Текст книги "Собрание сочинений. Том 5"
Автор книги: Карл Генрих Маркс
Соавторы: Фридрих Энгельс
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 42 страниц)
Неужто мнимый автор должен давать показания против своего сообщника?
Для полноты нашего повествования укажем, что в помещении редакции «Neue Rheinische Zeitung» был произведен обыск.
Геккер, государственный прокурор, перещеголял Геккера-республиканца. Один совершает мятежные деяния и выпускает мятежные прокламации. Другой, наперекор всему, вычеркивает совершившиеся факты из летописей современной истории, из газет. Он делает бывшее небывшим. Если «дурная печать» опубликовывает революционные факты и прокламации, то она является государственной изменницей вдвойне. Она моральная соучастница преступлений: она сообщает о мятежных деяниях только потому, что она внутренне радуется им. И она соучастница в обыкновенном юридическом смысле слова: сообщая факты, она распространяет их, а распространяя их, она становится орудием мятежа. Она оказывается поэтому «конституированной» как в том, так и в другом смысле и пожинает, таким образом, плоды этого «конституирования». За «хорошей» же печатью, напротив, останется монополия сообщать или не сообщать революционные документы и факты, искажать их или не искажать. Радецкий применил эту теорию на практике, воспретив миланским газетам сообщать факты и прокламации из Вены. А «Миланская газета»[266] преподнесла публике вместо большой венской «революции» специально сочиненный Радецким маленький венский бунт. Тем не менее ходят слухи, что в Милане все-таки вспыхнуло восстание.
Г-н Геккер – государственный прокурор – является, как всем известно, сотрудником «Neue Rheinische Zeitung»{171}. Как нашему сотруднику, мы прощаем ему многое, только не грех против нечестивого «духа» нашей газеты. А он совершает именно такой грех, превращая с неслыханным для сотрудника «Neue Rheinische Zeitung» отсутствием критического чутья прокламацию Геккера-эмигранта в прокламацию «Neue Rheinische Zeitung». Фридрих Геккер относится к движению патетически, «Neue Rheinische Zeitung» относится к нему критически. Фридрих Геккер возлагает все надежды на магическое действие отдельных личностей. Мы возлагаем все надежды на конфликты, вытекающие из экономических отношений. Фридрих Геккер уезжает в Соединенные Штаты, чтобы изучать там «республику». «Neue Rheinische Zeitung» находит в грандиозной классовой борьбе внутри Французской республики более интересный предмет для изучения, чем в такой республике, где на Западе классовой борьбы еще нет совсем, а на Востоке она развертывается пока лишь в старой, бесшумной английской форме. Для Фридриха Геккера социальные вопросы вытекают из политических боев, для «Neue Rheinische Zeitung» политические бои суть только формы проявления социальных конфликтов. Фридрих Геккер мог бы быть хорошим трехцветным республиканцем. Настоящая оппозиция «Neue Rheinische Zeitung» начнется только при трехцветной республике.
Как могла бы, например, «Neue Rheinische Zeitung», не отрекаясь целиком от своего прошлого, обратиться к немецкому народу с таким призывом:
«Объединяйтесь вокруг таких людей, которые высоко держат и верно хранят знамя народного суверенитета, вокруг крайних левых во Франкфурте-на-Майне; помогайте словом и делом мужественным вождям республиканского восстания».
Мы неоднократно заявляли, что мы не «парламентский» орган и не боимся поэтому время от времени навлекать на свою голову гнев даже крайних левых из Берлина и Франкфурта. Мы призывали господ из Франкфурта примкнуть к народу, но никогда не призывали народ примкнуть к господам из Франкфурта. А «мужественные вожди республиканского восстания» – где они, кто они? Геккер, как известно, в Америке, Струве в тюрьме. Остается Гервег? Редакторы «Neue Rheinische Zeitung» и, в частности, Карл Маркс решительно выступали на открытых народных собраниях против парижского предприятия Гервега[267], не боясь навлечь на себя недовольство возбужденных масс. Они были, как и следовало ожидать, взяты за это в свое время под подозрение утопистами, которые по ошибке считали себя революционерами (ср., между прочим, «Deutsche Volkszeitung»[268]). Неужели же теперь, когда наши предсказания были уже не раз подтверждены событиями, мы должны присоединиться к людям противоположных нам воззрений?
Но будем справедливы. Г-н Геккер, государственный прокурор, еще молодой сотрудник нашей газеты. Новичок в политике, как и новичок в естественных науках, подобен живописцу, знающему только две краски, белую и черную, или, если угодно, черно-белую и красную. Более тонкие различия в пределах каждой espece{172} открываются только искушенному и опытному взору. И к тому же, разве г-н Геккер не находился под властью навязчивой идеи «конституировать» главного редактора «Neue Rheinische Zeitung» Карла Маркса – навязчивой идеи, которую не мог расплавить огонь чистилища следственных органов, а также судебной палаты и апелляционного сената и которую следует поэтому признать огнеупорной навязчивой идеей?
Величайшим завоеванием мартовской революции бесспорно является, говоря словами Брута-Бассермана, «господство благороднейших и лучших» и их быстрое восхождение по ступеням этого господства. Мы надеемся поэтому, что и заслуги нашего уважаемого сотрудника, г-на государственного прокурора Геккера, вознесут его на вершины государственного Олимпа, подобно тому как белоснежные голуби, запряженные в колесницу Афродиты, с быстротой молнии возносили ее на Олимп. Наше правительство, как известно всякому, конституционно. Пфуль бредит конституционализмом. В конституционных государствах существует usus{173} внимательно прислушиваться к пожеланиям оппозиционных газет. Мы не сойдем, стало быть, с конституционной почвы, если посоветуем правительству предоставить нашему Геккеру вакантное место дюссельдорфского обер-прокурора. Дюссельдорфский прокурор г-н Аммон, который, насколько нам известно, пока еще не заслужил медали за спасение отечества, тотчас же заставит почтительно смолкнуть свои собственные притязания, если они у него есть, перед лицом более высоких заслуг. Если же г-н Хеймзёт сделается, как мы надеемся, министром юстиции, мы предложили бы г-на Геккера на пост помощника генерального прокурора. Но мы считаем, что г-н Геккер способен на большее. Г-н Геккер еще молод. И как говорит иной русский: царь велик, бог еще выше, но царь-то ведь еще молод.
Написано К. Марксом 28 октября 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 129, 29 октября 1848 г.
Перевод с немецкого
«ВОЗЗВАНИЕ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО КОНГРЕССА К НЕМЕЦКОМУ НАРОДУ»
Кёльн, 2 ноября. Ниже мы помещаем воззвание «демократического конгресса»[269]
К НЕМЕЦКОМУ НАРОДУ!
В течение долгих позорных лет немецкий народ стонал под игом деспотизма. Кровавые события в Вене и Берлине давали основание надеяться, что одним ударом будут осуществлены свобода и единство немецкого народа. Этому развитию воспрепятствовали дьявольские происки достойной проклятия реакции, стремящейся обманным путем лишить героический народ плодов его грандиозного восстания. Вена – эта главная твердыня немецкой свободы – в настоящее время находится в величайшей опасности. Она стала жертвой козней все еще могущественной камарильи, и на нее вновь хотят наложить оковы тирании. Но благородное население Вены восстало как один человек и бесстрашно выступило против вооруженных орд своих поработителей. Дело Вены есть дело Германии, есть дело свободы. С падением Вены старый деспотизм более чем когда-либо поднимет голову, в то время как с победой Вены он будет уничтожен. От нас, немецкие собратья, зависит не допустить гибели свободы в Вене, не дать ей стать жертвой военной удачи варварских орд. Самый священный долг немецких правительств – употребить все свое влияние, чтобы спешно оказать помощь находящемуся в опасности братскому городу; но вместе с тем самый священный долг немецкого народа – в интересах своей свободы, в интересах своего собственного спасения принести любую жертву ради спасения Вены. Нельзя допустить, чтобы позор тупого равнодушия тяготел над нами в тот момент, когда на карту поставлено все самое дорогое. Поэтому мы призываем вас, собратья, чтобы каждый из вас сделал все, что в его силах, для спасения Вены от гибели. То, что мы сделаем для Вены, мы сделаем для Германии. Придите сами на помощь! Люди, которых вы послали во Франкфурт, чтобы установить свободу, со злобной насмешкой ответили отказом на призыв прийти на помощь Вене. Теперь дело за вами! Требуйте со всей настойчивостью и непреклонностью от своих правительств, чтобы они подчинились вашему большинству и спасли дело немецкого народа и дело свободы в Вене. Спешите! Вы – сила, ваша воля – закон! Вперед! Вперед, люди свободы, во всех немецких землях и в других местах, где идеи свободы и гуманности зажигают благородные сердца! Вперед, пока еще не поздно! Спасите свободу Вены, спасите свободу Германии. Современники будут восхищаться вами, потомки вознаградят вас бессмертной славой!
29 октября 1848 г.
Демократический конгресс в Берлине
Это воззвание подменяет отсутствие революционной энергии проповедническим пафосом нытиков, за которым кроется явное убожество мысли и чувства.
Вот несколько примеров!
Воззвание ожидало, что мартовские революции в Вене и Берлине «осуществят единство и свободу» немецкого народа «одним ударом». Другими словами: воззвание мечтало об «одном ударе», который сделал бы излишним для немецкого народа «развитие» с целью осуществления «единства и свободы».
Однако тут же вслед за этим фантастический «один удар», заменяющий развитие, превращается в «развитие», которому воспрепятствовала реакция. Фраза, сама себя уничтожающая фраза!
Мы уж не говорим об однообразном повторении одной и той же главной темы: Вена в опасности, а вместе с Веной в опасности и свобода Германии; помогите Вене, тем самым вы поможете себе! Эта мысль не облекается в плоть и кровь. Одна и та же фраза варьируется на все лады до тех пор, пока она не превращается в целую проповедь. Отметим лишь, что искусственный, ложный пафос всегда сбивается на такого рода неуклюжую риторику.
«От нас, немецкие собратья, зависит не допустить гибели свободы в Вене, не дать ей стать жертвой военной удачи варварских орд».
И как же нам это сделать?
Прежде всего с помощью обращения к чувству долга «немецких правительств». C'est, incroyable!{174}
«Самый священный долг немецких правительств – употребить все свое влияние, чтобы спешно оказать помощь находящемуся в опасности братскому городу».
Кого же должно послать прусское правительство против Ауэршперга, Елачича и Виндишгреца – Врангеля, или Коломба, или принца Прусского? Разве «демократический» конгресс имел право хотя бы на минуту стать на эту детски наивную и консервативную точку зрения в отношении немецких правительств? Имел ли он право хотя бы на минуту отделять дело и «самые священные интересы» немецких правительств отдела и интересов «хорватского порядка и свободы»? Правительства будут самодовольно улыбаться по поводу этих девических мечтаний.
А народ?
Народ в общем призывается «принести любую жертву ради спасения Вены». Прекрасно! Но «народ» ждет от демократического конгресса определенных требований. Кто требует всего, тот ничего не требует и ничего не получает. Определенное же требование, самая суть, заключается в следующем:
«Требуйте со всей настойчивостью и непреклонностью от своих правительств, чтобы они подчинились вашему большинству и спасли дело немецкого народа и дело свободы в Вене. Спешите! Вы – сила, ваша воля – закон? Вперед!»
Допустим, что благодаря грандиозным народным демонстрациям удалось бы добиться от правительств принятия официозных мер к спасению Вены – в таком случае мы были бы осчастливлены вторым изданием «штейновского приказа по армии». Пытаться использовать нынешние «немецкие правительства» в качестве «спасителей свободы», – как будто они не выполнили своего истинного назначения, своего «самого священного долга» архангелов Гавриилов «конституционной свободы», участвуя в общеимперских экзекуциях? «Демократический конгресс» должен был бы молчать о немецких правительствах или же ему следовало бы беспощадно разоблачить их тайный сговор с Ольмюцем и Петербургом.
Хотя воззвание рекомендует «спешить» и в действительности нельзя терять времени, гуманистическая фразеология уносит его за пределы Германии, за пределы всяких географических границ в космополитическую иллюзорную страну «благородных сердец» вообще!
«Спешите! Вперед! Вперед, люди свободы, во всех немецких землях и в других местах, где идеи свободы и гуманности зажигают благородные сердца!»
Мы не сомневаемся, что даже в Лапландии имеются такие «сердца».
В Германии и в других местах! Разражаясь подобными совершенно неопределенными фразами, «воззвание» обнаруживает свою подлинную сущность.
Совершенно непростительно, что «демократический конгресс» скрепил своей подписью такой документ. «Современники» не будут им «восхищаться», а «потомки» не «вознаградят» его «бессмертной славой».
Несмотря на «Воззвание демократического конгресса», мы все же надеемся, что народ пробудится от своей спячки и окажет Вене ту единственную помощь, которую он еще может в данный момент ей оказать, и эта помощь – победа над контрреволюцией в своем собственном доме.
Написано К. Марксом 2 ноября 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 133, 3 ноября 1848 г.
Перевод с немецкого
На русском языке публикуется впервые
ПАРИЖСКАЯ «REFORME» О ПОЛОЖЕНИИ ВО ФРАНЦИИ
Кёльн, 2 ноября. Еще до июньского восстания мы неоднократно разоблачали иллюзии республиканцев, придерживающихся традиций 1793 года, республиканцев из газеты «Reforme»(«парижской»). Под влиянием июньской революции и вызванного ею движения мало помалу раскрываются глаза у этих утопических республиканцев.
Передовая статья «Reforme» от 29 октября показывает нам борьбу, происходящую в этой партии между старыми ее иллюзиями и новыми фактами.
«Reforme» говорит:
«С давних пор бои, которые велись у нас за обладание правительственной властью, были классовыми войнами. Борьба буржуазии и народа против дворянства при возникновении Первой республики; самопожертвование вооруженного народа за пределами страны; господство буржуазии внутри страны при Империи; попытки реставрации феодализма при Бурбонах старшей линии; наконец, в 1830 г. триумф и господство буржуазии – такова наша история».
Со вздохом «Reforme» добавляет к этому:
«С сожалением, разумеется, говорим мы о классах, о богопротивных и ненавистных различиях; но эти различия существуют, и мы не можем отрицать этого факта».
Это означает следующее. Республиканский оптимизм «Reforme» видел до сих пор только «citoyens»{175}. Но история так сильно приперла ее к стенке, что газета не могла уже больше с помощью фантазии устранять раскол этих «citoyens» на «bourgeois»{176} и «proletaires»{177}.
«Reforme» продолжает:
«В феврале был сломлен деспотизм буржуазии. Чего требовал народ? Справедливости для всех, равенства.
Таков был его первый клич, его первое желание. Буржуазия, прозревшая, когда в нее ударила молния, вначале не желала ничего иного, кроме того, что желал народ».
«Reforme» все еще судит о характере февральской революции по февральской фразеологии. В февральскую революцию деспотизм буржуазии отнюдь не был сломлен – он получил вполне законченное выражение. Корона, последний феодальный ореол, скрывавший господство класса буржуазии, была сброшена. Господство капитала выступило в чистом виде. Буржуазия и пролетариат боролись в февральскую революцию против общего врага. Как только общий враг был устранен, на поле сражения остались лишь эти два враждебных класса, и между ними должна была начаться решительная борьба. Но, спросят нас, если февральская революция установила господство буржуазии в законченном виде, то чем же вызван новый поворот буржуазии назад, к роялизму? Нет ничего проще. Буржуазия тоскует о том времени, когда она господствовала, не неся ответственности за свое господство; когда мнимая власть, стоя между ней и народом, должна была действовать в пользу буржуазии и в то же время служить ей прикрытием; когда у буржуазии был, так сказать, коронованный козел отпущения, которому пролетариат наносил удары всякий раз, когда метил в нее самое, и против которого буржуазия сама объединялась с пролетариатом, как только этот козел отпущения становился ей в тягость и у него возникало намерение утвердить свою власть как власть для себя. В лице короля буржуазия имела громоотвод от народа, а в лице народа – громоотвод от короля.
Принимая за действительность частью лицемерные, частью добросовестные иллюзии, получившие широкое распространение на другой день после поражения Луи-Филиппа, «Reforme» рассматривает движение после февральских дней, как ряд ошибок и прискорбных случайностей, которых можно было бы избежать, если бы нашелся великий муж, который соответствовал бы тому, что требуется ситуацией. Как будто Ламартин с его обманчивым блеском не был истинным мужем, соответствующим ситуации.
Но истинный муж, великий муж все еще не хочет появиться, – жалуется «Reforme», – а ситуация ухудшается с каждым днем.
«С одной стороны, растет промышленный и торговый кризис. С другой стороны, растет ненависть, и все стремятся к противоположным целям. Те, которые до 24 февраля были угнетены, ищут свой идеал счастья и свободы в представлениях о совершенно новом обществе. Те, которые господствовали при монархии, думают лишь о том, как бы вернуть обратно свою власть и воспользоваться ею с удвоенной жестокостью».
Как, неужели «Reforme» занимает позицию между этими резко противостоящими друг другу классами? Поднялась ли она хотя бы до смутного понимания того, что классовые противоположности и классовая борьба исчезнут лишь с исчезновением классов?
Нет! Только что она признала наличие классовых противоположностей. Но классовые противоположности покоятся на экономических основах, на существующем до сих пор материальном способе производства и обусловленных им отношениях обмена. «Reforme» же не знает лучшего средства изменить и уничтожить эти противоположности, как отвратить свой взор от их действительной основы, а именно от этих материальных отношении, и ринуться вспять, к обманчивым высям республиканской идеологии, т. е. к поэтическому февральскому периоду, из которого ее насильственно вырвали июньские события. Послушайте только:
«Самое печальное в этих внутренних распрях – это угасание, утрата патриотических, национальных чувств», т. е. именно тех иллюзий, посредством которых оба класса придавали своим определенным интересам, условиям своей жизни патриотическую и национальную окраску. Когда они это делали в 1789 году, действительная противоположность между ними также еще не получила развития. То, что тогда являлось соответствующим выражением существовавшего положения, теперь означает лишь уклонение от признания ныне существующего положения. То, что тогда являлось еще живым телом, ныне превратилось в мощи.
«Очевидно, – заключает «Reforme», – Франция страдает от глубоко укоренившегося зла, но оно не является неизлечимым. Оно проистекает из сумятицы идей и нравов, из забвения справедливости и равенства в общественных отношениях, из губительного влияния эгоистического воспитания. В этой области и следует искать средств для преобразований. А вместо этого прибегают к материальным средствам».
«Reforme» переводит вопрос в область «совести», и болтовня о нравственности служит теперь исцеляющим средством от всех зол. Стало быть, противоположность между буржуазией и пролетариатом проистекает из идей этих двух классов. Но откуда происходят эти идеи? Из общественных отношений. А откуда возникают эти отношения? Из материальных, экономических условий жизни враждующих классов. По мнению «Reforme», обоим классам пойдет на пользу, если они перестанут сознавать свое действительное положение и свою действительную противоположность, одурманивая себя опиумом «патриотических» чувств и фразеологии 1793 года. Какая беспомощность!
Написано К. Марксом 2 ноября 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 133, 3 ноября 1848 г.
Перевод с немецкого
РЕВОЛЮЦИЯ В ВЕНЕ И «KOLNISCHE ZEITUNG»[270]
Кёльн, 3 ноября. Наши читатели никогда не питали несбыточных надежд относительно Вены. После июньской революции мы допускали любую низость со стороны буржуазии. Уже в первом номере «Neue Rheinische Zeitung», появившемся после снятия осадного положения, мы говорили: «Недоверие буржуазии к рабочему классу угрожает этой революции, если не поражением, то, по крайней мере, тем, что ее развитие будет парализовано. Но как бы то ни было, влияние венской революции на Венгрию, Италию и Германию расстраивает весь план похода контрреволюции!»{178}
Поэтому поражение Вены не было бы для нас неожиданностью. Это только побудило бы нас отказаться от всякого компромисса с буржуазией, которая свободу измеряет свободой торгашества. Это побудило бы нас, отвергая всякое соглашение, непримиримо выступить против жалкого немецкого среднего класса, который охотно отказывается от собственного господства при условии, что он без борьбы сможет по-прежнему заниматься торгашеством. Английская и французская буржуазия честолюбива. Поражение Вены подтвердило бы бесчестие немецкой буржуазии.
Стало быть, мы ни на один момент не ручались за победу венцев. Их поражение не явилось бы для нас неожиданностью. Оно убедило бы нас лишь в том, что никакой мир с буржуазией невозможен, даже в переходное время, что народ должен держаться в стороне от борьбы буржуазии с правительством, ожидать победы или поражения буржуазии, чтобы затем использовать их результаты. Повторяем: нашим читателям достаточно просмотреть вышедшие до сих пор номера нашей газеты, чтобы убедиться, что ни победа, ни поражение венцев не могут явиться для нас неожиданностью.
По что действительно является для нас неожиданностью, так это вторичный экстренный выпуск «Kolnische Zeitung». Может быть, правительство умышленно распространяет ложные слухи о Вене, чтобы ликвидировать возбуждение в Берлине и в провинции? Уж не платит ли Дюмон прусскому государственному телеграфу за то, чтобы он, Дюмон, получал от «берлинских» и «бреславльских» утренних газет известия, которые не доставляются «дурной печати»? И из какого источника Дюмон получил сегодня утром свою «телеграфную депешу», которой мы не получали? Может быть, Бирк из Трира, это ничтожество, занявшее место Витгенштейна, приглашен к Дюмону редактором? Мы этому не верим. Ибо даже какой-нибудь Брюггеман, Вольферс, Шванбек – все это еще не Бирк. Сомневаемся, чтобы Дюмон пригласил столь импотентную фигуру.
Сегодня, в 6 часов вечера, Дюмон, в свое время печатавший ложные сообщения о февральской и мартовской революции, снова помещает среди своих первых сообщений «телеграфное» известие, согласно которому Вена сдалась «вендской чесотке», то-бишь, «Виндишгрецу»{179}.
Возможно. Но то, что полагает возможным некогда обагренный кровью «Брюггеман»[271], бывший корреспондент старой «Rheinische Zeitung», этот добропорядочный, чьи мнения всегда совпадали с «меновой стоимостью» мнений вообще, – эти его возможности покоятся на сообщениях «Preusischer Staats-Anzeiger» и «Breslauer Zeitung»[272]. Самостоятельным вкладом в историю явятся россказни «Брюггемана», или «Kolnische Zeitung», о февральской, мартовской и октябрьской революциях.
Ниже мы приводим эти сообщения, которые ничего не сообщают.
Написано К. Марксом 3 ноября 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано во втором приложении к «Neue Rheinische Zeitung» № 133, 3 ноября 1848 г.
Перевод с немецкого
ПОСЛЕДНИЕ ИЗВЕСТИЯ ИЗ ВЕНЫ, БЕРЛИНА И ПАРИЖА
Кёльн, 4 ноября. Горизонт проясняется.
Непосредственных известий из Вены все еще нет. Но даже из сообщений официальной прусской прессы явствует, что Вена не сдалась и Виндишгрец намеренно или по недоразумению преподнес всему свету ложное телеграфное сообщение, вызвавшее в «хорошей» печати услужливое, многоголосое, ортодоксальное эхо, как бы ни старалась эта печать замаскировать свое злорадство лицемерными надгробными речами. Если устранить из берлинских и силезских сообщений все фантастические бредни, которые сводят друг друга на нет своей противоречивостью, то выясняется следующее. К 29 октября императорские бандиты овладели лишь некоторыми предместьями. Из имеющихся до сих пор сообщений не видно, чтобы они захватили уже опорные пункты в самом городе Вене. Вся капитуляция Вены сводится лишь к нескольким изменническим прокламациям венского общинного совета. 30 октября авангард венгерской армии атаковал Виндишгреца, но, говорят, был отбит. 31 октября Виндишгрец возобновил бомбардировку Вены, но – безрезультатно. Он находится теперь между венцами и насчитывающей более 80000 человек венгерской армией. Гнусные манифесты Виндишгреца послужили вовсех провинциях сигналом к восстанию или, по меньшей мере, к весьма угрожающим выступлениям. Даже чешские фанатики в Праге, неофиты из Славянской липы[273], очнулись от своих пустых грез и высказываются за Вену против императорского Шиндерганнеса[274]. Никогда еще контрреволюция не осмеливалась так глупо и бесстыдно разглашать свои планы. Дажев Ольмюце, это мавстрийском Кобленце, почва колеблется под ногами коронованного идиота. То, что во главе войск стоит прославленный на весь мир сипехсалар{180} Елачич, чья известность столь велика, что «при блеске его сабли испуганная луна прячется в облаках», и кому всегда «гром пушек указывает путь», по которому ему следует уносить ноги, не оставляет никакого сомнения, что венгры и венцы
Гонят этот сброд в Дунай широкий,
Наглую орду непрошенных гостей,
Сброд голодных нищих, изнуренных жизнью,
Скопище бродяг, плутов, холопов жалких.
Все это они, хорватские подонки,
Брошенные их страной на путь безумных
Авантюр, на верную погибель.
Последующие сообщения принесут ужасающие подробности позорных деяний хорватов и других рыцарей «законного порядка и конституционной свободы». А европейская буржуазия из своих бирж и прочих удобных мест для зрелищ рукоплещет этой неописуемо кровавой сцене. Это та самая жалкая буржуазия, которая при отдельных случаях суровых актов народного правосудия испускала единодушный крик нравственного негодования и карканием тысяч глоток дружно провозглашала анафему «убийцам» бравого Латура и благородного Лихновского.
Поляки, в возмездие за галицийские убийства, снова стали во главе освободителей Вены, подобно тому как они стоят во главе итальянского народа, подобно тому как повсюду они являются благородными генералами революции. Слава, трижды слава полякам!
Берлинская камарилья, опьяненная кровью Вены, ослепленная столбами дыма горящих предместий, оглушенная победным ревом хорватов и гайдуков, сбросила маску. «Спокойствие в Берлине восстановлено». Nous verrons{181}.
Наконец, из Парижа мы слышим первый подземный гул, возвещающий землетрясение, которое похоронит добропорядочную республику под ее собственными развалинами.
Горизонт проясняется.
Написано К. Марксом 4 ноября 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 135, 5 ноября 1848 г.
Перевод с немецкого
ПОБЕДА КОНТРРЕВОЛЮЦИИ В ВЕНЕ
Кёльн, 6 ноября. «Хорватская свобода и порядок» победили и отпраздновали свою победу невыразимо отвратительными преступлениями – поджогами, насилиями, грабежами. Вена находится в руках Виндишгреца, Елачича и Ауэршперга. Гекатомбы человеческих жертв бросают вслед за престарелым предателем Латуром в его могилу.
Все мрачные предсказания нашего венского корреспондента[275] оправдались, и сам он сейчас, быть может, уже стал жертвой резни.
Одно время мы надеялись на освобождение Вены с помощью венгров, и еще до сих пор передвижения венгерской армии представляют для нас загадку.
Предательство всякого рода подготовило падение Вены. Вся история рейхстага и общинного совета после 6 октября является не чем иным, как непрерывной историей предательства. Кто был представлен в рейхстаге и общинном совете?
Буржуазия.
Часть венской национальной гвардии с самого начала октябрьской революции открыто стала на сторону камарильи. А к исходу октябрьской революции мы видим, что другая часть национальной гвардии ведет борьбу против пролетариата и академического легиона, действуя в тайном согласии с императорскими бандитами. Кому принадлежат эти части национальной гвардии?
Буржуазии.
Но во Франции буржуазия выступила во главе контрреволюций после того, как она отбросила все препятствия, стоявшие на пути к господству ее собственного класса. А в Германии она униженно тащится в хвосте абсолютной монархии и феодализма, не успев обеспечить даже элементарные жизненные условия для своей собственной гражданской свободы и для своего господства. Во Франции она выступила в качестве деспота и совершила свою собственную контрреволюцию. В Германии она выступает в качестве рабыни и совершает контрреволюцию в пользу своих собственных деспотов. Во Франции она победила для того, чтобы смирить народ. В Германии она сама смиряется, чтобы не допустить победы народа. История не знает более позорной и низкой роли, чем роль германской буржуазии.
Кто убегал толпами из Вены и предоставлял охрану покинутых богатств великодушию народа, чтобы во время бегства поносить этот народ за его сторожевую службу, а по возвращении смотреть, как его истребляют?
Буржуазия.
Чьи глубочайшие тайны выдает термометр, который падал при каждом проявлении жизни венского народа и поднимался при каждом его предсмертном стоне? Кто говорит на руническом языке биржевых курсов?
Буржуазия.
«Германское Национальное собрание» и его «центральная власть» предали Вену. Кого они представляют?
Прежде всего, буржуазию.
Победа «хорватского порядка и свободы» в Вене была обусловлена победой «добропорядочной» республики в Париже. Кто победил в июньские дни?
Буржуазия.
Своей победой в Париже европейская контрреволюция начала справлять свои оргии.
В февральские и мартовские дни вооруженная сила была повсюду разбита. Почему? Потому что она никого не представляла, кроме самих правительств. После июньских дней она всюду победила, ибо буржуазия всюду находится в тайном соглашении с ней, сохраняя, с другой стороны, в своих руках официальное руководство революционным движением и пуская в ход все те полумеры, естественным плодом которых является выкидыш.
Национальный фанатизм чехов явился сильнейшим орудием в руках венской камарильи. Среди союзников уже начались раздоры. В настоящем номере наши читатели найдут протест пражской депутации против оскорбительной наглости, с которой она была встречена в Ольмюце.
