Текст книги "Развод. Бумерангом по самые я... (СИ)"

Автор книги: Каролина Шевцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 22

Я встаю рано.

Кофе в тишине, завтрак на всю семью, двадцать минут для себя перед зеркалом – моя рутина. Выверенная, как механизм швейцарских часов. Даже прогулки с Графом вписались в этот график: ровно в 6:45 он тычется мокрым носом мне в ладонь, требуя поводок.

И сегодня особенно важно придерживаться плана.

Я спускаюсь в столовую, уже чувствуя, как привычные ритуалы начинают успокаивать нервы. Сейчас будет кофе – крепкий, без сахара, на широком деревянном подоконнике с видом на сад. Затем тосты с авокадо, которые никто, кроме меня, в этом доме не ест. Потом прогулка – быстрая, бодрящая, в одиночестве.

Шаг.

Снова шаг

И еще один.

Последняя ступень – и я замираю на пороге. Потому что уже отсюда вижу, что дальше можно не спускаться.

Граф мечется под ногами, виляя хвостом как маленький вентилятор. По кухне плывет аромат жареного бекона, который я ненавижу. А за столом...

– Доброе утро, соня! – Голосит Яшин.

В моем фартуке. С моей сковородой в руках.

Он уже налил мне кофе – сладкую бурду со сливками.

– Сюрприз, – улыбается он и пододвигает тарелку с омлетом. Подгоревшим.

Граф радостно прыгает на меня, оставляя следы лап на шелковом халате.

Я медленно закрываю глаза.

Не будет. Не будет моего кофе на подоконнике. Не будет тихой прогулки. Не будет спокойного утра.

За двадцать пять лет я успела забыть – Яшин встает еще раньше. А иногда не ложится вовсе. Узнаю этот азартный блеск в глазах, именно таким я видела его после бессонных ночей в гараже. Ни капли усталости, только адреналин и желание работать дальше.

– Я тут поковырялся в твоих делах, Кариш, и созрело несколько вопросов. Ты ешь пока, а я тебя попытаю, – он тянется к блокноту, специально оставленному на столе.

Я сглатываю. Аппетит пропал за секунду, да и есть тут нечего. Ни омлет, ни сосиски, ни маргариновый, прости Господи, торт из круглосуточного, мне не подходят.

Зато сам Яшин уплетает всё это с видом человека, который привык завтракать на бегу. И который готовит себе сам.

– Смотри, – говорит он, размахивая вилкой, – ты оформила салоны на дочек, почему не сделала сразу ресторан на Тимофея? И почему вообще ресторан, ты же могла отдать сыну школу?

Я медленно отодвигаю тарелку.

– Во-первых, Тимофей мне не сын. Ты ведь и об этом успел прочитать? – Он уверенно кивает в ответ, показывая, чтобы я продолжала. Выдыхаю, говорю: – Это ребенок Владлена от первого брака. Но я воспитывала его как полноценный родитель, если так можно сказать. У Казанского с Ирой вышла очень некрасивая история расставания, она ушла от него к своему начальнику. Тот был и моложе, и богаче Владлена. Это сильно ударило по самооценке мужа.

На последнем слове Яшин морщится, будто вместо бекона заглотил лимон.

– Не называй его так.

– Почему? – поднимаю бровь. – Владлен все еще мой муж. Двадцать лет я звала его «мужем», за один день привычку не сломаешь.

Яшин хмыкает:

– Ну, ладно... У всех есть свои недостатки. У тебя, вот, – бросает взгляд на мою нетронутую тарелку, – ужасный вкус на мужчин.

– Конечно, я ведь и за тобой замужем была.

– Именно! Я себя и имею ввиду. Такой придурок, сам с себя в шоке! Борзый, нищий и дурной! Как ты вообще меня выбрала, с твоим то умом?

– Сердцем, Влад! – Вздыхаю я, делая большие глаза. – Безгранично добрым… но таким тупым сердцем!

Он внезапно запрокидывает голову и разражается таким хохотом, что даже Граф поднимает ухо от своей миски:

– Боже, как я скучал по этим твоим убийственным ответам!

Его смех – громкий, немного хрипловатый, настоящий. Тот самый, из наших студенческих лет.

Я смеюсь тоже. И тоже громко, тоже по-настоящему. Сейчас, в эту минуту, мне так хорошо, что щиплет в груди от счастья. Кажется, будто время замедлилось, будто этот момент, этот хохот, этот взгляд Влада – навсегда. Как раньше, как в те дни, когда мы были молоды и беспечны, когда будущее казалось бесконечным, а счастье нерушимым.

Но все обрывается за секунду.

Телефон Яшина загорается синим в полумраке кухни, И Влад, бросив один только взгляд на экран, встает из-за стола.

– Извини, Кариш, нужно ответить, – говорит он уже другим тоном, деловым, отстраненным. – Сын звонит.

И прежде чем я успеваю моргнуть, он шагает в коридор, оставляя за собой пустоту.

Сын звонит. Звонит сын.

Сын, сын, сын… звонит, звонит, звонит.

Сколько не компонуй эти два дурацких слова, их смысл от этого не изменится.

У Яшина есть ребенок. А значит, есть и жена, или женщина, которая этого самого ребенка родила. И жизнь моего бывшего так же не стояла на месте, как и у меня.

От всего этого становится очень горько, обидно и смешно.

Ну ты, Карина Викторовна, даешь! Решила, что можно в одну реку войти дважды, да позабыла, что в реке этой не вода, а кислота, на дне не камни, а штыки, а на поверхности – пираньи. И кругом таблички "Не подходи – убьет!".

Смеялся он, видите ли! И я смеялась вместе с ним. И пока мы тут задорно хихикали, как два подростка на свидании, у него там сын… и жена… и может даже не одна, а целый гарем.

Граф тоскливо поднимает морду и смотрит прямо на меня. Его голубые глаза – сплошное недоумение. Он будто спрашивает, что случилось и почему такое сочное веселье за секунду превратилось в тоскливое бесформенное… ничего.

– Гав?! – Осторожно интересуется он.

– Да брось, – отвечаю я, – оно так даже лучше. Все равно бы ничего не вышло, а так…

Голос звучит фальшиво, и я резко поворачиваюсь к окну, быстро проводя пальцем под глазами. Это не слёзы. Просто… контактные линзы. Или аллергия.

Когда за спиной раздаются шаги, я уже стою у раковины, сжимая в руках тарелку. Вода льётся ледяными струйками, а я смотрю в стену, будто там написано что-то очень важное.

Яшин молчит. Он ждёт. Ждёт, что я обернусь, начну допытываться, закидаю его вопросами, как раньше. Но я не та Карина, что готова стоять на задних лапах по его указке.

Так что пусть ждёт.

А я просто мою посуду. Очень тщательно. Не обращая внимание на его сопение за спиной.

– Какие планы на сегодня? – Яшин говорит небрежно, будто спрашивает о погоде.

Я пожимаю плечами:

– Ты можешь делать что хочешь, а мне надо в ресторан – встретиться с бухгалтером, проверить личные дела, поговорить с Тимофеем.

Одной. Это слово висит в воздухе, но я его не произношу.

Влад вдруг оживляется, как мальчишка, которого позвали копать червей для рыбалки.

– Отлично! – Я не успеваю опомниться, как он хватает ключи со стола. – Чур, я за рулём!

Я могла бы возразить. Могла бы приказать, могла бы даже устроить сцену – но зачем? Дать ему удовольствие наблюдать, как он в очередной раз выводит меня из равновесия? Нет уж.

Я просто молчу и так же молча сажусь в машину, холодная и неприступная, как Снежная королева.

По пути миллион раз жалею, что вообще вписалась в эту авантюру.

Влад ведёт так, будто участвует в гонках – резко, агрессивно, с каким-то звериным азартом. Я смотрю на него искоса: жёсткий профиль, сжатые челюсти, пальцы, уверенно обхватывающие руль.

Какая женщина смогла укротить этого хищника? Она… сделала его, наконец, счастливым? Как он жил все это время? Думал обо мне хоть иногда? Потому что я о нем – да. Не часто, каких-то пару раз в год, но думала.

И если все так хорошо, и там сын, семья, то зачем Влад приехал? Самоутвердиться за мой счет? Или… или он просто хочет развлечься, закрутить интрижку с бывшей женой – для остроты ощущений?

Голова раскалывается. Я запрещаю себе это, но мысли уже не остановить – они крутятся, как листья в вихре, бессмысленные и хаотичные.

– Приехали, – вдруг говорит Яшин.

Его голос вырывает меня из водоворота. Я моргаю, возвращаясь в реальность.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах – знакомый блеск.

– Карина Викторовна, дышите. Все нормально. – Он ухмыляется, и я понимаю: он видел. Видел, как я закипала, как мучилась вопросами, как пыталась бороться и как... проиграла.

И теперь наслаждается моментом.

Я медленно поворачиваю к нему лицо, собираю всю свою холодность в один ледяной взгляд.

– Не обращай внимания. Просто вспомнила, как ужасно ты ездишь за рулем.

Он смеётся, будто я сказала что-то невероятно остроумное. И помогает мне выйти из машины.

Глава 23

Я шагаю по своему фудмоллу, и каждый квадратный метр здесь – мой.

Мой.

Мой!

Ароматы обволакивают меня, как старые друзья: дымящееся лепешки из тандыра, пряный запах американского бургера с расплавленным сыром, терпкий имбирь и кокосовое молоко из азиатского сектора. Здесь каждая точка – не просто еда, а целая страна, упакованная в ароматы, звуки, цвета. И всё это – моя работа.

От ларька с вьетнамским фо до уютной французской пекарни с круассанами – я помню каждую деталь, каждый контракт, каждую проблему, которую пришлось решать. Я выстроила это. Из нескольких захудалых ларьков с корейским фастфудом – в целый гастрономический мир.

Я молодец.

И пусть никто не говорит этого вслух – я знаю.

Краем глаза замечаю, как Яшин озирается, оценивая пространство. Мне плевать, нравится ли ему. Абсолютно плевать.

Но все же… разве не естественно – хотеть, чтобы он увидел? Чтобы понял, чего я добилась без него?

Он ловит мой взгляд и, не меняя выражения лица, бросает:

– Впечатляет.

Одно слово. И от него по спине пробегает тепло.

Черт.

Я тут же гашу эту глупость, поднимая броню выше.

– Ерунда, – отвечаю ледяным тоном, будто речь не о моем детище, а о случайной рекламной листовке.

Яшин усмехается. Он знает. Всегда знал, когда я вру.

Но я не дам ему удовольствия это показать.

– Если тебе так нравится, можешь купить франшизу, – добавляю с убийственной вежливостью. – Условия обсуждаются.

Я разворачиваюсь и иду в сторону. Мы могли бы спорить до хрипоты – это у нас всегда получалось лучше всего. Громкие ссоры, еще более громкие примирения... Два кита, на которых строился наш брак. И если о втором можно забыть, то первое... я бы ни за что не отказалась от тренировки в злословии. На языке вертится очередная колкость, как вдруг нас прерывает радостный вопль:

– Омка!

Тимофей несется ко мне, широко улыбаясь, его фартук испачкан в чем-то темно-красном – то ли соус, то ли вино.

– Опять грязь развел? – хмурюсь я, поправляя складки на его одежде. – Если хочешь управлять рестораном, начинай выглядеть как шеф, а не как поломойка.

Он добродушно отмахивается:

– Да ладно, Омачка, клиенты же не на фартук смотрят, а на улыбку!

Потом его взгляд скользит в сторону Яшина, тот стоит в сторонке с видом человека, наблюдающего за особенно забавным спектаклем.

– Карина, а кто это? – Тимофей нарочито громко шепчет. – Не Влад-Геморрой-Нам-На-Голову-Яшин, твой бывший муж?

Я едва не подавилась собственным дыханием.

Я не показывала его фотографий. Не произносила его имени вслух. Моим детям неоткуда и не зачем было знать, кто такой Яшин. Но они знают. Казанский вывалил эту информацию на близняшек, а те уже успели пожаловаться Тимофею.

– Как они? – вырывается у меня, прежде чем я успеваю себя остановить.

Сразу же кусаю язык за проявленную слабость.

Тимофей пожимает плечами:

– Им нужно чуть больше времени. Ну, ты знаешь... Если бы я увидел батю в слезах, как они, может, и сам бы раскис. – Он хитро прищуривается. – Может, и тебе стоит пустить слезу? Для убедительности. Разжалобишь их – переманишь на нашу сторону.

Меня передергивает. Манипулировать детьми? Это грязно. Но прежде чем я успеваю ответить, раздаётся голос Яшина:

– Карина никогда не будет так делать.

Влад смотрит на меня, и в его взгляде – что-то, от чего по спине пробегают мурашки.

Ну да, наверное, он один из тех, кто знает меня настоящую. Не маску, которую вынуждена носить на лице каждая из нас, а меня – Карину Ким. Женщину с принципами и моралью.

Я не стану манипулировать детьми. Не позволю обижать слабых. И не прощу тех, кто предал меня хоть раз.

Бросаю короткий взгляд на Влада – он тут же поднимает ладонь в жесте «прости, не вмешиваюсь больше». Киваю в ответ. «Спасибо, но справимся сами»..

Он ухмыляется, подносит два пальца к губам, затем стучит ими по часам и растопыривает ладонь: «нужно покурить, вернусь через пять минут».

За всей этой пантомимой наблюдает Тимофей. Глаза прыгают от меня на Яшина, пока улыбка не расползается на его скуластом лице.

– А круто вы сработались! Общаетесь без слов – это ж талант!

– Талант, талант, – отмахиваюсь и тут же переключаюсь на деловой тон. – Тим, садись, нужно кое-что обсудить.

Провожаю взглядом удаляющегося Яшина и веду пасынка к столику возле шумной компании подростков. Здесь нас точно не услышат.

– Тим, отец, скорее всего, будет делить ресторан.

Он не удивлён. Его голубые, почти прозрачные глаза весело сверкают, будто я сообщила что-то забавное.

– Ты не расстроен?

– А что это изменит? – Он пожимает плечами. – Я ж не батя, чтобы решать свои проблемы слезами. Тебе-то обидно – это ты всё здесь строила. А я так, подай-принеси, пошел на фиг-не мешай. Ну, поделит – и что? Работу себе не найду, что ли?

– Этот ресторан должен был стать твоей работой.

– Омка, – закатывает глаза Тимофей, – я никогда не рассчитывал на наследство. Мне просто нравится эта движуха! Даже если отец всё заберёт, он не отнимет главного – моего достоинства. А деньги… – Он разводит руками. – Куплю ларек, найму бабулек пельмени лепить под турецкие сериалы. Хэнд мейд, органик фуд. Модно же! Поднимусь так, что ты ещё гордиться будешь!

Он замолкает, и в его голосе впервые звучит что-то кроме шуток:

– Меня только одно бесит. Что он получит то, чего не заслужил.

Задумчиво смотрю на итальянский островок. Там бородатый парень (итальянской внешности и кавказского происхождения) ловко подбрасывает лепёшку теста. Движения точные, почти гипнотические.

Разве это не искусство?

Если я не могу отвести взгляд от того, как тонкое тесто кружится в воздухе… Если сердце замирает, когда оно мягко опускается на ладонь… Если через пять минут я умру от гастрономического оргазма, съев самый вкусный в мире кусок пиццы – неужели это не искусство?

Конечно, оно! Но разглядеть его могут не все.

И в этом моё преимущество – видеть то, что упускают другие.

Да, никто не поймёт моего решения.

Как не поняли Кутузова, когда он оставил Москву, чтобы спасти Россию. Как не поняли Джобса, когда его вышвырнули из собственной компании, а он лишь усмехнулся и пообещал вернуться. И вернулся же! Без фанфар и громких заявлений – просто взял и сделал.

– Женщина, вы сейчас похожи на акулу! – Тим заливается смехом, его глаза блестят от восторга. – Омка, когда ты так улыбаешься, мне становится страшно. Пакость, небось, какую задумала?

– Задумала. Но мне нужно твоё согласие, потому что этот молл – твой старт.

Так оно и есть. Когда я решила расширяться, денег хватало на всех – на меня, на Казанского, на детей, даже на внуков, которых пока нет. Но я думала о Тимофее. О сыне, родном мне не по крови, а по духу. Он тогда страдал от очередного кризиса. Не то развалилась его рок группа, не то погорел на крипте. Я видела, что мальчик идет не в том направлении и вызвала его на разговор.

– Я строю новый бизнес, и мне нужен там свой человек. Если продержишься три года, пройдёшь путь с самого низа – молл будет твоим.

И он включился. Ни жалоб, ни спешки, ни попыток выкрутиться. Он работал. И хотя сейчас мы только вышли в ноль, мы уже отбили все затраты! А что будет через год? А через два?

А теперь что? Разрушить все это? По принципу «да не доставайся же ты никому». Или… сдать свою личную Москву, чтобы потом с триумфом вернуться обратно?

Я ещё колеблюсь, когда Тим вдруг начинает крестить воздух вокруг меня.

– Благословляю! Делай что хочешь! Любую хрень! – Затем он перегибается через стол и шепчет: – Кстати, раз уж речь зашла о хренях… Яшин этот… интересный тип! Сорвался из Екатеринбурга, чтобы тебя спасти...

– Тим, не начинай! – Я зажмуриваюсь. Мне сейчас точно не до романтических намёков.

– А что не начинать? Я уже начал!

– У него есть сын, Тим.

Он трагически округляет глаза:

– О нет! Неужели Яшин… не девственник?

– Не неси ерунды. Сын значит семья.

– У тебя тоже есть семья. Может, он разводится? Может, жена ему рога наставила? Ты об этом думала?

– Нет!

– А ты пробовала загуглить, сколько лет сыну?

– Пробовала! – почти кричу я, но тут же понижаю голос, заметив любопытные взгляды за соседними столиками. – Конечно, пробовала, я же не дура. Но знаешь, что выяснилось? Не все люди любят светиться в интернете. И судя по тому, как мало там информации о Яшине, он заплатил хорошие деньги, чтобы оставаться в тени.

– Понял. Не дурак. Был бы дурак – не понял бы. – Тим встаёт, вытирает руки о фартук. – Ладно, Омка, сиди тут, а я на перекур.

Он отходит на пару шагов, и тут я вспоминаю:

– Ты же не куришь!

– Зато мастерски выведываю информацию! – Он оборачивается, и на его лице расцветает довольная ухмылка. – Господи, как волнительно! Вторую мать третий раз замуж выдам!

Я не спорю с этим оболтусом. Чем бы дитя не тешилось... Отмахиваюсь и иду в бухгалтерию, чтобы переговорить со старой гвардией – моими девочками, которые работают со мной с начала организации школы.

Вначале я переговорила с Инессой Марковной. Старой черепахой, мимо которой ни один нолик в счете не проскочит. Бумаги по аудиту лежали аккуратными стопками у нее на столе – все цифры сходились, все документы в идеальном порядке. Как и ожидалось. Мои курочки работали безупречно, по зернышку-по зернышку и все в наш курятник!

Кухня встретила меня кристальной чистотой – нержавеющие поверхности блестели, повара в белоснежных колпаках сосредоточенно нарезали овощи. Даже в индийской лавке, где антисанитария рассматривается как часть колорита все было идеально. В Книге жалоб и предложений не нашла ни единой жалобы. Одни восторги и благодарности.

Вернувшись в зал, я остановилась посреди этого царства вкусов и ароматов, которое строила своими руками. Гордость смешивалась с горечью – сколько сил, сколько души вложено в каждый квадратный метр...

–Омка!!! – внезапный крик Тимофея вырывает меня из грустных раздумий. Смотрю на пасынка, тот бежит, приплясывая, как Граф при виде вкусняшки.

– Поговорил с Яшиным. Вот такой мужик! – он показывает жест одобрения. – Если что, я твой выбор поддерживаю и готов лично играть Мендельсона на пианинке, пока вас будут расписывать.

– И это всё? – сухо спрашиваю я.

– Ну как же! У Влада есть сын, Павел. Хороший парень, на Яшина похож, я даже фото видел!

– И это всё? – повторяю я с ударением на каждом слове.

Тимофей вдруг бледнеет, смущенно отводит глаза:

– Млять! Совсем вылетело! Я же про жену не спросил!

– Ма-ла-дец! – я кладу ладонь ему на плечи, убирая оттуда несуществующие пылинки. Чтобы сделать это, приходится встать на носочки – настолько вырос мой мальчик.

– Омка, не сердись! Хочешь, расскажу, на кого Паша учится? Толковый парень, мы бы с ним...

– Не нужно, милый, – мягко прерываю эту пламенную речь и поворачиваю к выходу.

Там меня уже ждет Яшин. Руки в карманах, взгляд невозмутимый. Король мира, не иначе. Конечно, я не удивлена – развести моего бывшего на откровенность сложнее, чем выиграть в "стаканчик" у вокзальных мошенников.

Значит, придётся по-старому. Спросить прямо.

Я делаю глубокий вдох и шагаю навстречу своему прошлому.

Глава 24

Когда я выхожу из молла, вижу припаркованный к самой двери авто и довольную рожу Яшина. Наплевав на все правила, этот ферзь подкатил прямо к порогу. В любом другом городе за такое его бы снесли на корню, но Москва терпит. Или просто не успевает замечать.

– Смешно? – спрашиваю, закидывая сумку на заднее сиденье.

– Очень, – он щурится, и в уголках его глаз собираются морщинки, которых раньше не было. – Ты же знаешь, я всегда был тем ещё понторезом.

Я знаю. Некоторые люди не меняются.

Быстро запрыгиваю на переднее сиденье и… пропадаю.

Меня окутывает запах. Его запах.

Парфюм, машинное масло, сигареты. Мужчина. Опять этот несносный мужчина.

От нежелания снова погружаться во всё это – отворачиваюсь, открываю окно, вдыхаю загазованную пыль города, выхлопы, что угодно, лишь бы не обратно.

Но запахи как коварные тени. Они просачиваются сквозь щели памяти, тянут меня назад. В крохотную комнату в нашем общежитии. Уставшая после трёх работ, я кое-как готовлю ужин, к которому Влад, разумеется, опоздает. Он всегда опаздывал.

Когда он придет, я уже накручу себя до предела, и вместо «привет» начну с претензий.

– Представляешь, телефоны уже изобрели! Специально для таких случаев, как этот!

– Серьёзно? А я идиот, только в «Змейку» на нём играю, – он ехидно приподнимает бровь. – Постой-ка, объясни тупому: гвозди мобилой тоже не забивают?

Смотрю на мужа и понимаю – у него день был не лучше моего. Руки в мазуте, под глазами тени, вид несчастный.

Нужно остановиться. Просто подойти. Уткнуться губами в венку на его шее, поцеловать. Сказать, что всё наладится. Пообещать, что мы справимся, как бы трудно сейчас ни было.

Нужно.

Но не получается.

– Мог бы просто позвонить.

– Раз не позвонил, значит, не мог!

Ну конечно. У него «закончились деньги на телефоне». А «просто положить на карту» – не вариант, потому что Влад уже год без работы. Никому не нужный недоучка-юрист с завышенными амбициями быстро сорвал себе спину на стройках. И лишился даже такого заработка. Так что теперь он получает диплом, ждет какого-то предложения из частной конторы и вот… торчит в гараже до самой ночи.

– Кинул бы бомжа, – бросаю и тут же кусаю себя за язык.

Взгляд у Влада острый, почти болезненный.

– Бомжа? Карин, я и так бомж! Я – ничтожество, а ты – великая спасительница обездоленных! Как ещё мне унизиться перед своей госпожой, чтобы она была довольна?

– Никак, забудь, – стараюсь уйти от ненужного нам двоим конфликта, сотого или тысячного за эту неделю, но Яшина уже не остановить. Он давит и давит на больную точку, на наш с ним нарыв, пока тот не лопается, и наружу не выплескивается зараженная вонючая горечь!

– Хватит. Хватит!!! Я больше не могу это слушать, ты понимаешь? Или ты думаешь, один ты у нас жизнью обиженный? Ты думаешь, что я в восторге от своей работы? Да я ее ненавижу! Господи, Влад, я во время уроков даже в туалет выйти не могу, ты понимаешь? Я ничего не могу, только улыбаться и кивать, а иначе со мной не будут больше заниматься, а мы с тобой больше не будем жрать! Поэтому я сцепляю зубы и иду к очередному ученику, пока ты позволяешь себе такую роскошь как страдания! Знаешь, вместо того чтобы ныть, просто начни делать хоть что-то.

– Я делаю…

– Конечно! Свой охереть какой важный мотоцикл! Торчишь над ним, а мог бы просто продать, и то был б копейка!

– В этом вся ты, – говорит он тихо. – Я строю, ты разрушаешь. Я создаю, а ты… продать.

В его словах столько горечи, что у меня сжимается сердце. Он вздыхает, идет в комнату, загребая ногами пол, заваливается на диван и отворачивается к стене.

В этот момент я ненавижу его. И себя. И просто не понимаю, как нам дальше жить.

– Карин! – Голос Влада вырывает меня из воспоминаний.

Я вздрагиваю, будто пойманная на чем-то.

– Что? – моргаю, возвращаясь в реальность, и замечаю, как бешено колотится сердце – прямо в висках.

– Может, огнетушитель достать? Ты так и дымишься.

Он улыбается. Совсем как раньше. И снова пытается меня поддеть. А вот я впервые за долгое время не хочу отвечать. Зачем? Мы все это проходили и... не справились. Сломались. Оба. И судя по тому, как быстро Яшин сорвался в Москву, оба об этом жалеем.

– Влад, – говорю прямо, поворачиваясь всем корпусом к нему. – Расскажи мне о своем сыне.

Машина резко тормозит на светофоре, ремень безопасности больно впивается в плечо.

– Да нечего там рассказывать. Пашей зовут, вот, – бросает Влад, не отрывая взгляда от дороги. Его пальцы барабанят по рулю в раздражающем ритме.

Эти ответы и то, как на меня игнорирует Влад – невероятно злит. Неужели он не видит, что я больше не хочу играть в наши игры? В эту вечную дуэль, где каждый выпад – и больно, и привычно. А я устала, я очень… очень устала!

– Я знаю, что Паша.

– Конечно, тебе ведь Тимофей рассказал, – в его голосе слышится вызов. – Ты могла спросить и так, если тебе интересно.

Лицо предательски вспыхивает жаром. Я отворачиваюсь к окну, где в отражении вижу свои пунцовые щеки – глупая привычка из детства, о которой он, конечно, знает. Стоит мне хоть немного смутиться – и все, щеки такие, будто я их свеклой натерла!

– Мне неинтересно, – цежу сквозь зубы.

– Совсем? И поэтому ты с утра сама не своя?

Машина дергается на выбоине, и мое плечо с силой ударяется о дверцу. За окном мелькают серые московские высотки, их стеклянные фасады отражают хмурое небо. Где-то впереди сигналят, но звук будто доносится сквозь вату – все мое внимание приковано к Яшину.

– Своя я или чья – это не твое дело. А вот то, что ты скрываешь от меня своего сына, это очень странно, Влад. Ты же сам просишь о доверии, а потом вот... умалчиваешь такое...

– Какое, Карин? – Клянусь, он надо мной издевается. – Как тебя касается мой ребенок?

– Сколько ему лет? – игнорирую его вопрос.

– Паше? – он делает театральную паузу, притворно задумавшись. – Дай вспомнить... ага, в апреле будет двадцать три. В этом году оканчивает магистратуру, пошел по моим стопам – юрист. Живет с девочкой, думает о свадьбе, не удивлюсь, если скоро сделает меня дедом. Ну, чего ты дуешься, хочешь, я тебе фото покажу?

– Не хочу! – Кричу, видя, как Влад тянется к телефону. Каждое слово про сына Пашу приносит мне… боль. Я не хочу знать, как и откуда этот сын появился. И не хочу думать, что в то время, пока я собирала себя по кусочкам, мой бывший муж и причина моей депрессии, вовсю делал нового человека. Который потом пойдет по его стопам! И даже будет на него похож. Как две капли воды – так сказал Тимоха.

– Почему ты злишься? – его голос звучит неестественно спокойно на фоне моего учащенного дыхания. – Это же ты от меня ушла.

– Я не злюсь, – выдыхаю, глядя, как дождь за окном превращается в ливень.

– А что делаешь?

– Не понимаю.

– Расскажи мне, что именно ты не понимаешь, – он включает дворники, которые с раздражающим скрежетом очищают стекло. Действует сосредоточенно, будто это куда важнее диалога со мной. – Может, я смогу объяснить.

Поворачиваюсь и смотрю на него. Долго. Внимательно. Замечаю седые волосы в висках, опущенные вниз уголки глаз, щетину на обычно идеально выбритом лице. Все такое родное и совершенно чужое, неправильное.

– Хорошо! – пытаюсь говорить мягче. – Объясни мне, пожалуйста, когда ты вообще собирался рассказать мне о своем сыне?

– Кариш, хватит, – он хмурит лоб, пытаясь рассмотреть, из-за чего впереди собралась пробка. – Черт, опять авария. В опасном месте ты живешь, душа моя. – Он поворачивает голову, рассчитывая на поддержку, но поймав мой пустой взгляд, вздыхает и возвращается обратно – к теме нашей беседы.– Думаешь, я бы прокололся на простом звонке, если бы хотел скрыть от тебя Павла?

– А откуда я знаю? Может, это отвлекающий маневр? Мол, гляди, какой я открытый, весь как на ладони, а сам...

– Что сам? – он резко прибавляет газ, и машина рычит в ответ.

– А ничего, Яшин! – шиплю я, хватаясь за ручку двери, когда он лихо перестраивается между рядами. – Я даже в интернете о тебе ничего прочитать не могу!

– Правильно, – Влад злорадно ухмыляется. – Потому что не надо тебе там ничего читать. Друзья и так в курсе всего важного, а врагам я лишний компромат на себя давать не собираюсь. Вот и чищу все, что попадает обо мне в сеть.

– А я к кому отношусь, к друзьям или врагам?

– К занозам в жопе! – внезапно кричит Яшин и с силой давит на клаксон, отчего стая голубей срывается с ближайших веток. – Карина, если тебе что-то интересно, то просто спроси!!!

– Мне не интересно!!! – от децибелов начинают болеть уши. Сама не поняла, как мы перешли на такой тон.

– Тогда какого хера ты меня сейчас пытаешь?!

– Никакого, Влад! Я просто размышляю, что если у тебя есть сын, то может быть и жена имеется.

И он кивает. Просто кивает, не отводя глаз от дороги. Не успокаивает, не ищет нужных слов, даже... не пытается соврать. Просто кивает, словно мы говорим о чем-то незначительном – о погоде или пробках на дороге.

А я… коченею. Медленно, неотвратимо, будто мороз проникает прямо в сердце, сковывая каждую клеточку. Дыхание становится прерывистым, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаку. Любое движение теперь не просто боль, но и страх – я стала настолько хрупкой, что могу просто разбиться.

– Значит, женат, – глухо сиплю я.

– Можно сказать и так. По крайней мере, официально развода у нас не было. Еще вопросы?

– Никаких вопросов, Яшин. – Нервный смешок. Короткий вздох. Бесконечный выдох, когда вместе с воздухом, из тебя выходит все: силы, радость, жизнь. Чувствую себя как тогда, в маленькой комнатке нашей общаги. И ненавижу так же сильно. Его и себя заодно. – Одна только просьба, свали к своей замечательной жене и меня больше не трогай!

– Обязательно свалю, Карин, – его губы растягиваются в ухмылке, но в глазах что-то другое, – но надеюсь, случится это не раньше, чем лет через сорок, когда мне будет девяносто, и я помру где-нибудь на Кубе, с сигарой во рту и скачущей на мне жопастой кубинкой. А пока я здесь, попробую вытащить тебя из болота, хоть ты и сопротивляешься любой помощи, продолжая радостно плескаться в навозной жиже.

Смысл слов доходит до меня не сразу. Голос Влада, узнаваемый, но отчего-то чужой, едва пробивается через все барьеры, через все выстроенные стены, через броню, которую носила все эти годы.

И я чувствую, как она рушится.

Слой за слоем.

Обнажая то, что я так отчаянно пыталась скрыть.

– Твоя жена умерла, – не спрашиваю, просто констатирую.

Влад снова кивает. Без горечи и надрыва. Будто это давно перестало быть раной.

– В двадцатом году, – спокойно говорит он. – В первую волну короны.

Дождь за окном усиливается, капли тарабанят по крыше, будто пытаются пробиться внутрь.

– Самое тупое, что до всего этого я как дебил ржал над новостями, считал их пугалкой для малообразовнных слоев населения. И, конечно, мы не стали паниковать, когда Таня заболела. Мало ли кто не болеет? Весенний грипп, чего уж проще. – Я вижу, как его пальцы сжимают руль. – Все думали, что пару дней отлежится и станет лучше. Не стало. Ни лучше… ни Тани.

Тишина.

– Ее забрали в реанимацию как раз на вторые сутки, а на третьи она ушла, просто сгорела – не выдержало сердце.

Я не дышу.

– А я…я ничего не смог сделать.

Его голос ломается. Всего на секунду, но я слышу.

– И никакие деньги, никакие связи не помогли мне спасти мою жену.

– Прости, – шепчу я. – Я не хотела… так. Ты же мог просто сказать.

– А ты могла просто спросить, – парирует Яшин. – И, кстати, Карина, ты слишком бурно реагируешь для человека, которому совсем не интересно, что происходит в моей жизни. Ты либо с реакциями поработай, либо придумай себе новую легенду, а то палишься как девчонка. Кстати, мы приехали.