Текст книги "Развод. Бумерангом по самые я... (СИ)"

Автор книги: Каролина Шевцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 33

Дверь закрывается за последним гостем. Я все еще улыбаюсь, машу рукой, кричу что-то про «отличный вечер» и «можем повторить». Мышцы лица застыли в этой идиотской гримасе, будто кто-то вколол мне ботокс в рожу.

И только когда голоса внизу смолкают, я, наконец, расслабляюсь. Челюсти разжимаются и я чувствую, как кожа медленно возвращается в нормальное состояние. Эта проклятая улыбка, которую я давил весь вечер, больше похожа на медицинскую маску в ковид. Носить трудно, снять невозможно. Млять, как же я устал! Я так долго улыбался, что скулы болят от напряжения.

Я поворачиваюсь. Лена стоит в дверном проеме гостиной, облокотившись о косяк. Губы полуоткрыты, взгляд мутный от выпитого шампанского. Ее пальцы медленно скользят по ткани платья, расстегивая верхнюю пуговицу.

– Коть... – она тянется ко мне, голос густой, сладкий. – Ну, наконец-то, мы одни...

Мне хочется схватить ее за плечи и трясти, пока зубы не застучат. Вместо этого я прохожу мимо, бросаю на диван галстук.

– Ты в своем уме?

Лена моргает.

– В каком смысле?

Ее голос. Как он нравился мне раньше. Теперь же действует на нервы. Такой чистый, звонкий, как колокольчик из старых пыток – вешают над головой, и он звенит, звенит, пока не сведет с ума. Вот и со мной также. Лена не кричит, не требует – просто говорит. А у меня кулаки сами собой сжимаются. И хуже всего, что я до сих пор ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому ее слову. Как последний лох

– Ты вообще представляешь, что сегодня натворила?

Она делает шаг ко мне, носки мягко скользят по паркету. Руки тянутся к моей груди.

– Ну, перестань... Все же было так здорово!

Я отстраняюсь.

– Здорово? – мой голос звучит как скрип ржавого ножа. – Ты выставила меня посмешищем перед всем отделом!

Ее пальцы замирают в воздухе. Глаза расширяются – сначала от непонимания, потом от обиды.

– Я просто… хотела как лучше…

– Как лучше? – я не сдерживаюсь, голос рвет тишину. – Чтобы все знали, что Владлен Казанский, начальник управления, разводится с женой ради двадцатилетней дурочки?

Она вздрагивает, будто я ударил ее.

– Для начала, мне двадцать шесть.

– О, прости! – Прерываю назревшую тираду. Не хочу слышать ничего из того, что может сейчас сказать Лена. – Забываю, насколько ты взрослая, потому что, извини уж, но иногда ты ведешь себя так, будто тебе шестнадцать!

– И я не дурочка... – шепчет она, отведя взгляд в сторону.

– Нет? – я смеюсь, и звук этот противен даже мне самому. – Тогда объясни мне, умница, зачем было звать Ермолова?

Лена сжимает руки у груди, пальцы впиваются в собственные плечи.

– Он... он сказал, что вы друзья... Разве нет? Я же помню, как ты общался с ним на корпоративе. И часто созванивался там, дома, когда я жила у вас. Вы приглашали его к себе в гости, и… вообще. Я была уверена, что ты обрадуешься, что это наоборот прибавит тебе вес в вашем офисе. Теперь все знают, в какой красивой квартире ты живешь. Что здесь тебя ждет любящая женщина, которая все отдала, лишь бы быть с тобой.

– А где эта любящая женщина, не покажешь?! Она сейчас с нами в одной комнате? Ау! Любящая женщина! Где ты?

– Владлен, прекрати издеваться надо мной.

– Зачем? Ты же издеваешься? Или тебе можно, а мне нельзя? Нет, милая, мне тоже хочется!

– Владлен, – она почти плачет. Но эти слезы больше не трогают меня. Хуже того, я их ненавижу!

– Что, Владлен?! Ты на хрена рассказала всем о нашей помолвке?!

– Не всем, а тому, кого считала твоим другом!

– И который получил очешуеть какой компромат на меня!

– То есть так, Влад? – Лена с силой трет мокрые от слез глаза. – Дура, малолетка, теперь еще и компромат? Отношения со мной что-то настолько ужасное, раз ты хотел скрывать их от своих коллег?

Молчу.

– А когда ты вообще планировал рассказать всем, что мы вместе? – Я отворачиваюсь в сторону, чтобы не видеть Лениного лица. На секунду мне становится стыдно. – А ты вообще планировал? – догадывается она.

Тишина в комнате становится осязаемой. Она давит на нас обоих, сжимает легкие, отчего хочется хрипеть.

– Господи… – Лена со всхлипом закрывает лицо руками. – Тогда зачем все это? Зачем ты ушел от нее ко мне?

Я делаю глубокий вдох.

– Не знаю.

Эти два слова падают между нами, как приговор.

Кажется, что с того дня прошла целая вечность. Это было так давно, что я уже все забыл. Помню только, что не собирался уходить. Не тогда. Не так.

Восьмое марта. Полный дом гостей, стол ломится от закусок, Карина в длинном платье. Она смеется, легко поддерживает со всеми беседу, будто рождена для того, чтобы принимать в доме моих гостей. Что-то поправляет на столе, ловит мой взгляд – и чуть прикусывает губу. Все такое знакомое, родное.

А потом – смс.

О чем оно было?

Понятия не имею.

Кажется, Лене было плохо. Кажется, она плакала.

«Коть, я не могу так больше. Прости. Наверное, это конец.»

Или что-то в этом роде. Я перечитал сообщение раз пять, но в голове – пустота. Только Карина где-то рядом, протягивает мне бокал и просит сказать тост. Люди вокруг улыбаются, о чем-то говорят, а у меня в груди – ледяной ком.

– Влад, ты как? – Карина касается моей руки.

– Угу, – машинально отвечаю ей. И встаю из-за стола.

И вот так, с одной дурацкой смски начала разрушаться моя жизнь. Я не был готов к тому, чтобы уйти от жены. Все случилось максимально не вовремя. Я ведь даже айфон ей купил… и собаку… и отель забронировал в Сочи…

Нет, мы бы с Кариной обязательно развелись, но я бы успел к этому подготовиться, а так…

– Просто не знаешь, – вздрагиваю при звуках Лениного голоса, снова вспоминая, с чего именно все началось.

– Отчего же, – медленно растягиваю слова, – знаю. Я ушел от Карины, милая моя девочка, потому что купился на самую дешевую из возможных манипуляций. Что ты там мне писала? Что уйдешь? Что бросишь? Может, что наглотаешься аскорбинки или сиганешь со второго этажа своей хрущевки? Не помнишь? Вот и я запамятовал.

– Ты чудовище, – беззвучно шепчет Лена.

– Ага. Твое любимое чудовище, которое тебе придется терпеть до конца своих лет. Потому что, а какой у нас еще выбор?

Встаю с кресла, иду к подоконнику, где кинул свою аптечку. Откручиваю пузырьки и закидываю пригоршню таблеток в рот. Разжевываю, не запивая. Горькие, зараза… Но эта горечь сродни ледяному душу – отрезвляет, заставляет собраться.

Сначала нужно, чтобы успокоилась Лена. Потом убрать срач, который остался после дорогих гостей, и наконец лечь спать. На разговоры сил не осталось. Послезавтра прилетают мои девочки и за эти два дня я должен решить, как их встретить, где разместить, что сказать. Дочки, единственное, что у меня осталось, и я не могу потерять еще и их.

Итак, слишком много просрано.

Провожу руками по лицу, в попытке стереть это липкое ощущение маски на коже. Нужно в душ, но где бы найти на это силы?

Боже, какой долгий, какой сложный день.

Разворачиваюсь, иду в сторону спальни, пока мне в спину не прилетает обиженный писк:

– Неужели ты уйдешь вот так?

– Могу не так, могу в присядку.

– Владлен, тебе смешно?

– Нет, Лена, мне очень грустно. Но вместо того чтобы грустить, я должен, наконец, выспаться, чтобы завтра встать на работу. Потому что, сюрприз-сюрприз, кто-то из нас двоих должен зарабатывать деньги.

– То есть ты попрекаешь меня еще и этим?! Я виновата в том, что твоя жена меня уволила?

– Что ты Лена, ты ни в чем не виновата. И я тоже не виноват. Так сложились обстоятельства.

Дохожу до двери, но что-то заставляет меня повернуть обратно. Любовь, или жалость, как будто уже и не важно. Оборачиваюсь и смотрю на Лену. В этом цветастом платье, сгорбленная, она выглядит намного старше Карины.

– Ты тоже отдохни, – тихо прошу я.

– Боюсь, я не смогу уснуть, Владлен.

– Ну как знаешь. – Чувствую, что нужно сказать еще что-то, как-то приободрить ее, поддержать, и добавляю: – я люблю тебя, так же как и тогда, и от своих слов не отказываюсь. Просто теперь наша жизнь будет немного не такой, как мы с тобой планировали. Я не могу на тебе жениться, пока не уляжется вся эта шумиха с моим разводом. И школу тебе тоже не открою. Но помогу устроиться куда-нибудь в частную гимназию, типа той, что у Карины. С детьми тоже придется подождать пару лет, мне не нужны косые взгляды в мою сторону, репутация для меня превыше всего.

– Кажется, твоя жизнь стала очень сложной.

– Так и есть, – механически качаю головой.

– Отлично. Тогда я тебе ее облегчу и уберу главное зло – себя.

Лена вытирает слезы и отталкивается рукой от дивана, чтобы, наконец, встать. Движения ее резкие, хаотичные. Она ходит по комнатам, пытаясь как-то собрать вещи, но выходит у нее плохо. Видно, она еще не привыкла к тому, где и что лежит. Поэтому часто открывает ящики и тупо смотрит внутрь, чтобы понять, что вообще ей здесь будет нужно.

Вижу, как некомфортно Лене в моем присутствии, но не могу уйти. Даже в таком состоянии моя девочка прекрасна, а я продолжаю любоваться ею.

– Лен, давай перенесем скандал на завтра? Сейчас действительно очень поздно.

– Здорово, что ты можешь это делать по расписанию, Владлен! – Тихий, манерный голос переходит в крик. – А у меня вот не получается! У меня душа болит, понимаешь? Ты думаешь, тебе одному плохо? Но ведь это я, а не ты, потеряла все! Мечту о браке, работу, лучшую подругу, даже квартиру! А теперь ты делаешь из меня дуру, которая во всём виновата?!

Я молчу. Просто смотрю, как она носится по комнате, как спотыкается о край ковра и падает на колени.

– Чёрт! – Лена бьёт кулаком по полу. – Чёрт, чёрт, чёрт!

И тут начинаются слезы. Как будто опять, но уже совсем иначе. Она плачет по-настоящему. Тихо, горько, с хриплыми всхлипами и завыванием на одной ноте. Сидит на полу, сжавшись, как раненый зверёк, и я вдруг понимаю – больше не могу.

Подхожу, опускаюсь рядом, беру её за плечи.

– Успокойся, – говорю тихо.

Она пытается вырваться, но я притягиваю её к себе.

– Лена.

Она замолкает, дрожит вся. Я глажу её по волосам, целую в макушку – так же, как делал раньше, когда она нервничала.

– Это твоя квартира, тебе не нужно никуда идти. Уйду я.

Она резко поднимает на меня глаза.

– Что?

– Ты права. Это я всё испортил. Не тебе уходить.

Встаю и замираю. Черт, а ведь мне даже вещи не нужно собирать. Потому что их просто нет. У взрослого состоятельного мужика нет хотя бы чемодана чтобы забрать его с собой. Смешно. И ужасно глупо.

Мне не хочется брать даже свои таблетки, все, что нужно можно купить в любой круглосуточной аптеке. Как и сменные трусы. Как и носки. Как и зубную щетку.

Единственное, чего нельзя приобрести – новую жизнь. Потому что старую я так тупо просрал.

– Куда ты? – голос у неё хриплый, испуганный.

– Не знаю. К друзьям.

– У тебя нет друзей, – шепчет она.

Я усмехаюсь.

– Вот видишь. Ты даже это знаешь.

Проверяю в кармане телефон и зарядное устройство.

– Владлен... – Лена делает шаг ко мне.

– Не надо, – останавливаю её жестом. – Давай не будем. Это всего на пару дней, мне нужно собраться с мыслями, встретить девочек, провести с ними время, а потом, когда мы закончим с переоформлением прав на салоны… я тебе позвоню.

Она замирает.

– А если не позвонишь? – шепчет еле слышно.

Представить себе такое трудно, почти невозможно. Это же Лена. Моя девочка. Та самая, ради которой я все это заварил и из-за которой так сильно встрял. Неужели я смогу вот так, оставить ее? Нет! Точно нет!

– Если я не звоню, значит я очень занят, котенок, – мягко глажу ее по лицу, – но это не значит, что я тебя бросил! Если я тебе понадоблюсь, я приеду, поняла?

И не дожидаясь ответа, выхожу из квартиры прочь.

Глава 34

Кабинет пахнет кофе и древесным лаком. Любимый запах, который, будь это можно, я разлила бы по флаконам и наносила на кожу всякий раз, когда я не на работе. Запах, от которого я чувствую себя тепло и… уверенно. Даже не смотря на сложный, совершенно изматывающий разговор с одной занозой в заднице, я ощущаю себя так, будто только что покорила самую высокую гору в мире!

И может дело вовсе не в работе…

Может… в том, что сегодня в школу меня привез Яшин.

Или в том, что Рита согласилась помочь и пришла на разбор полетов, и теперь сидит по левую сторону от меня и демонстративно шелестит бумагами, давая понять, что я здесь не одна.

А может в том, что, наконец, наступила весна. Не та, что радует всех зелеными листьями на деревьях, а другая, моя личная. Я берегу ее, лелею, как маленькое солнышко, мой крохотный огонек в ладонях. Такой осторожный, такой тихий, что может погаснуть от любого неверного взгляда в нашу сторону.

Странное чувство. Необычное. Мне боязно и радостно одновременно. Грустно и волнительно. Хорошо и почему-то очень плохо.

– Карина Викторовна, – Рита вежливо возвращает меня обратно. На эту землю, в этот кабинет, где пахнет кофе и древесным лаком.

Точно, нужно решить, что делать с Латиенко. Учителя уже отказываются работать с Сашкой и требуют отчислить его из моей гимназии. А я… просто не могу! Не могу и все тут!

Этот несносный мальчишка развалился в кресле, будто у себя в гостиной, и смотрит на меня с неподдельным интересом.

Я сижу за массивным столом, пальцы медленно барабанят по полированной поверхности.

– Опять ты, – говорю я, откидываясь на спинку кресла.

Саша пожимает плечами:

– Ну а кто еще?

И правда, кто же еще, Карина Викторовна? Или вы тешили себя надеждой, что после сорока трех нарушений, Латиенко вдруг остановится? Что сорок три его сакральное число? Конечно, нет! Вампиреныш как пил из нас кровь, так и продолжает это делать.

Рита смотрит на Сашу с усталым осуждением.

– Саша, ну, сколько можно? – вздыхает она. – Ты же не маленький. Тебе не стыдно?

– Немного, – признается он, но в голосе ни капли раскаяния.

Я подаюсь вперед, изучающе рассматриваю необычные черты лица. Когда-нибудь Саша станет красивым мужчиной и сведет с ума с сотню бедных девчонок, клюнувших на его обаяние. Но сейчас Латиенко сводит с ума только нас с Ритой.

– Ты понимаешь, что испортил проектор?

– Он и так уже древний был, – отмахивается Саша. – Отчим компенсирует. Он у нас богатый.

Задумчиво отстукиваю ручкой какой-то простецкий мотив. Отчим, значит. В личном деле, которое я изучила накануне, об это не было ни слова. Там вообще оказалось на удивление мало информации о Саше.

И сказанное пренебрежительно «он у нас богатый» не может обмануть опытного педагога.

Переглядываемся с Ритой. Та, кажется, тоже кое-что поняла и тут же подхватила.

– Какое пренебрежение к деньгам! Ты не думал, с каким трудом они зарабатываются?

– Не мной же.

– А даже если не тобой! Отчим что, не человек? Он, значит, трудится, а ты вот так!

– Да, вот так! – Мигом закипает Саша. – Имею права! Я может быть сюда вообще не просился, в эту вашу модную не для всех гимназию. Но раз отчим меня здесь оставил, пусть терпит! И платит!

Рита открывает рот, чтобы что-то сказать, но я перебиваю подругу:

– Все, пожалуй, на этом разговор окончен. Саша, можете идти на урок.

Белесые брови нахального мальчишки ползут вверх.

– И все?! И наказывать не будете?

– А зачем? Ты и сам сказал, что ничего не решаешь. Даже за испорченное тобой же имущество расплатиться не можешь.

Саша хмурится. В глазах появляется злая обида.

– Да я знаете что? Я могу сейчас позвонить и у меня на карте будет любая сумма.

– Ага, – уже зеваю я, – только не твоя, а отчима, или кто он тебе. Короче, скука.

Рита демонстративно закрывает папки с бумагами. Мы обе обсуждаем грядущую планерку, стараясь не смотреть на Сашу. Первое время он и правда нас не отвлекает, но потом, поняв, насколько нам на него плевать, начинает нервничать.

– Я может и сам бы хотел работать, да мне не разрешили!

– Да и правильно сделали, Саш, – мягко, как с дурачком, лопочет Рита, – ты же еще маленький.

– Я не маленький, мне шестнадцать! В моем возрасте Моцарт уже по всей Европе концерты давал, понимаете! А я тут прозябаю! В школе вашей дурацкой!

– И поэтому ты решил разобрать мою школу по кирпичику?

– Тут скучно!

– Понимаю. Собаки, когда им делать нечего, яйца себе лижут. А ты решил скуки ради, сломать то, что сам не строил. И что даже не можешь компенсировать, потому что у тебя нет на это денег. Ладно, Саш, ты не переживай. С отчимом мы свяжемся, и решим вопрос уже по-взрослому. А ты иди. Я правда даже не вижу причины, чтобы тебя ругать.

– В смысле нет причины? Да я вам дал их с сотню!

Сорок три, если быть точной. Я считала.

– Саш, ты занимаешь чужое время.

– Карина Васильевна, – Латиенко резко плюхается на колени, – родненькая, ну отчислите меня, наконец! Ну, мне же тут совсем не нравится, я обратно хочу! Мне ни ваша гимназия, ни ваша Москва не упали вообще! Я хочу в свой двор, в свою школу, где меня все знают, и я тоже знаю всех!

Ну, понятно. Типичная ситуация, где взрослого ребенка выдернули из привычных условий, и поехали в Москву – удовлетворять амбиции родителей. Отчима, как в нашем случае. И работает этот отчим каким-нибудь менеджером высокого звена, делает полезную, только совсем непонятную работу, и не знает, что из-за его решений страдает куча людей. Пасынок, директор школы пасынка и весь педагогический состав.

– Саш, ну хватит, – устало тру виски руками. – Если так надо, то отчислю. Человеком больше, человеком меньше. Вчера вон, физика проводили. А такой педагог был, не представляю, как я без него…

– Калоша он, а не педагог. – Пренебрежительно шипит Саша, поднявшись с колен. – Голова резиной набита. Я и то в физике больше понимал, чем ваш Михаил Эдуардович.

Снова переглядываюсь с Ритой. Радоваться пока рано, но кажется это оно, нащупали.

– Серьезно? А у тебя по физике разве не тройка?

– Обижаете. Круглая пять.

– Хм… точно. Слушай, Саш, а может, поможешь, пока я Михаилу Эдуардовичу замену не нашла? Нужно допы у шестых классов вести, по расписанию они как раз во время вашей физкультуры стоят. А я тебе пока освобождение нарисую.

Саша на секунду задумывается, вижу, что ему интересно мое предложение, но из-за природной вредности он сейчас пошлет нас с Ритой далеко и надолго. Так что играю на опережение. И поэтому шлю себя сама.

– А хотя стоп, чего это я. Лучше ты пока с ребятами нормативы сдашь. И потом, это тебе платить надо…

– Платить?! – тут же оживляется Саша.

– Конечно. Правда, неофициально, в конверте, все-таки лет тебе не восемнадцать. Так что нет, забудь. Думаю, тебя такое не устроит.

Я вижу, как в глазах Саши вспыхивает азарт, хотя он изо всех сил старается сохранить равнодушную мину.

– Ну... если в конверте, то ладно. Так и налоги платить не придется, – бурчит он, делая вид, что делает мне одолжение. – Только смотрите, чтобы ваши не ныли потом, что я их работу отобрал.

– Договорились, – киваю я, скрывая улыбку. – Завтра же оформлю освобождение от физры.

Саша встает, небрежно поправляя рюкзак на плече. Он уже почти у двери, когда оборачивается:

– Кстати, сколько платить будете?

– Минимум треть ставки, – отвечаю серьезно. – Но если результаты будут...

– Будут, – резко перебивает он и выходит, громко хлопнув дверью.

Рита вздыхает:

– Другие учителя не будут против? Такого... юного коллеги?

Я пожимаю плечами:

– Они будут счастливы, если он перестанет донимать их и срывать им уроки. Саша не глупый, Риточка. Наоборот – умный до неприличия. Просто ему смертельно скучно.

– А деньги на его зарплату? – поднимает бровь подруга.

Я не могу сдержать ухмылку:

– Отчим заплатит. Он же у нас богатый.

Мы смотрим друг на друга – и взрываемся смехом. Когда приступ веселья проходит, Рита вдруг становится серьезной.

– Ты знаешь, – говорит она тихо, – ты потрясающий управленец. Под тобой обычный языковой клуб превратился в лучшую школу города. Я даже не представляю, как мы будем без тебя...

Мое сердце замирает на мгновение.

– Что, уже на пенсию меня отправляете? – пытаюсь шутить, но голос звучит неестественно.

Рита смотрит мне прямо в глаза:

– Ну как же. Я думала... когда все закончится, ты поедешь в Екатеринбург. За Яшиным. Или я не права?

Солнечный луч, игравший на полированной поверхности стола, вдруг кажется слишком ярким. Я отворачиваюсь к окну, где на школьном дворе вижу Сашу – он уже окружен толпой ребят, что-то оживленно им объясняя. Те хохочут и косятся в сторону моего кабинета. Точно, обсуждают нас с Риткой. А почему бы и нет? Я директор, Рита завуч – кого как не нас с ней обсуждать бедным детям? Уверена, у нас с Ритой и прозвища есть, а то, что мы о них не знаем, говорит о том, что дети у нас нормальные и воспитанные. Потому что мы же с Ритой их нормально и воспитали.

Столько было вложено в это сил. Столько времени. Столько слез.

И теперь сама мысль о том, чтобы оставить школу… даже думать об этом больно.

– Не знаю, Риточка, – тихо отвечаю я. – Пока не знаю...

За окном смеются дети. Где-то звенит звонок. Жизнь продолжается.

Кофейная чашка в моих руках уже остыла. Я провожу пальцем по гладкому краю, наблюдая, как последние капли кофе оставляют темные следы на белом фарфоре.

– А что останавливает? – мягко спрашивает Рита, поправляя очки.

Я поднимаю на нее глаза и вдруг понимаю, что больше не могу лгать. Ни ей, ни себе.

– Страх неизвестности, – выдыхаю я.

Рита качает головой, ее рыжие локоны покачиваются в такт движениям.

– Карин, ну брось, не первый переезд в твоей жизни. Тем более, что это не навсегда, на год или как там Яшин говорил?

Господи, чего только Яшин не говорил! И Мне, и Рите, и Тимохе, и секретарше Ирочке и даже нашему охраннику. Настоящий юрист – выстроил оборону так, чтобы у меня не осталось путей к отступлению. По его мнению, теперь я должна согласиться уехать в Екатеренбург, потому что… ну потому что об этом уже все знают. В смысле, я еще не дала согласия? А разве оно кому-то нужно?

– Или ты боишься начать что-то новое, – догадывается подруга. – Карин, брось. Жизнь так непредсказуема, а мы с тобой уже в таком возрасте, что не знаешь, сколько еще осталось. Иногда нужно просто ответить судьбе «да» и шагнуть в неизвестность.

– Этому меня учит та, что все никак не ответит судьбе «да» и не узаконит отношения со своим Юрочкой? – пытаюсь пошутить я, но голос дрожит. – Блудница!

– Сучка, – тут же парирует Рита, и мы обе взрываемся смехом.

На мгновение становится легче. Мы улыбаемся друг другу, как два заговорщика, но в глубине глаз у каждой – понимание. Мы знаем страхи друг друга наизусть.

– Тебе легче, – вырывается у меня. – Ты всегда знала, что Юра где-то рядом сходит по тебе с ума.

Рита резко вскидывает голову:

– Да нет же!

– Да, да же! – настаиваю я. – Да, Рита!

Она вздыхает, снимает очки и устало трет переносицу.

– Карин, я напомню, у Шмелева за спиной три брака.

– Ага. Соседка по общаге, которая об его голову супницу разбила, меркантильная мразь с зудом причинного места и молодая дура, которая считала, что Африка это страна. Такие вот у тебя конкурентки, Рит. На их фоне очень легко быть той самой, идеальной. И знать, что все это время тебя кто-то любил и ждал.

– То есть, Яшин виновен в том, что был женат?

– Да ни в чем он не виноват! Просто… фу, я сама себе противна за то, что скажу сейчас! Но мне так сложно конкурировать с этой бедной женщиной. Которая любила Влада, делала его счастливым, а потом умерла. И если бы она ну… не заболела тогда, то кто знает, приехал бы он вот так, или остался там, со своей женщиной.

– История не знает сослагательного наклонения.

– Зато его знает женская паранойя! Рит, я понимаю, что это все глупо, но ведь он жил как-то и был счастлив, и не вспоминал обо мне, и не думал, и не писал.

– А ты писала?

– Это другое!

– Да нет, как будто то же самое. Карина, ну неужели ты будешь обвинять человека в том, что он посмел не помереть с горя после того, как ты ушла?

– Нет, конечно. Хотя… я от этого самого горя чуть было не померла тогда, и пока выкарабкивалась из ямы, Влад… он влюблялся, женился, встречал жену из роддома, качал на руках своего сына. Я думала, как он там без меня, а оказалось, что прекрасно!

– И за это нужно его наказать?

– Да я разве наказываю? Я жалуюсь, и никому-нибудь, а самой близкой своей подруге! Рит, ну я понимаю, что это глупость, но… он был счастлив там, в своей жизни и даже не вспоминал обо мне. И не вспомнил бы никогда, если бы не эта ужасная болезнь его жены! И да, мне обидно! Могу я обидеться или мне и это нельзя делать? Влад, он моя самая первая любовь, мои самые горькие слезы, мое взросление, в конце концов! А я… всего лишь эпизод в его жизни. И получается, что у меня было только два мужчины. Один меня никогда не любил, о чем с гордостью признался спустя двадцать лет брака. Другой забыл сразу после нашего расставания. Значит…

– Ничего это не значит! Ты сейчас натягиваешь сову на глобус.

– А что, нельзя?

– Тебе нет! Запрещаю!

– А что тогда можно?

– Быть счастливой. Карина, – Рита берет мои руки в свои. Ее пальцы теплые и шершавые от постоянной работы с бумагами. – Скажи, Яшин делает тебя счастливой?

Я закрываю глаза и вижу его – его улыбку, его смех, как он смотрит на меня, словно я – чудо.

– Очень, – шепчу я.

– И ты делаешь счастливым его, – настаивает подруга. – Я вижу, как он на тебя смотрит. Не все ли равно, что было в прошлом, когда ты лишаешь себя будущего?

Я открываю рот, чтобы ответить Рите, подбирая слова, которые наконец-то сложатся в честное признание. Но дверь кабинета внезапно распахивается, впуская шумный вихрь энергии.

– А вот и я! С цветами для прекрасных дам! – раздается голос, от которого у меня по спине пробегают мурашки.

Яшин стоит на пороге, весь такой – небрежно элегантный, с двумя букетами в руках. В одной – роскошные розы для меня, в другой – скромные, но милые ромашки для Риты. Его глаза блестят озорно, а в уголках губ играют смешинки.

– Как раз к перемене успел, – продолжает он, шагая к нам. – Карин, ну чего ты такая смурная? Дай я тебя поцелую? Не хочешь? А если так, – он по собачьи вываливает язык и облизывает мне нос, не замечая, ни моего недовольного вида, ни того, как на нас смотрит Рита.

Она едва сдерживает улыбку, наблюдая за этой сценой.

– Яшин, тут же люди, – замечаю я, и демонстративно вытираю щеки салфеткой.

Влад ставит букет передо мной, наклоняется чуть ближе, чем нужно, и шепчет так, чтобы слышала только я:

– Да плевать мне на людей, Кариш. Есть только ты и я. Понимаешь?

Его дыхание горячее, пахнет мятой и чем-то неуловимо родным.

Рита кашляет в кулак, явно наслаждаясь моментом.

– Мне кажется, я лишняя, – заявляет она, поднимаясь с кресла и ловко прихватывая свой букет.

– Рита! – пытаюсь остановить ее, но она уже у двери.

– Карин, мы же все поняли друг друга, да? – бросает она через плечо. – Влад, спасибо за цветы, Юрка сойдет с ума от ревности!

Дверь закрывается за ней, а мы с Владом остаемся наедине.