порой очень точные, продуманные вопросы, выдающие незаурядный ум. Он не старался произвести впечатление эрудита. Он был искренне заинтересован в том, чтобы понять ее мир.

Когда он отвозил ее домой, уже в глубоких сумерках, она с удивлением поняла, что провела с ним несколько часов и ни разу, ни на секунду, не вспомнила об Артеме. Ни разу не почувствовала знакомой щемящей тоски или желания поскорее сбежать, остаться одной.

У ее дома он, как обычно, вышел проводить ее до подъезда.—Спасибо, Максим, – сказала она, поворачиваясь к нему лицом. В свете фонаря его черты казались еще более резкими. – Это был... самый необычный вечер в моей жизни. И, как ни странно, очень правильный. Нужный.

Он кивнул, его лицо оставалось серьезным.—Вы хорошо стреляете. Для новичка. У вас твердая рука. И взгляд. В тот момент, когда вы целились. Сфокусированный. Решительный.

Она улыбнулась, впервые за долгое время почувствовав гордость за себя.—Это вы так учите. Вы отличный инструктор.

Он посмотрел на нее, и в его глазах, обычно таких ясных и непроницаемых, было что-то тяжелое, глубокое, какая-то бездна, в которую она боялась заглянуть.—Я учу выживать, Анна. В любых условиях. А умение собраться, сконцентрироваться и сделать выстрел – лучший навык для выживания. И не только в тире.

Он не попытался ее поцеловать. Не попытался даже обнять. Он просто сделал шаг вперед и коснулся пальцами ее здоровой руки – легкое, почти невесомое, но обжигающе-теплое прикосновение.—Спокойной ночи. Выспитесь.

И ушел к своей машине. А она поднялась к себе, все еще чувствуя на коже жгучее пятно от его прикосновения, а в ноздрях – едкий, горьковатый запах пороха, странным образом смешивающийся с нежным, увядающим ароматом гиацинтов.

–

Их встречи стали регулярными. Раз, иногда два раза в неделю. Он никогда не предупреждал заранее, за несколько дней, как это делал бы кавалер, но всегда звонил или писал за пару часов, коротко и ясно: «Сегодня вечером свободны? Заеду в семь». Их свидания совершенно не походили на классические свидания. Они были похожи на индивидуальные уроки выживания в условиях современного мегаполиса и личных кризисов.

Он учил ее менять колесо на ее старенькой «Форде-Фокусе». Не просто показал, как это делается, а заставил ее сделать это самой, своими руками, под его спокойным, безразличным к ее стонам руководством. И когда она, вся в грязи и машинном масле, с разбитыми костяшками пальцев, наконец, с громким щелчком накрутила последний болт и встала, вытирая пот со лба, она почувствовала себя не просто победительницей, а сверхчеловеком. Он молча протянул ей пачку влажных салфеток, и в его взгляде она снова увидела то самое одобрение.

Он привозил ее к себе на загородный учебный полигон – конечно, на разрешенную для посещения территорию, – и они часами гуляли по зимнему лесу. Он показывал ей следы зайцев и лис, учил определять стороны света по коре деревьев и муравейникам, разводить костер в сырую погоду. В его присутствии дикий, незнакомый и пугающий мир природы становился понятным, логичным и управляемым. Она начала понимать его язык.

Однажды, когда они сидели на бревнах у уже почти догоревшего костра, и она мелко дрожала от пронизывающего влажного холода, он молча, не глядя на нее, снял свой толстый, грубый вязаный свитер и натянул его ей на голову поверх ее куртки. Свитер был настолько огромным на ней, что закрывал ей бедра, и пах дымом, лесом и им – его простым, чистым, мужским запахом. И она утонула в этом свитере и в этом запахе, чувствуя себя в такой безопасности и под такой защитой, как никогда в жизни даже с Артемом в самые страстные моменты их отношений.

Он никогда не говорил о чувствах. Ни разу. Не произносил слов «нравится», «люблю», «дорогая». Но его забота, его внимание были абсолютными, почти отцовскими, но без оттенка снисхождения. Он помнил, что у нее аллергия на клубнику, и всегда проверял состав десертов в столовой. Он узнал, что она с детства панически боится собак после того, как в пять лет ее укусил соседский дворовый пес, и первое время, когда привозил ее на полигон, оставлял Рекса в вольере, а потом начал постепенно, под своим строгим контролем, знакомить их, учил ее правильным жестам и интонациям.

Однажды вечером они засиделись у нее в квартире, смотря какой-то старый, черно-белый голливудский фильм. Она, утомленная неделей, укрывшись тем самым его свитером, задремала на диване. Проснулась от того, что в комнате было совершенно темно, и только мерцающий экран телевизора отбрасывал на стены призрачные блики. Максим сидел в кресле напротив, но не смотрел на экран. Он смотрел на нее. И в его взгляде, в полумраке, не было ничего от сурового, невозмутимого военного. Там была какая-то бесконечная, тихая, почти трагическая нежность. И усталость. Глубокая, запрятанная на самое дно души усталость, как будто он нес на своих плечах тяжесть, невыносимую для простого смертного.

Увидев, что она проснулась, он не отвел взгляд, не смутился, не стал делать вид, что рассматривает что-то на полке за ней.—Я пойду, – тихо сказал он. – Выспитесь как следует.

В тот вечер, провожая его к двери, она на мгновение, повинуясь внезапному порыву, задержала его руку в своей.—Максим... Спасибо. За все. За все, что вы для меня делаете. Я... я этого не забуду.

Он наклонился, и его лицо на секунду оказалось совсем рядом. Он не поцеловал ее в губы. Он лишь на мгновение, легко, как пух, прижался губами к ее лбу. Это был не поцелуй-страсть. Это была печать. Тихое, молчаливое, но нерушимое обещание защиты и верности.—Спи. Завтра будет новый день.

После его ухода она подошла к окну. На улице снова шел снег, крупный и неторопливый, укутывая город в белый, безмолвный ковер. И она подумала, что, возможно, настоящее счастье – это не страсть, не огонь, не буря эмоций и не громкие, пафосные слова. Возможно, счастье – это тишина. Та самая тишина, что царила между ними. Тишина, в которой тебе не нужно ничего доказывать, ни перед кем раскрываться, играть роли. Тишина, в которой тебя принимают и, возможно, даже любят. Молча. Без слов. Только делами. Только присутствием.

Она посмотрела на свой планшет с незаконченными проектами, на горшок с гиацинтами на подоконнике, которые уже отцвели, и их аромат почти исчез, но они все еще напоминали о том морозном вечере, когда в ее жизнь, словно танк, проломив все барьеры, вошел этот странный, молчаливый, не от мира сего мужчина. И она поняла, что ее навязчивые, изматывающие сны об Артеме стали приходить все реже. А когда приходили, они были блеклыми, неяркими, как выцветшие от времени фотографии, не вызывающими ни боли, ни тоски. Боль ушла. Ее место постепенно, но неуклонно занимало что-то новое. Что-то прочное, надежное, настоящее, как гранит. Как его рукопожатие.

Она не знала, не могла даже предположить, что в это самое время Максим, отъехав от ее дома и свернув в безлюдный промышленный район, остановил машину в темном переулке. Он достал не свой личный смартфон, а другой, маленький, защищенный аппарат с монохромным экраном. Его лицо в свете дисплея снова стало жестким и отстраненным, маской солдата. Он отправил короткое сообщение, состоящее из одного кодового слова: «Стабильность. Этап 2».

Получив почти мгновенный ответ «Принято. Продолжайте наблюдение», он стер сообщение, завел машину и поехал в ночь. К своей другой, настоящей жизни. К жизни, где он был не молчаливым, заботливым Максимом, а агентом, выполняющим сложное и многогранное задание под кодовым названием «Сирена». Задание, в котором Анна была не объектом его зарождающихся чувств, а всего лишь целью. Средством для достижения чего-то гораздо более важного и страшного.