Текст книги "Похищение Афины"
Автор книги: Карин Эссекс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц)
– Муж мой, ты считаешь, что что-то подобное имело место нынче вечером?
– Не притворяйся наивной, Мэри. Ты прекрасно знаешь, какое впечатление твоя красота производит на мужчин. Я не забыл еще твоего поведения в Гибралтаре. Ты так кокетничала с генералом О'Хара, что, помню, я даже усомнился в том, что ты продолжишь путь со мной в Турцию, а не останешься с ним в качестве наложницы.
– Не будь смешным, Элджин. Генерал О'Хара пожилой человек.
Мэри фыркнула, стараясь казаться возмущенной, но в действительности готова была признать, что отчаянно кокетничала со старым служакой, когда «Фаэтон» сделал остановку в Гибралтаре. Генералу было за шестьдесят – больше, чем мистеру Нисбету, отцу Мэри, – но он прекрасно сохранился и обладал тем мужским обаянием, которое много лет назад составило ему репутацию отчаянного ловеласа и покорителя женских сердец. Возможно, потому, что он был старше ее на четыре десятка лет, Мэри и в голову не пришло, что такое поведение может задеть ее мужа. Как видно, она ошибалась.
– Что же касается нынешнего вечера, – продолжала Мэри, – я всего лишь увидела возможность добиться расположения тех влиятельных людей, к которым тебе придется обращаться за содействием во время нашего пребывания в Константинополе. Все, что я делала, я делала для тебя, уверяю. Кроме того, турки весьма любезны и в высшей степени уважительно относятся к женскому полу.
– Еще раз повторю: не будь наивной, Мэри. Если б они уважали женщин, то, думаю, не стали б держать их взаперти подальше от посторонних глаз.
Сигеум, неподалеку от древней Трои
В путь они отправились задолго до рассвета, и опять пришлось взгромоздиться на этих отвратительных ослов. На Сицилии Мэри дала себе зарок, что больше в жизни не сядет ни на мула, ни на осла, но все мольбы ее оказались напрасны. Впереди Мэри ожидали добрых два года путешествий, и совершать их придется верхом именно на этих животных из-за неровного рельефа и примитивного состояния дорог в месте службы ее мужа, а также его жажды исследований, приключений и обладания греческими древностями.
«Грамотеи», как прозвала Мэри сотрудников Элджина, отправились вместе с ними – у каждого под мышкой был зажат томик Гомера, – готовые узнать место сражения, описание которого было знакомо им с детства. Небольшой отряд сопровождали капитан Моррис, офицеры охраны, а также несколько переводчиков, владевших греческим. Собственное седло Мэри, затерявшееся в хаосе корабельного трюма, разыскать не удалось, поэтому ей пришлось провести весь день, сидя на жесткой и неудобной конструкции, лишенной не только мягкой подстилки, но и следов малейшего удобства. Худшие дни ее беременности миновали, но та непрерывность, с которой осел опорожнял кишечник, представляла угрозу для ее хорошего самочувствия. Элджин предложил ей остаться на борту «Фаэтона», но Мэри была невыносима мысль о том, что ей придется провести весь день в душной каюте на корабле, пока ее муж будет следовать по стопам Ахилла.
Утро началось довольно благополучно. Перед отплытием капитан-паша прислал двадцать пять овец и шесть буйволов в качестве подарка, который сопровождало адресованное Элджину послание. Девятнадцать пушек на «Селиме III» грянули оглушительными залпами, когда корабль поднял якорь, и Элджин приказал дать ответный салют из девятнадцати орудий «Фаэтона». Мэри так напугали залпы канонады, что ей хотелось свернуться в клубочек и спрятаться подальше, но она оставалась на палубе рядом с мужем, гордо улыбаясь, как будто грохот артиллерии был самым приятным звуком при утреннем пробуждении.
К семи утра они уже скакали по равнинным долинам навстречу восходящему солнцу, которое упрямо светило прямо в глаза Мэри, несмотря на ее широкополую соломенную шляпу. Далеко впереди виднелись знаменитые холмы Трои, вернее, то, что назвали «знаменитыми холмами» «грамотеи», и Мэри казалось, что добираться туда им придется целый день. Но все-таки нельзя было без волнения слышать, как преподобный Хант, указав на небо, воскликнул:
– Мы приближаемся к Трое, и нас встречает гомеровский «розовоперстый рассвет». Вообразите, что к вечеру мы уже будем совершать возлияния на том же месте, где когда-то их совершали Ахилл и Александр!
Несмотря на отвратительный нрав осла и начинавшуюся жару, Мэри ощутила благоговейный трепет.
В полдень они добрались до крохотной греческой деревни под названием Сигеум.
– Здесь греческому населению удалось сохранить свои обычаи и язык, как произошло и во многих других прибрежных районах Турции, – сообщил Элджин.
Умывшись и освежившись колодезной водой неподалеку от греческой церкви, Мэри и Мастерман стали выкладывать из корзины съестные припасы: холодное мясо, хлеб, вино, пока «грамотеи» пошли осматривать церковный участок. Горничная с недовольством отгоняла мух, налетевших на запах, а Мэри нетерпеливо ожидала возвращения мужчин: она давно проголодалась, и желудок требовательно просил хоть ломтик съестного. Поколебавшись, она стащила с одного блюда кусочек говяжьего ростбифа.
– Это я не себе, – извиняющимся тоном пробормотала она горничной, – а малышу.
– Я тоже, – усмехнулась та, присоединяясь к госпоже. – Нянька будущего малыша тоже проголодалась. Было б просто стыдно умереть с голоду в Турции, даже не успев родить младенца.
Внезапно Мэри увидела, что к ним бегом направляется Элджин. Он был один, и лицо его казалось взволнованным и раскрасневшимся. Мэри на секунду испугалась, не случилось ли чего с остальными.
– Мэри, ты должна это видеть! Прикройте все, что вы тут разложили, и пойдем со мной! Такое зрелище нельзя пропустить.
Мэри открыла было рот, чтобы спросить, в чем же дело, но он нетерпеливо схватил ее за руку и повлек за собой в сторону церкви.
– А вы оставайтесь на месте, – бросил он горничной. – Мы сейчас вернемся.
Элджин повел Мэри мимо церкви, позади которой на старой мраморной скамье лежала какая-то бедно одетая женщина лет сорока. Священник в высокой, с приплюснутой тульей черной шляпе и тяжелой черной сутане стоял над ней, читая что-то из книги, похожей на Библию. Глаза женщины были вытаращены как у помешанной и смотрели перед собой неподвижным взглядом. Но тело ее беспрестанно корчилось, она металась из стороны в сторону, комкая в пальцах и теребя грязное платье из синего муслина. Длинные черные волосы, неубранные, с обильными седыми прядями, разметались по скамье, подобно змеям горгоны Медузы. Нить слюны тянулась из уголка рта. Стоило священнику возвысить голос, как женщина откидывала голову назад и принималась завывать. Второй священник, худой до того, что напоминал паука, клал в такие моменты на ее лоб руку, видимо стараясь успокоить.
– Тут проходит обряд экзорцизма, – шепнул Элджин на ухо Мэри.
Вся группа англичан тесно сгрудилась в стороне, ошеломленная представшим их глазам зрелищем.
– Наверное, нам не следовало б смотреть на это, – сказала Мэри.
– Но подобные действия являются глупым предрассудком, – возразил Элджин. – Дьявола вообще не существует, если ты об этом.
Мэри отвела глаза.
– Но мне кажется, мы вторгаемся во что-то глубоко личное.
– Чепуха. В православной церкви, как и в католической, исполнение обрядов проходит прилюдно. Но не это главное, я тебя позвал не для того, чтоб ты увидела процесс экзорцизма, я хотел показать тебе эти два мраморных сиденья. Они великолепны.
– На мой взгляд, они ужасны.
Глыба мрамора, на которой корчилась несчастная, похоже, когда-то представляла собой часть фронтона. Мэри различила на ней надпись, буквы которой от времени почти стерлись. С противоположной стороны входа в церковь громоздился на земле второй обломок мрамора. Этот казался частью какого-то рельефа, но изображенные на нем головы потеряли всякое сходство с кем-либо из исторических персонажей, по крайней мере на взгляд Мэри.
– Преподобный Хант уверяет меня в их величайшей исторической ценности, – прошептал Элджин, уводя жену, к ее огромному облегчению, прочь от тягостной сцены. – А проводники наши рассказали, что не один из путешественников, оказавшихся в этих местах, делал попытки приобрести эти мраморы, но местные священнослужители не позволили.
– Значит, так тому и быть.
Мэри чувствовала, что от голода у нее начинается головокружение. Ей хотелось поскорей забыть ужасную сцену и наконец-то поесть досыта. Но она продолжала обращаться к мужу нежным голоском:
– Эджи, мне пора кушать. Наш малыш проголодался.
– Но те приезжие не имели разрешения от капитан-паши, не так ли?
– Понятия не имею, дорогой. И вообще, зачем нам эти обрубки? Что мы будем с ними делать?
Мэри была противна сама мысль приобрести реквизит этой отвратительной сцены. Вполне возможно, что он использовался и при исполнении других суеверных обрядов. Разве может прийти счастье в дом, если туда натащить утварь, служившую для таких богохульств? Конечно, нужно признать, что некоторая классическая красота еще не покинула эти предметы. Поверхность мраморных глыб стерта почти до белизны алебастра, а уцелевшие на одной из них фрагменты суровых, резких лиц кажутся упрямыми хранителями, отказывающимися оставить свой пост.
– Это драгоценные реликты знаменитого прошлого. Греки не ценят их и не хранят так, как следовало б это делать цивилизованным людям. Вместо этого какая-то одолеваемая болезнями крестьянка валяется на античных подлинниках, стирая то последнее, что еще можно было б на них разобрать. Преподобный Хант говорит, что надписи сделаны в редком для античного времени стиле, для которого характерно чередование строк, написанных справа налево, со строками, написанными в обратном порядке. А взгляни на другую скамью – как сильно она пострадала от небрежности и самого худшего обращения. Эти фрагменты прошлого просто взывают к защите, – горячо продолжал Элджин. – И они заслуживают другого отношения.
– Ты бесконечно прав, – кивнула Мэри.
Неужели же он не видит, как она измучена и голодна? Муж улыбнулся.
– Пойдем. Малыша следует покормить. Возможно, подкрепившись, он расскажет маме, как хорошо будет, если его папа спасет эти драгоценные обломки.
Внезапно все стихло. Священник замолк, перестав читать, больная тоже успокоилась, глаза ее были зажмурены. Крестьянин и две маленькие девочки, видимо семья несчастной, торопливо подбежали к священнику, упали на колени и поцеловали его руку. Тот с полной безучастностью отнесся к их благодарности, более озабоченный присутствием Мэри и Элджина. Поймав взгляд англичанки, он отнял руку от губ крестьянина и, взяв висевший у него на груди большой серебряный крест довольно странных, на взгляд Мэри, очертаний, поднял его. Затем, не отрывая взгляда от нее, выполнил крестом несколько движений, то ли благословляя этим жестом, то ли предостерегая от чего-то.
Во время последовавшего за этой небольшой экскурсией завтрака Элджин с горящими глазами, взволнованно и горячо делился со спутниками своими планами о том, как лучше увезти мраморные глыбы. Он заставил капитана Морриса буквально поклясться, что тот обязательно погрузит их на борт «Фаэтона» даже в том случае, если ради этого придется расстаться с овцами и буйволами, подаренными пашой. Проводники продолжали утверждать, что многие из путешественников пытались забрать с собой эти мраморные скамьи, но недостаток перевозочных средств помешал увезти античные обломки в Европу. Не последнюю роль в этом сыграли и протесты местных жителей.
– Мы тоже непременно столкнемся с сопротивлением, милорд, – заметил капитан Моррис.
– Но наши предшественники не располагали разрешением со стороны военного командования, – ответил Элджин.
«Также они не имели и некоторых других преимуществ. Например, их жены не покоряли сердце капитан-паши», – подумала Мэри, наблюдая, как ее муж, подобно какому-нибудь сумасшедшему генералу, развивает план захвата мраморных скамей.
Она понимала, какую роль сыграла в получении Элджином разрешения на вывоз привлекших его внимание древностей. Паша не только заботился об установлении добрых отношений с послом, но и, как кавалер, стремился сделать приятное Мэри.
– Вам следует подчеркнуть, что я имею разрешение на вывоз любых предметов, – инструктировал Элджин майора Флетчера, вручая ему кошелек с деньгами для найма в деревне людей и телег.
– Не хочешь ли немного вздремнуть, дорогая, прежде чем мы отправимся на поиски Трои? – обратился он к Мэри, уже отдыхавшей в тени дерева – Жара продлится еще не более четырех-пяти часов.
– Нет-нет. Я чувствую себя вполне отдохнувшей, – с притворной живостью отозвалась она.
Конечно, после сытного завтрака ее клонило в сон, но тряская езда на осле непременно его разгонит.
Участники поездки принялись собираться в путь. Одному из офицеров было получено сопровождать мраморы на корабль, в то время как другие офицеры и проводники присоединятся к «грамотеям», покончив с операцией увоза античных реликтов из деревни.
Солнце поднялось высоко над головами, и удушливый зной полудня обрушился на путников. Мэри раскрыла над головой тонкий красный парасоль и обнаружила, что для управления ее своенравным ослом достаточно и одной руки. Конечно, она скоро устала, но зато получила некоторое облегчение от жары. Не отъехали они и четверти мили от деревни, как услышали позади чьи-то крики и топот погони. Обернувшись, они увидели бегущего к ним священника, за которым спешили посланные Элджином офицеры, а уж за теми трусили проводники. Едва отдышавшись, священник разразился потоком гневных слов, обращенных к Элджину, с полнейшей безучастностью взиравшему на него не как на живого человека, а как на какой-то театральный персонаж. Правая рука грека была воздета к небесам, будто он призывал в свидетели самого Бога. Громкие крики вылетали из его рта вместе со слюной, заставляя Элджина то и дело отворачиваться. В конце концов англичанин отвернулся и стал пристально разглядывать землю у себя под ногами.
– О чем он так хлопочет? – наконец спросил он, ни к кому в отдельности не обращаясь.
– Он говорит, что если вы отнимете у них эти мраморные скамьи, вы принесете их деревне гибель и разрушения, – наскоро перевел один из проводников.
– Что за чепуха, – презрительно бросил посол.
– Нет, не чепуха. Эти предметы еще в незапамятные времена, тысячи лет назад, были принесены сюда героями, желавшими таким образом почтить богов. И когда в прошлый раз один из англичан унес из этой церкви обломок мрамора с какими-то словами, вырезанными на нем, в деревне началась эпидемия чумы.
– Поинтересуйтесь у вашего священника, кому из богов он служит в церкви – Аполлону или Афине? – с насмешкой попросил проводника Элджин.
Тот и вправду обратился к священнику, который не замедлил с ответом, и проводник принялся переводить его слова.
– Нет, я служу христианскому Богу, но считать, что языческие божества не существуют и не могут защитить человека, было б ошибкой. Господь правит миром, но старые боги обижаются и гневаются, когда о них забывают. Они до сих пор обладают силой. Например, могут повлиять на урожай. И если вы заберете древние талисманы этой деревни, то оливы на деревьях завянут, а местные целители потеряют власть справляться с болезнями.
– Передайте этому псевдослужителю Бога, что его мировоззрение нелепо и опасно. А так как он все-таки имеет сан священника, то должен вести себя соответственно. Перед нами оказались весьма ценные произведения искусства, которым положено находиться под охраной тех, кто сумеет их сохранить. Если же этот человек намерен помешать нам, ему придется иметь дело непосредственно с капитан-пашой.
«Что деревенский священнослужитель может противопоставить власти второго или третьего человека во всей империи?» – подумала Мэри.
Когда проводник закончил переводить слова Элджина, тот дал знак, что беседа закончена, тронул осла пятками и продолжал путь. Остальные члены экспедиции потянулись за ним.
Несколько минут они продвигались вперед в молчании, лишь позади слышались вопли священника. Вокруг простиралась однообразная голая равнина, только далеко впереди виднелись холмы Трои, да кое-где по сторонам дороги паслись верблюды, пощипывая траву.
– Правильно ли мы поступили, Элджин? – спросила Мэри.
– Ты о чем?
– Об этих талисманах. О том, что мы их увезли. Вдруг сельчане, когда узнают, что произошло, обрушат свой гнев на священника за то, что не сумел защитить их.
– Пусть они лучше обрушат свой гнев на поработивших их турок. К священнослужителям тут относятся почтительно. Никто ему ничего не сделает. К тому же для них пришло время расстаться со своими предрассудками. Эти невежественные люди просто не заслуживают того, чтоб владеть такими ценными произведениями искусства, как те, которые мы только что приобрели.
Мэри понимала, что в чем-то Элджин прав. Если эти камни так и будут валяться на земле около церкви, то через сотню лет и надписи, и резьба окажутся окончательно стертыми и станут недоступны расшифровке. Вероятно и иное. Их захватит какой-нибудь другой поклонник старины или Наполеон, который постоянно грозит вторгнуться на эти берега, лишив Англию славы и, возможно, не обеспечив им той заботы, какую могут предоставить ценным находкам англичане.
Все это приходило ей на ум, пока вдалеке постепенно таяли крики священника в жарком влажном воздухе. Вскоре и он, и деревня остались далеко позади.
Константинополь, ноябрь 1799 года
Покачиваясь в золоченом паланкине, который четверо турок несли по грязным и немощеным улицам города, Мэри лениво размышляла над тем, что ей придется по возвращении в Шотландию снова, подобно простым смертным, передвигаться пешком. Сейчас она чувствовала себя каким-то языческим божеством, которого проносят по улицам над головами пешеходов. Любому из них приходится пробираться по грязи, среди кучек фекалий и мусора, громоздящихся едва ли не на каждом шагу, прежде чем добраться до места назначения.
Она понимала, что практичная шотландочка не должна позволять себе привыкать к тому, что ее, как королеву, носят на блестящем троне, покрытом мягкими подушками приятных для глаза оттенков корицы, паприки и гвоздики. Но ее турецкие друзья даже помыслить не могли о том, что супруга нового посла может передвигаться каким-нибудь иным способом.
Мэри не была наряжена в платье, подобающее знатной иностранной даме, или задрапирована в одеяния, приличествующие языческим богам. На ней был обычный мужской костюм для верховой езды, на голове бобровая шапка, на плечи накинуто толстое шерстяное пальто с огромными эполетами. Все это надежно скрывало как ее пол, так и беременность. Позади в гораздо менее нарядном паланкине несли ее горничную Мастерман, которая тоже была одета в мужской костюм, придуманный для нее Мэри. Глаза на бледном строгом лице служанки смотрели вперед, она изо всех сил старалась держаться прямо, в то время как паланкин на плечах турок раскачивался из стороны в сторону.
– Разве это не волнующее приключение? – спросила Мэри, пытаясь разжечь хоть искру энтузиазма в своей горничной. – Мы будем присутствовать при официальном вручении посольских грамот великому визирю, а он самый могущественный человек в Османской империи после султана.
Если капитан-паша был главным из военачальников султана, то великий визирь являлся первым человеком на политической сцене. Он председательствовал на заседаниях дивана, как назывался в Турции совет министров, и о прошедших политических дебатах докладывал султану.
– Взаимоотношения, которые сложатся у меня с султаном, сильно зависят от отношения ко мне великого визиря, – объяснил Элджин жене.
Мастерман оставила эти слова без ответа, лишь запахнула поплотнее пальто от промозглой утренней сырости и продолжала смотреть вперед, на медленно всходившее солнце.
– Сотни самых важных лиц в империи будут сегодня слушать речь лорда Элджина, – продолжала Мэри. – И мы с тобой будем единственными женщинами на этом торжестве.
– Очень греховная выдумка, вот как бы я это назвала, если б меня спросили. Но вы, разумеется, этого делать не станете, – пробормотала служанка.
Мастерман редко одобряла поведение хозяйки, но Мэри так же редко принимала ее неодобрение в расчет.
Женщинам категорически запрещалось посещать придворные мероприятия, и Мэри разработала схему, которая могла помочь ей обойти этот запрет. Решив надеть мужское платье и присутствовать на церемонии под вымышленным именем лорда Брюса, она заставила горничную сопровождать себя. Мэри знала, что придется подняться задолго до рассвета и отправиться в изматывающую силы поездку в тяжелых жарких одеждах, а потом выдержать многочасовой ритуал, принятый при османском дворе. Поэтому она не была уверена, что сумеет выдержать испытание без помощи прислуги.
Мэри не сомневалась, что задумала приключение, единственное в своем роде, и с поддержкой Мастерман вполне успешно его завершит. Но однажды во время дипломатического приема она разговорилась с одной из женщин, и та ей рассказала, что когда-то предприняла подобную попытку и результаты оказались ужасающими. В середине церемонии ее присутствие обнаружилось, и появившиеся янычары удалили ее из помещения.
«Они были настолько грубы, – вспоминала эта дама, – что я даже опасалась за свою жизнь».
– Я нахожу турок донельзя любезными и галантными, – возразила ей Мэри. – Клянусь честью, я даже написала своей матери в Англию, что не знала, что такое настоящая галантность, пока не побывала в Турции.
– Вы правы, – согласилась ее собеседница. – Это действительно так, если не переходить границ, установленных ими для женщин.
Но Мэри этот рассказ не переубедил. Однажды она уже переступила установленные здесь для ее пола границы, и эта смелость вызвала у капитан-паши не столько упреки, сколько восхищение.
– Мастерман, почему я не вижу в вас энтузиазма? Ведь вы в полном смысле слова творите историю, – принялась она выговаривать горничной.
– В подобных ситуациях меня начинает мутить. Вам, мисс Мэри Нисбет, следовало б поступить на сцену, если б, конечно, ваш отец не был джентльменом. Но я-то простая служанка и не обладаю отвагой, подходящей для переодеваний.
– И вовсе не о чем беспокоиться. Мне дал разрешение на это сам капитан-паша. Я попросила его позволения присутствовать при торжественной речи моего мужа, чтоб самой узнать, как происходят церемонии при турецком дворе. И он передал через своего посланца, что разрешает мне посетить это мероприятие, и уверил, что все должно пройти для меня вполне гладко.
«Для вас», – подчеркнул он, и Мэри оценила степень оказанной ей любезности.
Элджин только удивлялся ее отваге. Сам он чрезвычайно тревожился об успехе своей речи и о том впечатлении, которое произведет на великого визиря. Конечно, ему хотелось, чтобы при этом событии присутствовала его жена, с которой впоследствии можно было б его обсудить, поэтому он не стал возражать против особой предупредительности, проявленной к его жене капитан-пашой. А тот дал понять Мэри, что каждый, кто хоть намеком выразит насмешку над ней, будет иметь дело непосредственно с ним.
– Паша прислал за нами портшез своей сестры, который, как он уверил меня, является самым комфортабельным во всем Константинополе, – добавила Мэри.
Его беспокоило, как она в ее положении перенесет переезд по запруженным улицам этого огромного города.
В этом экипаже имелось четыре окошка, через которые она могла видеть устремленные в небеса минареты и купола, дома, так тесно сгрудившиеся, будто они искали опоры один в другом, и окрашенные в самые разные цвета – красный, зеленый, синий. Явное преобладание ярких цветов навело Мэри на мысль, что вся Англия с Шотландией в придачу окрашена лишь в два цвета – серый цвет городов и зеленый цвет полей.
Рассвет едва наступил, а торговцы в больших белых тюрбанах уже зазывали покупателей, и нищие преследовали прохожих, выпрашивая монетку.
Прибыв во дворец великого визиря, обе женщины были проведены в небольшую комнату, где им подали кофе, а Мэри была предоставлена возможность побеседовать с официальным драгоманом Порты, придворным переводчиком, который, несмотря на знакомство с госпожой Элджин, обращался к ней как к лорду Брюсу. Затем их проводили в другое помещение, значительно большее, оно предназначалось для аудиенций. Здесь находились едва ли не две сотни мужчин, разодетых в причудливые, но живописные национальные одеяния. На турках были халаты ослепительно ярких шелков, из-под которых выглядывали просторные шаровары, заправленные в высокие сапожки из яркой замши. На головах красовались высокие головные уборы самой разнообразной формы: конические, с плоскими тульями или плюмажами, а на некоторых мужчинах были тюрбаны, украшенные в самой середине небольшим перышком, торчавшим прямо надо лбом. Мэри не могла разглядеть в этой толпе других иноземных послов, кроме тех, что стояли рядом с ней. Это были посланцы из России, одетые в черные, отделанные мехами кафтаны и темные рубахи с высокими стоячими воротниками. Но насколько ей было известно, здесь присутствовали послы из Швеции, Венеции и других стран, которых она прежде уже встречала или принимала у себя.
После начала церемонии Элджину и великому визирю был подан в крошечных чашках кофе, за которым они обменялись приветствиями. Когда напиток был выпит, слуги убрали кофейные принадлежности и внесли поднос, уставленный флаконами духов, из которых затем обрызгали обоих.
– Не могу себе представить, чтоб мистер Питт стал обливать духами какого-нибудь иностранного господина, – прошептала недовольно Мастерман.
– Мы же находимся в чужой стране и должны уважать их обычаи, настолько же отличающиеся от наших, насколько отличаются от нас и сами турки, – прошептала Мэри в ответ.
– Вот уж действительно! Ни в чем не похожи на нас.
– Ш-ш.
В этот момент Элджин встал, готовясь произнести речь. Сердце Мэри громко забилось, и ей вовсе не хотелось, чтобы ее отвлекал хоть малейший шум. За дни подготовки она столько раз выслушала эту речь, что едва удерживалась от повторения ее вслед за мужем. Кроме нее самой лишь один-два человека могли разобрать смысл сказанного английском послом, но ее тревога унялась не раньше, чем он произнес последнее слово.
Наконец великий визирь принял у Элджина официальные грамоты, после чего в зал вошли два прислужника с тяжелыми шубами из роскошных рыже-черных соболей в руках. Одна из шуб была накинута на плечи Элджина, и он жестом приказал своей жене встать.
Мэри выступила вперед, и прислужник направился к ней.
– Господин Брюс, – представил ее этот прислужник визирю, после чего набросил мех ей на плечи.
Мэри чуть не упала от тяжести, но такого роскошного меха ей даже видеть никогда не приводилось, не то что надевать. Выпрямившись, она почувствовала, как щекочут длинные волоски ее лицо и шею, и чуть не рассмеялась.
– Господин Брюс должен представиться великому визирю, – прошептал ей на ухо драгоман.
– Ух ты, черт, – невольно вырвалось у Мэри.
К этой минуте она не спала уже много часов подряд и с утра не имела ни маковой росинки во рту. Она попросту боялась, что, обуреваемая голодом и усталостью, упадет к ногам великого человека, пытаясь сделать поклон.
– Поддержи меня, – шепнула она горничной, вставая.
На мгновение в глазах потемнело, но она, схватив руку Мастерман, сумела побороть слабость.
Когда в глазах прояснилось, Мэри улыбнулась и, пытаясь изобразить важность человека, находящегося на службе, сделала шаг в направлении визиря. Важный чиновник был одет в изумрудно-зеленый халат, а его пронзительные черные глаза буквально сверлили Мэри, вынуждая ее не отводить взгляд. Не догадался ли он о том, что мужской наряд всего лишь маскарадный костюм и она является женщиной? Не выдает ли ее походка? Постаравшись расправить плечи, подняв повыше голову, Мэри сосредоточенно переставляла ноги одну за другой, пока не оказалась на положенном расстоянии от великого визиря. Сейчас уже можно опустить голову, избегая его пронзительного взгляда.
– У вас имеются и дочери? – вдруг услышала Мэри, как драгоман переводит обращенный к Элджину вопрос.
Она подняла глаза как раз вовремя, чтобы заметить удивленный взгляд мужа, направленный на визиря. Когда же он догадался, что Мэри была ошибочно принята за его сына, то послал ей улыбку, от которой она чуть было не растеряла всю свою сосредоточенность.
Внезапно послышался громкий крик, который показался Мэри боевым, почти гневным призывом. Она чуть не упала от страха, подумав, что их с горничной маскарад обнаружен и в городе начинаются мятежи. Драгоман, должно быть, увидел замешательство на ее лице, потому что быстро подошел и прошептал на ухо:
– Это правоверные молятся за своего султана.
Призыв к небесам показался ей скорее похожим на неистовый вопль к мщению, и она успокоилась только тогда, когда он наконец стих и спокойствие в помещении восстановилось.
Хоть больше никаких важных событий не произошло, обратный путь был долог, и ее нервы никак не могли оправиться от пережитого. В посольстве она оказалась уже после пяти часов вечера, сломленная помпезностью церемонии и тяжестью мужского платья. Ей прежде не доводилось испытывать такого утомления. Конечно, оно было обусловлено беременностью и представляло тот род усталости, который не снять чашкой хорошего чая и приятными мыслями. Скорее ее изнеможение могли унять более сильные переживания, которые требовали выхода.
– Мне бы хотелось чуточку вздремнуть, – пожаловалась она горничной.
– Это в четверг-то, мадам? – переспросила та.
Четверг был приемным днем, который они с Элджином назначили для светских мероприятий, приглашая к себе знатных гостей и визитеров столицы.
– Вы не забыли, что на сегодня намечен торжественный ужин, после чего последует бал? Список гостей насчитывает чуть ли не сотню человек.
– Но я так устала, – запротестовала Мэри.
– Может, и устали, но у вас осталось меньше четверти часа, чтобы принять вид, достойный леди, господин Брюс, – усмехнулась служанка.
Ровно в шесть часов, как и было запланировано, Мэри принимала первых гостей. Когда прием был в самом разгаре, Элджин увлек в свой кабинет тех, с кем он хотел побеседовать более приватно, предоставив жене занимать остальных. Почувствовав, что беседа иссякает, она направилась к фортепиано и стала играть для гостей. Наконец уже в полном отчаянии принялась учить их танцевать рил, шотландский хороводный народный танец, и велела слугам не менять догоравших свечей, чтобы никто из гостей не стал уж очень задерживаться. Но было лишь немногим раньше полуночи, когда последние гости наконец-то вняли намекам – огарки свечей почти не освещали комнат – и начали прощаться.
– Боже милостивый, до чего же я устала от них, – пожаловалась Мэри горничной, когда та пришла помочь ей раздеться.
