Текст книги "Развод. Бумерангом по самые я... (СИ)"

Автор книги: Каролина Шевцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 44

Стол завален бумагами. Две стопки: «срочно» и «очень срочно». От мини-отпуска в три дня ощущение, будто меня не было месяц. Каждый листок – вопрос или проблема, требующая решения прямо вчера. Голова гудит, как растревоженный улей.

Откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза. И сразу вижу их. Вчерашний вечер. Гостиная, разбросанные по ковру деньги «Монополии», азартные крики Полины, сдержанный смех Яны. И Влад посреди этого хаоса, с короной банкира на голове и с абсолютно серьезным видом объявляющий: «Штраф за нарушение финансовой дисциплины, фрау Казанская». Девочки хохочут, давятся от смеха и ничего не могут с собой поделать.

Они его приняли. Не просто терпят, а приняли. Сердце от этой картины сжимается до боли, но это приятная боль.

Но это было вчера, а сейчас… сейчас я выжата как лимон. Мысли путаются, веки наливаются свинцом. Может, и правда все это бросить? Взять и уехать в Италию? Сейчас там тепло и можно носить длинные летящие юбки. Или к черту их, надену купальник и не сниму все две недели, пока буду валяться на пляже на юге. Или плюнуть на все и полететь в Екатеринбург. Спать до обеда, перекусывать на ходу в центре, бегать по вечерам в кино, а ночью, любить себя, его и звезды. Наконец стать женщиной! Не директором, бухгалтером и пожарным в одном флаконе. А просто быть той, кого любят. Хочется до слез. И так же до слез страшно.

Дверь открывается без стука. Я даже не смотрю, кто это. Только Влад позволяет себе такое. Поднимаю глаза – и улыбка сама собой исчезает с лица. Мне и так все понятно. По его лицу – слегка сжатые губы, слишком прямой взгляд. Пришел не просто так. Не за чашкой кофе.

– Ну, давай, испорть мне настроение окончательно – выдыхаю я, заранее готовясь к какой-нибудь какашке.

Он подходит ко мне, обходит стол. Больше не хмуриться, но и не улыбается.

– Сначала я попытаюсь исправить все поцелуем, – тихо отвечает он.

Его пальцы касаются моей шеи, откидывая волосы. Он наклоняется, губы прикасаются к моим. Нежно, без спешки. Не требуя ничего, просто пытаясь снять мое напряжение. Это тепло, его знакомый запах… на секунду я таю.

– Ну что, получилось? – спрашивает он, отстраняясь всего на сантиметр.

– Не очень, Яшин, – вздыхаю я, стараясь, чтобы голос звучал сухо. – Поработай над техникой.

– Какая ты у меня придира, – он качает головой, но в глазах смех. – А ничего, что пока я к тебе шел, всех девчонок перемацал, тренируясь? Они же меня засудят!

– А ты попробуй на помидорах, а не на живых людях.

– Стерва, – его лицо наконец расплывается в широкой, открытой улыбке.

– Брехло, – отвечаю я в такт, и сама не могу сдержаться от смеха.

Он присаживается на край стола, я обнимаю его за талию, прижимаюсь щекой к его жилету. Сидим так молча. Мне так хорошо, так безопасно с ним. И от этого еще страшнее. Потому что я знаю – он пришел сказать что-то неприятное. И этот миг тишины – лишь затишье перед бурей.

Он не отпускает меня, его пальцы все так же перебирают мои волосы, но я чувствую, как его тело напряглось. Он тянется в карман и молча, не глядя, кладет на стол между нами маленький черный прямоугольник. Флешку.

– Что это?

– Запись, – его голос теряет всю свою теплоту, становится ровным, рабочим. – Из приемной одного простого нотариуса за МКАДом.

– Видимо не такого уж простого?

– Уго. Того самого, где твой бывший пытался оформить доверенность на салоны.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Он смотрит на флешку, будто она ядовитая.

– Мне стоит смотреть это? – слышу я свой собственный голос, тихий и уставший.

Он наконец поднимает на меня взгляд и медленно качает головой.

– Не знаю. Лично я посмотрел. Там ничего такого, о чем бы ты не догадалась сама. Как и ничего, что доставило бы тебе удовольствие. Смотреть не стоит. Но иметь при себе такой компромат – очень даже.

В груди что-то тяжело и мерзко переворачивается.

– Все настолько плохо? – спрашиваю я, уже не скрывая тревоги. – Он же просто отвел девочек в нотариальную контору?

Яшин медлит. Отводит взгляд в окно, обдумывая слова.

– Отвечу так, – говорит он наконец. – Если бы среди моих клиентов был такой вот Казанский. Человек, который метит в большую политику. И если бы в довесок к громкому разводу, дележке имущества, сомнительным сделкам с недвижимостью и скандалу с не то любовницей, не то приемной дочкой… добавилась бы такая вот флешечка… – он тычет пальцем в безобидный кусок пластика, – то я, как его юрист, сделал все, чтобы ее устранить – выкупил, выменял, украл. Но не позволил бы такому компромату появиться на свет и стать тем самым последним гвоздем в крышке его гроба. Я понятно объяснил?

Да. Более чем. Объяснил настолько понятно, что по коже пробегают мурашки.

Я беру флешку. Она холодная и невесомая, а кажется – раскаленной и тяжелой, как слиток свинца. Кручу ее в пальцах, пытаясь прочувствовать что-то. Гнев? Жажду мести? Печаль?

Но нет. Ничего этого нет. Есть только одна простая, кристально ясная и окончательная эмоция. Омерзение. Он мне омерзителен. Весь его путь, все его жалкие попытки урвать, обмануть, прикинуться жертвой. Он словно грязная лужа, в которую противно наступать. Ненавидеть – значит тратить силы. А он не достоин даже этого.

– Ладно, – выдыхаю я и решительным движением зашвыриваю флешку в глубину своей сумки, туда, к кошельку и ключам. Пусть лежит. На всякий пожарный.

Пытаюсь вернуться к бумагам. Беру верхний лист из стопки «очень срочно», вчитываюсь в цифры.

И тут звенит телефон.

Резкий, пронзительный звук режет тишину кабинета. Я вздрагиваю. Смотрю на экран. Незнакомый номер. Сердце почему-то вдруг обрывается и замирает. Обычно я спокойно беру такие звонки – родители, поставщики… Но сейчас… Сейчас я знаю – это не они. И говорить мы будем не про детей, школу или закупку нового оборудования.

‍Палец сам тянется к кнопке ответа. Подношу трубку к уху. Влад инстинктивно замирает, следя за мной.

– Алло?

– Карина Викторовна? – Голос на том конце провода холодный, металлический, лишенный всяких интонаций. Он больно царапает по нервам, заставляя похолодеть пальцы.

– Слушаю, – выдавливаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Вас беспокоит главный врач инфекицонно-кишечного отделения больницы номер одиннадцать – Стерненко Игорь Константинович.

Воздух застревает в легких. В глазах темнеет. Одновременно с этим я резко, почти машинально, жестом показываю Владу: «Собирайся, поехали».

Сама вскакиваю с кресла, хватаю сумку, ищу взглядом ключи от машины.

– Что с Казанским? – вырывается у меня хриплый, не мой шепот. Язык ватный, не слушается.

На той стороне слышу усталый, почти раздраженный выдох.

– Понятия не имею, кто такой Казанский и что с ним. Но Елена Резникова пришла в себя и отказывается от медицинской помощи, пока не поговорит с вами.

Мир сужается до точки. До этого голоса в телефоне. До имени, которое я меньше всего ожидала услышать. Ужас, холодный и острый, как лезвие, пронзает меня насквозь, от пяток до макушки.

Дверь в палату открывается с тихим скрипом. И меня сразу окутывает запах – едкая смесь дезинфекции, лекарств и немытого тела. Воздух тяжелый, спертый.

Палата на шесть коек, из них занято только пять. Взгляд скользит по лицам. Пожилая женщина, уставше смотрит в стену. Две другие что-то обсуждают громким шепотом. И… еще одна, в углу. Свернулась калачиком под простыней, в грязной, потертой до лохмотьев кофте. Кажется, ее сюда привезли прямо с улицы.

Глоток воздуха. Глубокий, через почти сомкнутые губы, чтобы не вдыхать эти запахи. Здесь ужасно, но я даже виду не подаю, что что-то не так. Я выше этого.

Мои каблуки четко стучат по линолеуму, нарушая больничную тишину. Я иду мимо коек, мимо чужих, любопытных или пустых взглядов. Моя спина прямая. Я тверда как никогда.

Она лежит у окна. На боку, поджав ноги, смотрит в стекло, за которым – серый больничный двор.

Сначала я даже не понимаю, во что она одета. На ней не больничная одежда. Она в своем, в том, в чем ее привезли. В чем-то нелепом и абсолютно неуместном. Какой-то пеньюар, или халатик. Дорогой, шелковый, но такого неудачного белого оттенка, что на его фоне Ленина и без того бледная кожа кажется голубой. Нет, даже синюшной, мертвенной.

Она оборачивается. Лицо осунувшееся, глаза огромные, с синяками под ними. Выглядит плохо. Настолько непривычно плохо, что на секунду что-то внутри меня сжимается. Не жалость. Нет. Проще – почти физическое отторжение.

– Я думала, ты не придешь, – ее голос тихий, слабый. Идеально подходит для роли жертвы в нашей мыльной опере.

Ставлю стул у ее кровати. Сажусь. Смотрю на нее прямо.

– Чтобы ты померла и снилась мне потом в кошмарах? – говорю, не в силах скрыть издевку. – Извини, не доставлю тебе такого удовольствия.

Ее губы слабо шевелятся, пытаясь сложиться в подобие улыбки.

– Ты уже шутишь со мной.

– Нет, – отрезаю я. – Мне не смешно. Я пришла для того, чтобы попрощаться. Решила лично поставить точку в наших взаимоотношениях.

И вот оно. Маска обиженной всеми девочки съезжает. В ее глазах мелькает настоящий, животный страх. Она понимает. Понимает, что я говорю правду. Что ее спектакль я вижу насквозь и аплодисментов не будет.

Ее рука, холодная и липкая, внезапно нащупывает мою, сжимает пальцы с неожиданной силой.

– Нет! Карина, нет! – ее голос срывается на визгливую мольбу. Слезы, настоящие на этот раз, катятся по щекам, оставляя блестящие дорожки на серой коже. – Ты не понимаешь! Я люблю тебя! Ты для меня все, ты всех мне заменила! И маму, и бабушку, и подруг! Мне так не хватало тебя, так не хватало! Ты моя семья!

Я не отдергиваю руку. Просто смотрю на ее пальцы, впившиеся в меня, как когти. Смотрю спокойно, почти с научным интересом.

– И ты так по-родственному решила меня отблагодарить? – голос мой ровный, будто я читаю доклад. – Умно, Леночка. И очень трогательно.

– Карина, не надо так! – она всхлипывает, прижимая мою руку к своей щеке. Ее кожа горячая, мои пальцы ледяные. – Я просто хотела, чтобы меня любили! Тебя любят, у тебя есть все! Неужели я не достойна хоть капли этого? Хоть чуточку любви?

Наконец я медленно высвобождаюсь из ее хватки.

– Нет, Лена, – говорю, чеканя каждое слово, – Ты не хотела любви. Ты хотела забрать все то, что принадлежало мне. Любовь стояла здесь на самом последнем месте. Пропустив вперед желание получить комфорт, поддержку, обожание, подарки, деньги, власть. Вот чего ты хотела. И самое смешное, – я позволяю себе легкую, холодную улыбку, – я бы могла помочь тебе прийти к этому честно. Но ты ведь самая умная. Решила идти короткой дорожкой. Удачи тебе на ней. И смотри, не поскользнись.

Я встаю. Отодвигаю стул. Ее глаза расширяются от ужаса. Она пытается схватить меня за край плаща.

– Нет! Если ты уйдешь... если ты бросишь меня сейчас... – ее голос дрожит, переходит на шепот, полный наигранного, отчаянного трагизма. – Я не буду принимать лечение! Я умру!

Мой взгляд скользит по палате. Пожилая женщина перестала смотреть в стену. Две другие притихли, не скрывая любопытства. Даже та, в лохмотьях, повернула голову в нашу сторону. Хорошо. Пусть видят. Пусть запомнят, что я здесь ни при чем.

Я поворачиваюсь к Лене и смотрю на нее в последний раз.

– Ты не поняла, – говорю я с искренним недоумением. – Ты не можешь манипулировать своим состоянием, потому что мне правда плевать, на все, что связано с тобою. Что ты будешь с собой делать и как дальше жить. Ты занимаешь последнее место в моей картине мира. Нет, даже лучше – тебя там вообще нет. Делай что хочешь. Никто тебя спасать не будет.

Я делаю паузу, давая этим словам достичь цели. Вижу, как они вбиваются в ее сознание, как гвозди.

– А если вдруг доведешь начатое до конца, – добавляю я уже почти мягко, с ледяным спокойствием, – подумай о том, что и оплакивать тебя тоже некому. И все это – результат твоих трудов, Лена. Нет ни одного человека, кто бы хорошо к тебе относился. Подумай об этом. И измени хоть что-то, пока еще не стало поздно.

Я разворачиваюсь и выхожу из палаты. Не оглядываюсь. Ее тихий, захлебывающийся плач остается позади, поглощаемый больничной тишиной.

В коридоре, прислонившись к стене, меня ждет Влад. Он не задает вопросов, просто смотрит на мое лицо, читает по нему все, что нужно, сухо кивает, берет под локоть. Его молчаливая поддержка – единственное, что не дает сорваться в истерику.

Он ведет меня в кабинет главного врача. Кажется, тот, кто звонил мне, просил зайти на личный разговор. Что ж, пускай.

За столом сидит мужчина с лицом бульдога, щеки висят вниз под глазами гигантские мешки. Такому врачу и самому бы здоровье проверить.

Он смотрит на меня с неодобрением, так, будто я лично заставила Лену сделать то, что она сделала.

– Резникова пока остается у нас, но долго я ее держать не смогу, – начинает он, отчеканивая слова. – Для начала нужно получить оставшиеся анализы. Но жизни, в целом, ничего не угрожает. – Он делает паузу, тяжело вздыхает. – Как вы понимаете, мы обязаны сообщить в полицию о подобном случае. И, по-хорошему, отсюда ей дорога в психдиспансер.

Я молча киваю. Мне все равно. Пусть хоть на Луну ее отправит. Влад, просматривая бумаги и медицинские заключения по Лене, вдруг берет небольшую пластиковую баночку из-под лекарств. Пустую.

– Она это приняла? – он медленно, по слогам читает название. Его брови удивленно ползут вверх. – Господи. Чудо, что она в принципе выжила после такого!

Врач снимает очки и устало трет переносицу.

– Ну, от поноса в наше время не умирают. Не в моей клинике так точно. Хотя обезвожена ваша Лена сильно. Будем капать дня два, иначе никак.

В воздухе повисает недоуменная тишина.

– От какого поноса? – слышу я свой собственный голос. Мозг отказывается складывать слова в предложение, смысл их от меня ускользает.

Врач смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением.

– Обычного. Точнее, необычного. – Он тяжело вздыхает, будто объясняет урок глупым детям. – Вроде все взрослые люди, но творите какую-то дичь. Неужели вы не знаете, что нельзя хранить одни лекарства в упаковках от других? Хорошо, что у вас вместо статинов в этой баночке оказалось слабительное. А если бы наоборот?

Хорошо, что я сижу. Плохо, что не лежу. Сейчас бы прилечь, в таком состоянии я соображаю быстрее.

– Я... ничего не понимаю, – это все, что я могу выдавить из себя. – Какие слабительные? Откуда у Лены вообще статины? У нас никто, слава Богу, с сердцем ни у кого проблем нет.

– Зато с жопой имеются…

Вдруг Влад издает странный, сдавленный звук. Я смотрю на него. Его плечи трясутся, в беззвучном смехе, на лице выражение придурковато-блаженное.

– Кариш, ну ты чего! – хрипит Яшин. – Подумай, у кого могут быть лекарства для ЖКТ и кто у нас такой мужественный, что решил прикрыться тем, что сердечко шалит?

И Влад начинает хохотать…

Глава 45

Очередной, не помню какой по счету, ужасный день! А серьезно, какой? Пятый? Двадцатый? Сотый? Я устал считать. Кажется, с того момента, как я ушел от Карины, хороших дней не было вовсе. Они все слились в одну сплошную серую полосу провалов и унижений.

Сегодня пришел приказ о моем назначении. Новое назначение в новый регион. Формально это повышение. По факту – ссылка. Та самая, про которую я читал в учебниках истории. Чувствую себя декабристом, которого отправляют на верную смерть. Те хотя бы понимали, ради какой цели пожертвовали своей жизнью, не сломались, потому что горели благородной идеей. А вот я… я вообще ни хрена не понимаю! Но чувствую себя так, будто еду не в N-ск, а в Сибирь, на каторгу. На меня смотрят то с жалостью, то с издевкой. Подходят, хлопают по плечу, говорят какие-то слова поддержки, от которых тошнит еще сильнее. Они даже не пытаются притворяться, соблюдать приличия, потому что я сбитый летчик, которого давно списали со счетов.

И вот, как финальный аккорд этого дня, сообщение от Карины.

«Владлен, твоя Лена в больнице, отказывается от лечения, пока не поговорит со мной. Считаю, что это больше твоя проблема, чем моя, поэтому ставлю тебя в известность».

Холодный, сухой текст. Ни единого лишнего слова. Просто информация и адрес. Не Карины, разумеется, а больницы, куда мне нужно приехать.

Я тыкаюсь в телефоны. Лена не отвечает. Карина вне зоны доступа. Паника, тупая и слепая, сжимает горло. В отчаянии я звоню Тимофею. И, как ни странно, тот берет трубку. И только после этого разговора, под его спокойные, обстоятельные вопросы, до меня доходит: нужно найти телефон главврача. Не бежать сломя голову, а действовать по уму.

Через полчаса я уже обо всем договорился, все узнал и отдал нужные распоряжения, касательно Лены. Осталось только приехать в больницу, чтобы увидеть ее лично. Но я… не могу.

Нет. Вместо этого я еду в огромный гипермаркет. Как сумасшедший, но с абсолютно ясной и четкой целью: собрать Лене все необходимое, чтобы ей было комфортно там. Халат. Тапки. Тарелка с ложкой. Шампунь, зубная паста. Галетное печенье, вода без газа, пачка сканвордов. Я выбираю все это с маниакальной тщательностью, будто от этого выбора зависит ее жизнь.

Снова звоню врачу. Веду долгий, обстоятельный разговор о состоянии Лены. Потом говорю с участковым, который уже вызвал меня на беседу. Я создаю видимость бурной, продуктивной деятельности. Я – деловой человек, который решает проблемы.

А на самом деле я просто оттягиваю момент. Я боюсь. До дрожи в коленках. Боюсь приехать и увидеть, во что превратилась моя хрупкая, нежная Лена. Боюсь увидеть последствия своих слов. Своих поступков. Своей жизни, которая пошла под откос.

Эти бессмысленные приготовления становятся моим щитом. Моим алиби. Смотрите, какой я заботливый! Я не трус, я просто… занят важными делами.

Пакеты с покупками оттягивают руки. Я стою в холле больницы, и меня охватывает знакомое чувство потерянности. Запах антисептика и страха. И тут я вижу Тимофея. Он прислонился к стене, лицо бледное, напряженное.

– Я подумал, что нужно увидеть ее, – говорит он тихо, без предисловий. – Вдруг она все это из-за меня?

Его слова неприятно ранят. Он, мой сын, берет на себя вину за мой косяк. Нет. Так не пойдет.

– Не из-за тебя, – обрываю я его резче, чем хотел. – Ты тут вообще не при чем. Это я наговорил ей всякого… перед уходом.

Он неуверенно кивает, забирает у меня часть пакетов. Мы идем к лифту. Молчим. Я даже не представляю, о чем нам сейчас говорить? Но хотя бы то, что Тимофей со мной рядом, придает мне сил.

Наконец лифт останавливается на нужном этаже. Двери открываются. И первое, кого я вижу в коридоре – Карина. Стоит, опираясь на стену, смотрит в окно. Наверное, ждет лифт.

Она оборачивается, услышав шум за спиной. Ее взгляд скользит по мне. Безразличный, пустой. Как будто я – часть больничной мебели. Она делает движение, чтобы зайти в кабину и уехать вниз.

Во мне все сжимается от животного страха. Без нее я здесь пропаду. Сломаюсь.

– Постой, пожалуйста, – мой голос звучит жалко, умоляюще. – Как она?

Карина поворачивается. Ее лицо искажает гримаса, в которой нет ни капли тепла.

– Знаешь, как ни странно, она отлично. Лучше нас всех. Удивительно непробиваемая особа!

– Карин, не говори так… – бормочу я, чувствуя, как краснею.

– Ой, заткнись, а? – резко перебивает меня жена. – Можно я сама решу, как мне говорить? И никто не будет осуждать меня за мои слова. Тебя ведь не осуждают за трусость и то, как долго ты сюда ехал.

– Я был в пробке… – слабо блею я, понимая, насколько это звучит глупо и жалко.

Они смотрят на меня. Оба. Карина и Тимофей. Одна – с холодным презрением, другой с брезгливым ужасом. Они видят меня насквозь. Видят этого перепуганного, мечущегося человека, который прячется за пакетами с печеньем и враньем о пробках.

От их взглядов хочется провалиться сквозь землю.

– Карина, я просто не знаю, что мне с ней делать? – звучит моя собственная фраза жалобным шепотом.

– Как что? – Уверен, вот так она обычно смотрит на детей в школе. На тех самых, которые два и два сложить не могут. А теперь так она смотрит еще и на меня. – Любить, наверное? Сначала жопу отмыть, потом голову полечить, а затем любить. Всю оставшуюся жизнь, как ты ей и обещал. Владлен, вы же Биба и Боба, как два долбоеба, вам порознь вообще нельзя, пропадете.

Ее слова обжигают. Они какие-то несерьезно нелепые, и я не понимаю, как можно насмехаться, когда вокруг происходит такое… Я хватаюсь за последнее, что может хоть как-то меня «реабилитировать» в ее глазах.

– Карина, меня это… из Москвы отправляют.

– Поздравляю, мир увидишь, себя покажешь.

– Меня далеко отправляют. Это даже не область, понимаешь? – повторяю я, пытаясь до нее достучаться, вызвать хоть каплю жалости.

– Владлен, мне так плевать, веришь? – она произносит это с ледяным спокойствием. Будто и правда разучилась сопереживать мне. – Тимох, ты еще тут побудешь? Ну, как знаешь. А я поехала, я и так здесь задержалась.

Она снова собирается уйти, но я не могу ее отпустить. Без нее я исчезну.

– Постой, я хотел кое-что сказать. Я сегодня направил встречное приложение по нашему разводу, там я отказываюсь от всего и еще… Я купил недвижку! – наконец договариваю я. – Элитную. И оформил ее на сестру, чтобы тебе ничего не досталось. Но я хочу переоформить ее на Тимофея. Сейчас все устаканится и мы подумаем, как лучше ему подарить квартиру. Мне она сейчас все равно не нужна.

Тимофей молча кивает, не отказывается. А Карина смотрит на меня с той самой, убийственной ехидной усмешкой.

– А если бы была нужна, ты бы и дальше ее скрывал? – бьет она точно в цель.

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, оправдаться, но в этот момент дверь в ординаторскую открывается.

Из кабинет выходит врач. Судя по голосу тот самый, с кем я говорил по телефону. Он проходит мимо меня, будто не замечая, и обращается к Карине.

– Сделали экспресс-ХГЧ. Не беременна.

Меня будто током бьет. Это же я просил его сделать тест! Зачем он обсуждает такое с Кариной? Это мы с Леной планировали ребенка, и после новости о ее отравлении, это было первое о чем я думал, что Лена может быть беременна. Я позвонил и попросил доктора как можно скорее сдать все нужные анализы, и теперь он говорит об этом. С моей бывшей женой! Без меня! И почему-то смотрит на нее, а не на меня! Я отстраняю Тимофея плечом, вклиниваюсь в их диалог, пытаясь вернуть себе главную в этом разговоре роль.

– Что еще нашли? – спрашиваю я деловым, начальственным тоном, каким когда-то говорил на совещаниях.

Врач медленно переводит на меня взгляд. На его лице появляется нехорошая, кривая ухмылка.

– Нашли, – говорит он с какой-то гадливой радостью. – Все нашли. А то, что не обнаружили, просто высевается дольше. Мы же делали ПЦР-тест, а они хоть и быстрые, но не всегда точные.

Воздух перестает поступать в легкие. Я не понимаю.

– Не могли бы попроще. После всего этого у меня в голове каша, – снова голос Карины. Скрипучий, как пальцем по стеклу.

Врач пожимает плечами, наконец, отрывая взгляд от нее.

– Да куда уж точнее. Гонококки, трихомонады, хламидиоз, сифилис. С таким набором – просто чудо, как она СПИД не подхватила. Так что я рекомендую провериться и ее молодому человеку.

Он… он смотрит на Тимофея. И Карина, повинуясь его взгляду, тоже смотрит на моего сына. Его лицо искажается ужасом и отвращением.

– Во-первых, это не я! – Резко обрубает он. – Во-вторых, омка, ну ты какого обо мне мнения? Даже если бы у нас что-то и было… ВОТ!

Он с яростью выдергивает из кармана длинную, почти автоматную ленту презервативов и трясет ею перед лицом ошеломленного врача.

– Ма-ла-дец, – машинально, одними губами, произносит Карина и тут же переводит на меня взгляд.

А я просто стою. С открытым ртом. Мозг отказывается переваривать услышанное. Гонококки… Сифилис… У Лены? У моей нежной, хрупкой, цветочной Лены? Это какой-то бред. Кошмар.

Но в кошмарах ты так или иначе понимаешь, что это сон. А вот я чувствую, что все происходит по настоящему. И ненависть Карины, она тоже настоящая. Такая, от которой кровь стынет в жилах.

– Казанский, – шипит она. – Раньше я просто желала тебе обосраться. Но теперь… теперь…

– Карина, я клянусь, я не знал! – вырывается у меня дикий, испуганный крик. – Клянусь!

– Если выяснится, что ты заразил меня… – ее голос низкий, змеиный, полный такой лютой ярости, что я инстинктивно отшатываюсь.

– Кариночка, нет! Это невозможно! Мы с Леной всего два месяца как перестали предохраняться! И я не был с тобой с того времени, как начал с ней отношения! – я говорю так быстро, чтобы она просто поверила мне. Мне жизненно важно это. Я не был с Кариной честен, но я не приносил эту грязь в нашу с женой постель.

Она смотрит на меня еще несколько секунд. Прямо в душу. И произносит своим страшным, замогильным голосом:

– Знаешь, Казанский, если у тебя найдут весь этот букет и в итоге ты помрешь от какой-нибудь гонореи, то мне даже не будет тебя жалко. Заслужил.

Она разворачивается и уходит. Тимофей, бросив на меня полный отвращения взгляд, идет за ней. А я даже не пытаюсь догнать их, потому что впервые понимаю – они ушли навсгда.

Я остаюсь один. Врач что-то говорит мне про анализы, про то, что мне тоже надо провериться. Но я его не слышу. Я иду по коридору.

В палате, куда положили Лену, полно людей, но мне на них плевать. Я опускаюсь на стул у ее кровати. Она лежит, уткнувшись лицом в подушку, ее плечи мелко дрожат от рыданий.

Я просто смотрю на нее. И не чувствую ничего. Ни капли жалости. Ни злости. Пустота.

Лена поднимает заплаканное, распухшее лицо.

– Это Рома… – всхлипывает она. – Котичка, у меня ведь никого не было, кроме тебя и его. Мы же пожениться хотели, детей планировали… а он вот так!!!

Я молчу. Мне нечего сказать.

– Скажи, что-нибудь! Отругай меня! Назови дурой!

Я молчу.

– Врачи говорят, что все это лечится! Нужно будет просто пропить лекарства тебе и мне, и все будет хорошо.

И снова тишина. Ни говорить, ни даже смотреть на Лену не получается. Теперь она кажется такой грязной, что даже воздух рядом с ней может меня отравить.

– Тут ужасно, – она смотрит на меня мокрыми, умоляющими глазами. – Пожалуйста, забери меня отсюда. Я так хочу, чтобы ты меня забрал.

– Не получится, Лен, – говорю я ровным, безжизненным голосом. – Тебе надо понаблюдаться, и я не знаю, как долго. Но когда тебя выпишут, меня в Москве уже не будет. Я переезжаю. В N-ск. На неопределенное время.

В ее глазах – паника.

– А я куда? – шепчет она. – Я буду ждать тебя у нас на квартире?

– Это вряд ли, – я смотрю куда-то мимо нее. – Я ту квартиру Тимофею подарил. Так что ждать там меня не получится.

– А что же мне тогда делать? – ее голос срывается на визг.

Во мне что-то щелкает. Последняя, ядовитая искра.

– Можешь поехать за мной. Жить в бытовке. Одеваться в местном сельпо. Мыться по часам. А что? Это идея. Ты же говорила, что тебе не нужны мои деньги, и ты со мной только по любви? Вот отличный момент, чтобы это доказать.

Она снова принимается выть, уткнувшись в подушку. Я сижу на стуле и смотрю в грязный больничный угол. И думаю. Думаю о том, как бездарно, как по-идиотски я просрал свою жизнь. И так горько становится от этой мысли. И так больно от осознания, что мне даже некого винить. Все, что я сделал, я сделал сам.

Сам.