Текст книги "Развод. Бумерангом по самые я... (СИ)"

Автор книги: Каролина Шевцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 42

В гостиной пахнет запеченной уткой с яблоками, свежим хлебом и чем-то пряным. Влад уговорил меня замариновать очередную тонну кимчи и теперь по дому расплывался аромат острого перца и имбиря, от которого все время хочется чихать. На столе – легкий беспорядок из тарелок, бокалов и закусок, самый правильный, самый уютный беспорядок в мире. Слышится смех. Юра что-то рассказывает, размахивая руками, Рита поддакивает, сияя. Тимофей спорит о чем-то с Яшиным, а тот лишь усмехается, поправляя очки. Граф вальяжно развалился в своей лежанке и со счастливым видом смотрит на нас.

Все как всегда. Идеальная пятничная картинка.

Я наполняю бокалы вином и улыбаюсь. Почти искренне, почти по-настоящему. Я почти счастлива, почти на сто процентов.

До ста мне не хватает всего двух – не процентов, людей. Моих дочек. Будь они здесь, за этим столом, смеялись бы громче всех, перебивая друг друга, чтобы рассказать что-то важное, – вот тогда все было бы как надо. Тогда бы я не чувствовала этот легкий, фоновый мандраж, эту необходимость все контролировать. Я бы расслабилась. Совсем.

Мой взгляд сам тянется к дамской сумке, брошенной на кресло у стены. Там телефон. Я специально убрала его подальше, чтобы не смотреть на черный экран каждые тридцать секунд. Они в Москве. И если не позвонили сразу, то уже и не позвонрят.

Я делаю глоток вина, возвращаюсь к своим гостям. Все будет хорошо. Девочки уже взрослые и они могут и должны сами выбрать свою дорогу.

Незаметно от всех мне на бедро ложится рука. Я вздрагиваю от неожиданности и поворачиваю голову.

Влад даже не смотрит на меня, кивает что-то Юре, продолжает разговор. Но уголки его губ подрагивают от лукавой улыбки. Повернувшись ко мне, он подмигивает. Почти незаметно. Только для меня.

Конечно, он видит. Он всегда видит. Даже когда я думаю, что спрятала все на пять замков. Он легко считывает напряжение в моих плечах, фальшь в смехе, ту самую трещину в идеальной картинке, которую я так старательно создаю.

Я накрываю его руку своей. Прижимаю ладонь к ноге, чувствуя тепло сквозь тонкую ткань платья. И сама отвечаю легким, почти невесомым давлением плечом в его плечо.

Спасибо, что ты здесь. Все в порядке.

Это длится секунду. Меньше. Но он не убирает руки. Она просто лежит, якорь, который не дает мне уплыть в пучину собственной тревоги. И я снова могу дышать. Снова могу улыбаться гостям. Почти по-настоящему. На целых девяносто восемь процентов.

Тимофей рассказывает историю, как у нас в ресторане отмечали девичник, на котором выяснилось, что жених, пока не определился с невестой, «попробовал» каждую из подруг. И что дело могло закончиться дракой, но Тимофей каким-то чудом всех успокоил и помирил, и даже получил приглашение на свадьбу, как почетный гость. Рассказчик из него изумительный. Все так весело, так легко, будто смотришь какой-то водевиль. Рита громко хохочет. Я заражаюсь ее весельем, закидываю голову, готовая рассмеяться, и в этот самый момент слышу...

Нет, сначала, слышит Граф. Подскакивает и, встав в стойку, тихо рычит, глядя на дверь.

Через секунду та открывается.

Все замирают. Смех обрывается на полуслове. Вилка Юры застывает на полпути ко рту. Я медленно, будто в замедленной съемке, поворачиваю голову к входу в гостиную.

И у меня перехватывает дыхание.

В проеме стоит Владлен. За его спиной жмутся Полина и Яна. Они не смотрят на меня, их взгляды устремлены в пол, будто они не в своем доме, а на строгом приеме у незнакомых людей. Взлохмаченные, сонные, одеты не пойми во что, с пятнами на тонких не по погоде кофтах. На лицах – виноватая скованность. Яна даже прикрыла рот рукой, как будто боится чихнуть и нарушить эту гробовую тишину.

Мое сердце замирает, а потом срывается в бешеную гонку, колотя где-то в горле. Я не двигаюсь, просто смотрю на того, кто довел моих детей до такого состояния.

Первой нарушает тишину Рита. Она вскакивает с места с такой энергией, будто ждала этого весь вечер.

– Девчонки приехали! – восклицает она, хватая с буфета две чистые тарелки. – Идите скорее, садитесь! Вы как раз вовремя, утка просто объедение!

Она берет ситуацию в свои руки, как настоящий полководец на поле боя. Подходит к Полине и Яне, берет их под локти и почти силком усаживает за стол на свободные места. Накладывает им полные тарелки, сует в руки вилки. Девочки накидываются на еду, будто не ели до этого год.

Я наконец-то нахожу в себе силы пошевелиться. Перевожу взгляд с дочерей на Владлена. Голос звучит ровнее, чем я ожидала, но не так отстраненно как я хотела. Не удается спрятать злость, которую я сейчас испытываю к бывшему мужу.

– Ты привел детей, чтобы покормить? – спрашиваю я. – В твоем районе закрылись все продуктовые или нимфа не в образе, чтобы хотя бы пельмени отварить?

Владлен отводит глаза. Он смотрит куда-то в пол, будто не может выдержать прямого взгляда.

– Нет, – глухо говорит он. – Яне в аэропорту стало плохо. И… девочки захотели домой.

В аэропорту, значит? Их самолет приземлился утром. Долго же они ехали ко мне… из аэропорта. Я медленно обвожу взглядом Яну. Она бледная, да. Но не больше, чем после любой долгой дороги. Никаких признаков экстренной ситуации.

– Янчик? – обращаюсь я к дочери, смягчая голос. – Как ты сейчас? Что болит?

Яна поднимает на меня глаза. В них читается растерянность и легкий испуг, но не более того.

– Нет, мамуль, все хорошо, – она даже пытается улыбнуться. – Просто устала и перенервничала, но мне уже лучше.

И вот тогда я снова смотрю на Владлена. Он сглотнул и смотрит в окно. Все стало на свои места.

Итого, самолет приземлился утром. Я это знаю, так как начала буравить взглядом собственный телефон с той секунды, как шасси коснулось асфальта. Девочек встретил Владлен. Без цветов. Иначе они бы с гордостью притащили букеты сюда. Он не отвез их к себе домой. Потому что они бы точно переоделись и приняли душ. Он не покормил их. То, как громко чавкают близняшки, говорит за себя – они очень голодны!

Так где же был мой благоверный муж и мои дети? Ответ я знаю и так. Сняв с трапа, ни жрамши-ни срамши, не дав передышки, он повез их оформлять документы на салоны.

Удивлена ли я? Нет.

Разочарованна? О да, еще как.

Почему-то я до последнего надеялась, что хотя бы в этом вопросе, раз дело касается его любимых дочерей, Казанский проявит человечность.

Смотрю на него, и не понимаю, куда делся тот мужчина, за которого я вышла замуж? И не противно ли ему сейчас – жить с таким собой? Потому что лично мне даже стоять рядом с ним – не очень.

Яне плохо. Да, конечно. Ей стало плохо от осознания, в какую авантюру ее втянули!

Делаю глубокий вдох, выравниваю голос. Он должен звучать абсолютно спокойно, почти официально.

– Спасибо, что забрал девочек из аэропорта и привез домой, это было очень важно для меня – говорю я. – Я знаю, у вас были какие-то дела у нотариуса, но рада, что ты отложил все ради здоровья Яны, я очень это ценю. Скинешь мне адрес конторы и время, когда ты назначил встречу, я сама привезу их, куда нужно?

Владлен буквально бледнеет на глазах. Глаза бегают, он ищет взглядом поддержки у дочерей, но они увлеченно изучают узор на скатерти.

Он молчит почти минуту, наверное думает, что такого сказать, чтобы перевести беседу с неприятной темы, которая его совсем не красит.

– А что за гости… какой сегодня повод? – вдруг выдавливает он, делая вид, что не слышал моего предыдущего вопроса. – Или просто так собрались?

– Пап, ты чего? – оживляется Полина, глотая кусок утки. – Сегодня же пятница! Ты что, забыл? Мы же всегда по пятницам собирались вместе!

Она замолкает, увидев его лицо. Он не забыл. Он помнит. И это осознание бьет его сильнее любого моего упрека.

– Точно, – шепчет Казанский, его взгляд медленно скользит по столу, по лицам гостей, по камину, по мне. Он смотрит на все это, как человек, смотрящий на родной дом через оконное стекло, стоя по другую сторону улицы. – Уютно у вас здесь.

Эти три слова повисают в воздухе, тяжелые и безнадежные. «У вас». Не «у нас». И в этом «уютно» – вселенная тоски. Я внезапно с абсолютной ясностью вспоминаю, как он сам создавал эту традицию. Как сам выбирал вино, приглашал друзей, гордился моей стряпней и тем, что наш дом – это место, где всем хорошо. И теперь он здесь чужой. И он сам это прекрасно понимает.

И мне… мне вдруг становится его жалко. Не как мужа, не как любимого. А как человека, который добровольно променял все это на какую-то жалкую пародию на жизнь.

Тишина после его слов кажется густой, вязкой. Все избегают смотреть на него, кроме меня. Я вижу, как он цепляется взглядом за крошки на скатерти, за блики в бокале, лишь бы не встретиться глазами ни с кем из нас. Ему невыносимо неловко, но уйти он сейчас не может. Это будет окончательным признанием поражения.

Он ищет зацепку. Любую.

– Кстати, я, наверное, не все свои вещи забрал в прошлый раз, – произносит он с фальшивой небрежностью. – Если что-то осталось, я как-нибудь заеду.

О нет, я не дам тебе повод, даже случайно вернуться обратно.

– Не беспокойся, – отвечаю я нарочито вежливо. – Все, что не забрал, я отнесла бомжам на вокзале.

Яшин, не меняя выражения лица, тихонько, но очень четко произносит в свою тарелку:

– Казанском.

Воздух снова застывает. Все слышали. Владлен так точно. Я вижу, как напряглись желваки у него на лице. Он сжимает кулаки, но… терпит. Он слишком оглушен собственным провалом, слишком ослаблен, чтобы нарываться на скандал. И просто делает вид, что не расслышал.

Я ловлю взгляд Яшина и едва заметно качаю головой. Не надо. Оставь. Мне неловко за его колкость, хотя внутри и смешно. Но сейчас не время добивать Владлена. Вообще ненавижу это – буцать ногой того, кто упал навзничь.

Владлен откашливается.

– Ну, мне пора, – говорит он, поднимаясь. – Не буду вам мешать.

Он избегает смотреть в сторону Яшина, кивает Рите и Юре. Потом его взгляд падает на Тимофея. В его глазах – тень надежды, последняя попытка найти хоть каплю родного тепла.

– Тим, ты это… как дела?

Сын поднимает лицо от блюда перед собой. Взгляд абсолютно пустой, отстраненный. Он не отвечает. Просто смотрит сквозь него, будто того не существует, и медленно отламывает кусок хлеба. Игнор. Полный, абсолютный, унизительный.

Похоже, это последняя капля. Владлен резко отворачивается и направляется к выходу. Я отодвигаю стул.

– Я провожу.

Яшин порывисто двигается, чтобы встать со мной. Я кладу руку ему на плечо, мягко, но твердо прижимаю обратно к стулу.

– Останься, пожалуйста, с гостями.

Это мое дело. Мое прошлое. Мне его и хоронить.

В прихожей Казанский молча надевает пальто, долго копается с пуговицами, лишь бы не смотреть на меня.

– Карина, я… я передумал насчет доверенности, – выдыхает он, наконец поднимая на меня глаза. – Это была… плохая идея.

Передумал… Господи, Владлен, ну признай же, что хотел, но не получилось! Зачем врать сейчас?

– Я рада, что ты это наконец понял, – отвечаю нейтрально.

Он молчит, переминается с ноги на ногу, ища слова.

– Я согласен. На изначальные условия. По разводу.

Разумеется, он согласен. Потому что вначале я предлагала делить все честно, но он довел до того, что я могу забрать у него все.

– Я передам это своему юристу, – отвечаю я осторожно.

Он впивается в меня взглядом.

– Яшину? – бросает с вызовом.

Я держу паузу, глядя ему прямо в глаза. Мне нечего скрывать. Не за что краснеть.

– Тебя это уже не касается, Владлен, – произношу я четко, отчеканивая каждое слово.

Он опускает голову. Ему нечего сказать. Ему здесь не рады, его условия не принимают, его присутствие ничего не решает. Он уже никто. Он поворачивается к двери, берется за ручку. И вдруг оборачивается.

– Знаешь, иногда… – голос срывается. – Иногда мне хочется, чтобы ты снова назвала меня Лёней. Так бесился, а теперь вот… скучаю.

Только сейчас я смотрю на Владлена так, как смотрела раньше. Так как женщина смотрит на мужчину. И тотчас замечаю, как он ужасно выглядит. Посеревшее, осунувшееся лицо, помятая рубашка. Он стоит сгорбившись, будто несет на плечах невидимый, но неподъемный груз. Совсем не тот ухоженный, уверенный в себе Казанский, который ушел отсюда пару месяцев назад.

Сердце сжимается. Но не от боли. От жалости. Как к больному, бредящему человеку.

– Не могу, увы, – говорю я тихо. – Лёня умер, Владлен. Ты убил его. А вместе с ним – и все хорошее, что у нас было.

Я вижу, как эти слова физически ранят его. Он бледнеет еще больше, его плечи сгибаются еще сильнее. Он беззвучно кивает, выходит на веранду, спускается по каменной лестнице вниз и даже не смотрит назад.

Я закрываю дверь. Поворачиваю ключ. Звук щелчка замка – самый громкий звук за весь вечер.

Опираюсь лбом о прохладную древесину двери. Сердце колотится где-то в висках, бешено и гулко. Словно только что пробежала марафон, а не провожала бывшего мужа. Глубокий вдох. Выдох. Еще один.

Поворачиваюсь, чтобы вернуться к гостям, к жизни, что осталась за спиной, и натыкаюсь на него. На Влада. Он стоит в нескольких шагах, прислонившись к косяку, руки в карманах.

– Подслушивал? – голос выдает то, как я устала.

– Во-первых, да, – ухмыляется хитро. – И не стыжусь этого. Во-вторых, я переживал, что твой бывший попробует обидеть тебя, а рядом не будет никого, кто мог бы защитить.

– Ревновал, значит?

– И это тоже. Ты в порядке?

Он подходит ближе, его руки осторожно касаются моих плеч, а потом он целует меня в лоб. Просто, твердо, без лишней сентиментальности. Как ставят точку.

– Нет, наверное – выдыхаю я, и напряжение наконец-то начинает отпускать. – А Казанский… вел себя… прилично. Для него. Кажется, его самого кто-то хорошенько пнул под дых.

Мне не хочется говорить о Владлене. Он – часть прошлого, тяжелый, но закрытый чемодан, который наконец-то унесли с дороги. Я отстраняюсь, но только чтобы обвить его руку руками, почувствовать надежную опору.

– Как девочки?

– Отлично. Репетируют извинения перед тобой. Пойдем?

Он ведет меня обратно в гостиную. И картина, которая открывается мне, заставляет что-то теплое и тяжелое расплыться внутри.

Яна что-то живо обсуждает с Тимофеем, жестикулируя. Полина устроилась в кресле, уткнувшись носом в шею Графу, который млеет у нее на руках. Рита и Юра, как заговорщики, с грохотом собирают грязную посуду, явно чтобы дать нам всем время прийти в себя.

Полина поднимает на меня взгляд. Спесь с нее слетела, осталась лишь детская неуверенность и вина.

– А хороший у тебя бывший будущий муж, мам, – выдает она, и в голосе слышится попытка вернуть все на круги своя, сделать вид, что ничего не произошло. – Одобряем.

Ее перебивает Яна. Резко, без обиняков, как всегда, когда дело касается чего-то по-настоящему важного.

– Полька, помолчи. Мам, мы это… извиниться хотели.

Она встает, выпрямляется, готовая к казни. Полина, покраснев, нехотя слезает с кресла, ставя на пол разомлевшего пса.

– Мы с Полиной вели себя как свиньи и были не правы. Очень-очень не правы. Мы с самого начала поняли, что сказали фигню, но поговорить вот так, с глазу на глаз… гордость не позволяла.

– Дурость, а не гордость, – фыркает со своего места Тимофей, и Яна бросает на него сердитый взгляд.

Я перевожу взгляд на Полину. Она вся пунцовая, смотрит в пол.

– Мама, Яна права. Мы эгоистки, идиотки, и вообще! Извини нас. Просто… извини.

«Просто извини». Если бы они знали, как далеко это «просто» от простого. Что впереди нас ждут долгие разговоры, признания, возможно, слезы. Они обе ранили меня глубоко. Но сейчас… Сейчас они здесь. Дома. И они просят прощения. Это первый, самый трудный шаг. Остальное… остальное будет потом.

Я расставляю руки в стороны, широким, всепрощающим жестом.

– Идите сюда, дурочки мои.

Они с рыданием кидаются ко мне, обвивают шею руками, прижимаются так сильно, что аж дух перехватывает. Я чувствую, как намокает плечо от их слез, но мне плевать. Они дома.

Стою так, обняв их, и смотрю на всех остальных сквозь влажную пелену на глазах. Вот Полина уже отстраняется и пытается дернуть Тимофея за его новую бороду: «Чего это ты так зарос? На попа похож!» Тим огрызается: «А вы дольше в Европах своих сидите, авось я бы до церковного сана дорос и обвенчал нашу маму с вашим новым папой!» Яна фыркает, Поля бьет брата по плечу. Рита, улыбаясь, опирается на Юру. Граф трется о мои ноги.

Яшин ставит передо мной на стол свежую чашку кофе. Его пальцы на мгновение касаются моей щеки, а губы – виска.

–Если устала, скажи, – тихо говорит он, чтобы слышала только я. – И я всех разгоню.

Качаю головой. Нет. Это не та усталость. Не тяжелая. Не та, которую хочется скинуть с плеч. А тихое, глубинное, ничем не нарушаемое чувство после долгой битвы, которую ты наконец выиграл. Теперь мне хорошо. По-настоящему.

Глава 43

Проклятый телефон. Он сегодня мой главный враг. Листаю ленту новостей, чтобы отвлечься от ноющей, знакомой боли в желудке. Третий день уже болит. Таблетки не берут. Как будто внутри поселилась злая, живая колючка, и ее не выковырять.

К колючке внутренней добавляется внешняя. Не то заноза, не то мозоль. Карина. Улыбается с экрана под какой-то дурацкой статьей о «развитии малого бизнеса». Сияет, черт возьми. Как будто мой уход от нее – лучшие события в ее жизни. Расцвела, похорошела, ожила. Меня от этой улыбки передергивает. Хочу смахнуть страницу вверх, но пальцы не слушаются. Читаю. Впитываю каждое слово, каждую цифру ее успеха. И делаю скриншот. Идиот. Зачем? Чтобы потом смотреть на нее и ненавидеть за это себя? Бросаю телефон на диван. А потом снова беру в руки – слабак.

Проверяю сообщения. Тишина. От Полины и Яны – ни слова. Вчера я им скинул смешной мем. Поля ответила смайликом. Яна написала «классно». И все. Как будто я не отец, а надоедливый знакомый, которого нужно вежливо отшить. Они там, в своем уютном мире с мамой, а я здесь. Один.

На работе тоже красота. Встречал сегодня взгляд замминистра – в нем было то самое мерзкое сочетание жалости и презрения, которое никогда не ожидаешь встретить по отношению к себе. «Как дела, Владлен Анатольевич? Как здоровье?» – этот идиотский шепоток за спиной. Все знают. Все видят, что я трещу по швам. И им это нравится. Любят смотреть, как тонет тот, кто был выше.

А Лена? Два дня. Целых два дня она охотится за мной, как настоящая хищница. Нежный цветок? Да она этой нежностью, как одеялом, прикрывает свой звезданутый характер, так что я и не понял поначалу, кто передо мной. Не фиалка, нет. Гарпия! И очень умелый манипулятор.

«Голова болит, наверное, давление упало».

«Не бросай меня, пожалуйста. Всю жизнь меня все бросают, если это сделаешь ты – я просто не переживу».

« Ночью снились кошмары, кто-то громко ходит за стеной, не могу уснуть».

А сегодня утром она превзошла себя.

Прорвало кран.

Сразу позвонила, орала, как настоящая истеричка:

– Котя, я не знаю что делать! Вода везде! Ты приедешь?

Представляю картину. Я, бледный, с дергающимся глазом, на полусогнутых, бросаю совещание с министром и мчусь через полгорода чинить ей еб*чий кран. Как какой-то сантехник из ЖЭКа.

Странная штука. С Кариной… С Кариной я даже не знал, где у нас инструменты хранятся. Она сама все делала, организовывала, решала. И никогда, слышишь, никогда не тащила меня с работы ради такой ерунды. А тут… Меня пытаются втянуть в жалкую игру в «спасителя» без моего на то согласия!

– Вызови аварийную службу, – цежу сквозь зубы. – Или погугли, как перекрыть воду. Взрослый человек, справишься.

Сбрасываю звонок. Даже испытываю небольшое удовлетворение от того, что не поддался, не побежал, не дал собой манипулировать. Пусть учится решать свои проблемы сама.

Проходит час. Два. Телефон молчит. Ни одного мерзкого писка. Ни сообщения, ни звонка. Ничего. Сначала я радуюсь этому. Наконец-то Лена замолчала. Не повзрослела, люди не меняются так кардинально за такой маленький срок. Но хотя бы поняла, чего я от нее хочу. Что рядом со мной должна быть взрослая, сильная, самодостаточная женщина.

Но к обеду тишина начинает напрягать, давит на уши, и становится слишком громкой. Слишком нарочитой. Это уже не молчание обиженной женщины, это что-то другое. Что-то нехорошее.

Я срываюсь на крик на подчиненного из-за какой-то ерунды в отчете. Сам потом не могу вспомнить, за что. Просто прорвало. Все смотрят на меня как на сумасшедшего. Мне плевать.

К четырем часам не выдерживаю. Сам звоню ей. Трубку она ожидаемо не берет. Вызов сбрасывает. Пытаюсь еще раз – то же самое. В груди замирает что-то холодное и скользкое. Не страх. Нет. Скорее… предчувствие.

Черт с ней, с гордостью. Я попробовал воспитать из девочки женщину, не получилось. Может я и сам не готов к тому, чтобы со мной был кто-то равный. Нервничаю так, будто Лене не 28, а 5 и я оставил ее один на один со спичками. Знаю, что это шиза, но ничего не могу поделать. Выдыхаю. Решаю, что пора ехать. Разбираться. Посмотреть ей в глаза и наконец поговорить. Может нам нужно увидеть друг друга и только тогда пройдут все обиды, претензии и желание исправлять другого под свой выдуманный стандарт.

Может мы наконец станем принимать друг друга такими, какие мы есть?

Подъезжаю к дому. Некогда роскошный, теперь он кажется мне дорогой тюрьмой. Ненавижу этот район. Ненавижу этот подъезд с его стерильным блеском. Ненавижу эту квартиру. Ошибочка вышла, Владлен. Чертовски дорогая ошибка.

Лифт как назло не работает. Иду пешком. Давлюсь тяжелым, спертым воздухом. Сердце колотится как-то неровно, с перебоями. Нехорошее, гнетущее чувство сжимает грудь. Кажется, вот-вот случится что-то плохое.

И тут я останавливаюсь, замираю как вкопанный. На полпути между этажами, на сером бетоне ступеньки – маленькое, темное тельце. Птица. Наверное, правильно сказать, птенец. Залетел в подъезд, бился о стекла, искал выход и не нашел. И сдох здесь, один, в чужом месте.

«К беде», – само собой проносится в голове дурацкая, суеверная мысль.

Я останавливаюсь, смотрю на замершее в страшной судороге тельце. Меня передергивает от омерзения. И от чего-то еще. От леденящего предчувствия. Тогда я еще не понимаю, к какой именно беде. Какая катастрофа ждет меня за дверью.

Ключ в замке поворачивается с тупым щелчком. Толкаю дверь. И получаю первый удар. Не физический, но гораздо хуже.

Чужой парфюм, дорогой, но навязчивый.

И обувь. Огромные, грязные, мужские кроссовки, брошенные посреди моей прихожей, как у себя дома.

Кровь стучит в висках. Все внутри мгновенно сжимается в ледяной ком. Из комнаты доносится смех. Ее смех – заискивающий, глупый. И низкий мужской голос, что-то бормочет ей в ответ.

Я не помню, как оказался в дверях кухни. Просто вваливаюсь туда, снося на пути стул. Дышу тяжело, как бык. Рожа красная, сердце стучит где-то в глотке.

И вижу их.

Лена у плиты, что-то кашеварит с глупой улыбкой на красивом как у куклы лице. А за столом… За столом он. Тимофей. Мой сын. Сидит, развалясь. Почти что голый. То есть только в штанах, без рубашки, она висит на спинке стула рядом. И пьет кофе из моей кружки, пока моя женщина жарит ему блинчики.

Мир сужается до точки, до этой картинки, которая разделила жизнь напополам. Ярость – белая, слепая, знакомая – подкатывает к горлу, заливает глаза. Руки сами сжимаются в кулаки. Я готов кинуться на него, как тогда, в прошлый раз, рвать его за то, что он посмел…

Ревность сходит так же резко, как и накатила, а не смену ей приходит мысль, холодная и четкая: За кого?

За кого драться будешь, Владленчик?

За нее? За эту жалкую, манипуляторшу? За платье ее цветастое? За духи как сироп сладкие? За квартиру бабкину? Или за вечные слезы, от которых меня уже типает?

За женщину, которую почти ненавижу драться с сыном, которого почти потерял?

Я замираю. Просто стою и дышу. Смотрю на них. Лена с перекошенным от ужаса лицом, шепчет:

– Ты все не так понял! Я все тебе объясню!

Она мне уже не интересна. А вот Тимофей… его поступок, и причины, которые побудили сына спать с моей бабой? Даже такой непутевой, как Лена, но все же моей… Вот это достойно внимания.

– Папа, какой сюрприз, – говорит Тимка. Голос у него спокойный, но в глазах – ядовитое удовольствие. Он наслаждается своим триумфом. – Бить сразу будешь, или перед этим чаю выпьем?

– Что… что здесь происходит?

– Лена позвала, я пришел. Или нельзя? – Тимофей пожимает плечами, делает глоток кофе.

– Котенька, не слушай его! – Лопочет Лена. – Тимка, ну что ты за дурак, не можешь прямо сказать! Владленчик, он кран чинил. Ты же не приехал. Пришлось мне самой решать проблему.

– А то больше некому, да, Лена? – не без ехидства спрашивает Тимофей, но смотрит при этом на меня. Остро так смотрит, до самой внутрянки.

Лена глупо улыбается, кивает головой как болванчик. Меня от нее сейчас стошнит.

– С рубашкой что, – спрашиваю как будто между прочим.

– Испачкал, – бросает сын, с насмешкой разглядывая меня. – Пришлось снять. Не нервничай, ничего такого. Я бы на Леночку в жизни не позарился. Я в отличие от тебя имею вкус.

– Тимофей! – Вспыхивает Лена. И, повернувшись ко мне, добавляет строго: – Владлен, скажи ему что-нибудь!

Наверное, она имеет ввиду «заступись». Вот только мне не хочется. Понимаю все, что сказал Тим и внутренне согласен с его мнением. Только я вкус не имею, и променял жену, верного друга, партнера, стратега, человека, который никогда не предаст на шкуру.

Я молча провожаю Тимофея взглядом. Он встает, не спеша натягивает рубашку. Проходит мимо меня к выходу. У самой двери оборачивается.

– А по человечески мне тебя даже жаль. В твоем возрасте, с твоим положением и так встрять...

Почему-то эти слова ранят сильнее всего. И никого не обвинишь в случившемся, все сам, все сам.

Я не останавливаю Тимофея. Не говорю ему ни слова. Просто смотрю, как он уходит. Дверь закрывается. И вся моя ярость, вся злость, которую я сдерживал, разворачивается и обрушивается на нее. На Лену.

Она уже подобралась, готовая к обороне, глаза полны фальшивых слез.

– Владлен, я не знала, что делать! – начинает она свой привычный спектакль. – Ты не приехал, вода заливала все… Я была в панике! А Тим… Ты же знаешь Тимку, он такой отзывчивый, всегда готов прийти на помощь. Я просто не знала, что делать и вот…

И тут до меня доходит. Как вспышка молнии. Как раскат грома. Как упавший на голову кирпич.

Она знала, что делать. И Тимофей, мой Тимофей, совсем не отзывчивый, и не готов прийти на помощь абы к кому. Лена не случайно вызвала его. Она действовала наверняка, зная, что это саданет по мне сильнее всего. Что я увижу своего сына, полураздетого, на своей кухне, в своем доме. Это была не просьба о помощи. Это был укол. Точечный, расчетливый удар ниже пояса. Чтобы сделать больно. Мне.

И меня не ревность обуревает. Нет. Ревность – это про страсть, про чувство собственничества. Такого у себя не наблюдаю. Зато есть всепоглощающая усталость и брезгливость. Смотрю на Лену как на насекомое, на гадкую мокрицу, которую раздавил, и теперь приходится оттирать подошву.

– Заткнись, – говорю я тихо. Голос ровный, безжизненный. – Просто заткнись.

Она замолкает, глаза округляются от неожиданности. Она ждала крика, скандала, может, даже швыряния посуды. Но не этого ледяного спокойствия.

Я прохожу мимо нее в спальню. Достаю с верхней полки спортивную сумку, которую так и не распаковал до конца. Начинаю молча, методично кидать в нее свои вещи. Рубашки, носки, документы из тумбочки.

– Ты что делаешь? – ее голос срывается на визг.

– Ухожу. Не хочу находиться здесь с тобой, пока ты не съехала из квартиры. Поживу пока в отеле, тебе на сборы даю три дня, поняла? Дальше приму меры и лично выволоку на улицу.

Она бросается ко мне, цепляется за руку, пытается прижаться.

– Нет! Владлен, прости! Я не подумала! Я была одна, мне было страшно! Не бросай меня, умоляю! Все меня бросают! Сначала Рома, потом отец… теперь ты!

Я останавливаюсь и медленно разжимаю ее пальцы со своей руки. Смотрю на нее поверх головы.

– Я тебе не отец, Лена, – говорю я с мерзкой, холодной отчетливостью. И не дурачок Рома, который так и не понял, что за дрянь с ним жила. И я не нанимался тебя спасать. Ты утомила меня искать виноватых на каждом шагу. Ты сама виновата. Во всем. Всегда.

Она отскакивает, как ошпаренная. Слезы теперь настоящие, но мне на них плевать.

– Если ты уйдешь… я не переживу этого! Я умру! Ты слышишь? Я умру!

Я застегиваю сумку. Поднимаю ее, оценивая на вес. Сколько тут, килограмм шесть? Может быть семь? Все, с чем я ушел, все, что у меня осталось. Не густо. Но могло быть и меньше, такая пиявка как Лена могла высосать из меня все до капли.

Умрет, значит. Ну так, для этого нужна смелость, а Леночка у нас ею не отличается. Смотрю на нее в последний раз. И говорю то, что думаю. Без злобы, без эмоций. Просто констатирую факт.

– Надеюсь, хотя бы это ты сможешь сделать самостоятельно. Без моей помощи.

Я захлопываю за собой дверь. Спускаюсь по лестнице. Труп птицы все еще лежит на ступеньке. Я перешагиваю через него.

Сажусь в машину. Молчу, жду, никуда не еду, просто сижу, вцепившись пальцами в руль. Внутри – пустота. Тихая, оглушительная пустота. Ни ярости, ни боли. Только острое, физическое отвращение. Ко всему. К ней. К этой квартире. К этому месту. К самому себе в этой роли.

Но вместе с этим… странное ощущение. Как будто с плеч свалилась гиря, которую я тащил так долго, что привык к ее весу. Дышится… легче. Горько, пусто, но – свободно.

Я завожу мотор и уезжаю. Не оглядываясь.