Текст книги "Избранное"

Автор книги: Као Нам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Тетушка Тхить очень страдала. Эта добрая женщина в конце концов возненавидела весь свет. Иногда она жалела о том, что сын ее умер. По крайней мере, было бы кому защитить невинного ребенка. Часто даже самые добродушные люди становятся жестокими, и счастье, что не у всех хватает сил проявить свою жестокость. Иначе человечество давным-давно уничтожило бы себя.

Дык рос здоровым ребенком, гораздо здоровее тех детей, которых кормили их собственные матери. Он был таким пухленьким, гладеньким, хорошеньким. И очень тихим – такими обычно бывают дети в бедных семьях. Утром, напоив Дыка молоком, тетушка сажала его в большую корзину стоявшую на кровати, и уходила. Он некоторое время возился там, как червячок, потом засыпал, а когда просыпался, снова начинал тихонько возиться в корзине. В полдень возвращалась тетушка, стряпала и кормила мальчика, разжевывая ему пищу. Ел он хорошо, с аппетитом, тетушка не успевала подкладывать. Когда он съедал чашку риса, животик его раздувался, (как шарик, глазки делались сонными, и он засыпал. Дети обычно плачут, чтобы обратить на себя внимание взрослых, плачут долго, пока не надоест. Дык даже этим не был похож на других малышей. Плакал он редко, похнычет немножко – и перестанет. Тетушка нарадоваться на него не могла и все благодарила бога. Ну есть ли еще на свете такое дитя! Дык почти не болел. Раза два слегка прихворнул, и то первый раз сам выздоровел, а уж во второй раз она отпаивала его настоем из подорожника и побегов бамбука.

Мальчик развивался быстро, как почка на дереве. Что ни день – он другой. Вот только ум его словно застыл на месте. Ему шел уже четвертый годок, он быстро бегал, а говорить совсем не умел, даже «баба» не мог оказать. Наевшись, он сразу засыпал, а когда просыпался, тупо смотрел по сторонам, зевал и опять спал или ел, ни смеха его, ни плача слышно никогда не было. Дурачком будет, говорили люди, и еще говорили, что отец его забрал все счастье, капли сыну не оставил. Ребенок не в отца, больно тихий, чересчур даже.

* * *

Время шло незаметно. Дыку исполнилось пятнадцать лет, ростом он вышел на все двадцать, но вот лицо у него по-прежнему оставалось тупым. Говорить он в конце концов научился, но говорил медленно и был несловоохотлив. За целый день он мог перекинуться с тетушкой всего несколькими словами, и то за едой. Тетушка уже совсем состарилась и стала похожа на кошку. И голос у нее сделался хриплый, как у старой кошки, а лицо сморщенное, словно бумажный фонарик, склеенный неумелым школьником. Она с трудом передвигала ноги, но ходила без палки и все еще ковырялась на своем огороде. Желудки у бедняков часто отдыхают и потому остаются крепкими до старости. Зато и руки должны быть крепкими, надо же как-то прокормить себя. Тетушка ела теперь очень медленно, жевать ей было нечем, каждый кусочек приходилось размачивать. Работать стало невмоготу. Она уже не вскапывала землю, а лишь слегка рыхлила ее, но и на это не хватало сил.

Внук заменил ее. Он работал с охотой. Работал, как буйвол, от зари до зари, не зная усталости и все время молча. Только лицо еще больше тупело. Кончив работу, он ложился спать или сидел, бессмысленно глядя по сторонам. Дык никуда не выходил, зная по опыту, как это опасно. Однажды, когда ему было лет десять, он осторожно вышел на улицу и пошел к собору поиграть с ребятишками. Но ребята, увидев его, разбежались, и он остался один. Детям запрещали играть с сыном Громобоя. В людях все еще жил страх. Мальчик, конечно, потише отца, но очень уж странный, кто знает, что придет ему в голову? Еще изобьет, искалечит ребят.

Как-то раз ребята стали дразнить Дыка:

– Громобой, Громобой, проткнул брюхо ногой! Громобой, Громобой, проткнул брюхо ногой!..

Дык поначалу было чуть не рассмеялся, но тут же инстинктивно почувствовал, что его обидели, и схватился за щеку. Лицо его искривилось, на глазах появились слезы. Он помчался домой, к тетушке, обнял ее и заплакал. Впервые он был так ласков с ней. И, несмотря на острую жалость к мальчику, тетушка все же чувствовала себя счастливой. Никогда еще он не был ей так дорог, как сейчас! Он так нуждался в ней! Тетушка успокоила Дыка и посоветовала ему не водиться больше с этими ребятами. С тех пор он все дни проводил в саду, играл с соцветиями бананов, а то делал из банановых листьев «корзинки», набирал в них землю и «продавал» эту землю апельсиновым деревьям, будто покупателям. И тетушка решила: пусть приучается работать в саду.

К пятнадцати годам Дык уже великолепно справлялся со своей работой, намного облегчив жизнь тетушки. Конечно, прежнее богатство не вернулось к ним, но они уже не так мытарствовали, как раньше. Теперь, по крайней мере, они ели по два раза в день, а иногда еще и вечером, если оставались вареные бататы или другие овощи.

Что говорить, теперь им жилось лучше. Одно лишь омрачало счастье тетушки: внук постоянно молчал, а иногда принимался вздыхать и тогда вздыхал тяжело и подолгу. Она отдала бы полжизни, только бы узнать, что у внука на душе. Тетушка очень тосковала и чувствовала себя совсем одинокой.

Время шло быстро. Дыку уже исполнилось восемнадцать лет. Он сильно вырос, но по-прежнему был молчаливым и все так же часто вздыхал. Глаза у него были сонные, а выражение лица такое, словно он только что видел во сне что-то хорошее, но никак не может вспомнить, что именно. Работал Дык старательно, хотя делал все машинально. Оно и не удивительно: при такой работе голова не требуется, нужны только крепкие руки. Но, как ни странно, и в этом, казалось бы, бесчувственном человеке все же была крупица души.

Соседи считали Дыка дурачком, глупей малого ребенка, но дразнить боялись. Ведь и смирное животное может взбеситься, лучше уж не рисковать. Парень был крепкий, здоровый, его охотно нанимали на работу, и тетушка была этому рада. Пусть на людях побудет. Вот узнают ее внука, увидят, какой он прилежный да тихий, смотришь – и невеста найдется. Пора бы уж ему семьей обзавестись. Хотя вряд ли кто-нибудь в их селе согласится отдать свою дочь дурачку, да еще сыну Громобоя, а сватать невесту из другого села денег нет. Неужто ее Дык так и останется бобылем? Хоть бы какая-нибудь согласилась выйти за него, пусть некрасивая, уж тетушка раздобыла бы денег для свадьбы. Обидно, что ее внука считают каким-то чудовищем. Пусть почаще работает у людей, может, ему посчастливится встретить хорошую, добрую девушку? И тетушка велела Дыку соглашаться на любую работу. А он, надо сказать, слушал свою бабку и никогда ей не перечил, хотя радости особой при этом тоже не выказывал.

Шло время. Тетушкина мечта сбылась. Дык встретил девушку. Но что из этого получилось! Все пошло прахом именно с того злополучного дня. Нет, если человек уродился не таким, как все, лучше ему не влюбляться. Женщина существо особое, ею нужно уметь управлять, все равно что железнодорожным составом: пока катится по рельсам, все хорошо. Но стоит сойти с рельсов – и сама разобьется, и другим навредит.

* * *

Вся беда была в том, что девушка эта сама нашла Дыка. Ей захотелось поиграть с ним, словно с куклой. Мог ли кто думать, что у этого глуповатого парня тоже есть сердце, что он, как и всякий человек, может любить и страдать! И вот Дык влюбился.

Девушку звали Ни. Она была из бедной семьи и воспитывалась в богатом доме, где часто работал Дык. Между служанкой и воспитанницей почти нет разницы: одна продает себя на несколько лет, другую продают навсегда. Родители получают за нее определенную сумму, и она становится чьей-нибудь собственностью…

Девятнадцатилетняя Ни была некрасивой, пожалуй даже отталкивающей, зато чрезвычайно пышнотелой. Руки и ноги были такими толстыми, что казалось, ей и шевельнуть ими обременительно. Лицо заплыло жиром, нос вырос таким большим, что ноздрей будто и вовсе не было, для глаз, казалось, не осталось места – такими они были крохотными, веки толстые, точно губы, рот до ушей. Но, несмотря ни на что, Ни была веселой хохотушкой и даже ругалась не зло, а весело. Дыку она очень нравилась, и с каждым днем все сильнее и сильнее.

Каждый полдень Ни приносила поденщикам чай и бататы: так они с Дыком познакомились. Первый раз они не оказали друг другу ни слова. Ни молча поставила чайник и чашки на землю, положила рядом несколько бататов и ушла. Дык отряхнул руки, отер рукавом пот со лба, выпил чашку чая, съел батат, выпил еще чашку и снова принялся за работу. Он даже не осмелился прямо взглянуть на Ни, потому что часто смотрел на нее украдкой, так всегда бывает. Но однажды Ни принесла еду в сад и не ушла, как обычно, а осталась. В этот день они как будто были одни во всем доме – можно было немного отдохнуть. От смущения Дык даже не решился налить себе чаю. Ни засмеялась и голосом сдавленным, словно ему с большим трудом удалось пробиться через толстый слой жира на шее, сказала:

– Попей чаю. Хватит тебе работать.

Из груди Дыка вырвался вздох, похожий на стон, и, глядя куда-то в сторону, он подошел к чайнику, стоявшему перед Ни. Девушка сидела на земле, вытянув ноги и наклонившись так, что почти закрывала собой чайник. Дык совсем растерялся и не знал, сесть ему или взять батат и есть стоя.

– Садись. Успеешь поработать. Больше не заплатят, ты ведь поденно получаешь. Лучше чаю попей. Очень надо надрываться! Все равно никто не пожалеет.

Дык не знал, что ответить, и снова вздохнул. У него был такой глупый вид, что девушка невольно рассмеялась и ей захотелось подшутить над ним.

– Ну, чего не садишься?

Дык отвернулся, весь как-то съежился и медленно опустился на землю, не смея оторвать глаз от батата. Девушка искоса поглядывала на него, едва сдерживая смех. Наконец Дык робко взглянул на девушку, но сразу же, с быстротой мыши, прячущейся в порку, отвел взгляд. Ни не выдержала:

– Ты почему такой тихий, Дык?

Дык засмеялся. Засмеялся первый раз в жизни! Во всяком случае, Ни еще не слышала, чтобы он смеялся, и ей это очень понравилось.

– Женился бы ты, парень! – заметила она.

Дык опять засмеялся, запрокинув голову и пряча глаза от Ни. Да он застенчивее девушки! Ни смеялась до слез.

– Мне нравится, что ты такой тихий. Возьмешь меня замуж, Дык? – трещала она.

Дык, смеясь, отвернулся. Ни хохотала на весь сад. Никогда еще она так не веселилась.

Сегодня она чувствовала себя совсем свободной, и от этого ей было особенно весело.

Дык с этого дня переменился, стал проворнее, в глазах появились огоньки, иногда он тихонько чему-то посмеивался. Тетушка заметила эту перемену в Дыке, встревожилась: может, не к добру? Однажды он даже спросил у тетушки, как можно разбогатеть. Он хочет много работать и копить деньги, а потом возьмет в аренду небольшое поле. Ведь сдают же землю в аренду? И буйвола надо непременно купить, чтобы было на чем обрабатывать и свое поле, и чужое. Тогда они с тетушкой быстро станут на ноги. Хорошо бы еще свиней завести. Тетушка теперь старенькая, работать ни в саду, ни в поле не может, вот она и присматривала бы за…

Тетушка Тхить лукаво улыбнулась и перебила внука:

– За свиньями, чтобы они жирели? А потом ты себе жену найдешь, да? Ай-ай-ай, какой же ты у меня глупенький!

Дык засмеялся.

– Женюсь – хорошо, а нет – свиней продать можно. Деньги всегда нужны.

– Да разве я говорю, не женись! Я ведь совсем плоха стала, а будет у тебя жена и дети, хоть умру спокойно. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

Дык захихикал, но ничего не сказал, хотя Ни в то время уже целиком завладела его сердцем и он никогда не упускал случая встретиться с нею и поболтать.

Все шло хорошо, пока никто ничего не подозревал. Но как только слух об этом прошел по деревне, поднялся невообразимый шум, хотя сначала никто не верил. Последним узнал эту новость приемный отец Ни, мелкий чиновник, господин Хоа. Обычно о делах своей семьи люди чаще всего узнают от посторонних. Это-то и хорошо, иначе людские рты были бы заняты всегда только двумя делами: едой и питьем.

Когда-то господин Хоа служил капралом и в память о прошлом завел у себя в доме солдатские порядки. Когда один из деревенских сплетников рассказал ему про Ни и Дыка, он, хлопнув себя по лбу, воскликнул: «Бон!»[12]12
  Хорошо! (искаж. фр.).


[Закрыть]

Это означало, что Хоа все понял. Побагровев от злости, он нетвердыми шагами вошел в дом, швырнул шляпу на кровать и в раздумье почесал затылок. Потом, словно его током ударило, заорал:

– Ни, ты где?

– Здесь, – послышался голос из кухни.

Ни шла, чувствуя, как бешено колотится у нее сердце. С чего это он разорался? Посуды она не била, мебель всю протерла, в доме подмела. Но не успела Ни войти, как приемный отец стал хлестать ее по щекам, да с такой силой, что она закачалась из стороны в сторону. Ударит и выругается:

– Скотина! – Еще ударит и еще выругается: – Дрянь!

И ни разу не сбился, словно телеграмму выстукивал. Девушка молча терпела. Она хорошо знала характер своего приемного отца: будешь кричать, он еще больше обозлится. Наконец у господина Хоа устала рука, и он остановился. Хорошо, что Ни была такой здоровой, а то бы у нее наверняка пошла кровь из носа. Щеки ее были разукрашены багровыми полосами. Она дрожала и беззвучно плакала. Хоа опустился на стул, одну руку положил на стол, другой ухватился за подбородок и грозно спросил:

– Ты понимаешь, что ты натворила?

Ни молчала.

– Ах, не понимаешь?! Тогда слушай, я зря не бью. Ты, оказывается, испорченная девчонка. Кто тебе позволил так вести себя? Отвечай!

Понизив голос, он пересказал все, о чем только что услышал. Девушка по-прежнему была нема как рыба. Она не чувствовала себя виноватой, но по опыту знала, что лучше не перечить. Пусть уж сразу накажут. К чему выказывать свою обиду? Между тем Хоа едва сдерживал ярость: надо было как следует избить эту девчонку.

– Ты грязная тварь! – кричал он. – Жила бы у себя дома, делала бы что хотела. Но в моем доме я такого не потерплю. Ты опозорила меня перед людьми. Бесстыжая! Так-то ты мне платишь за мою доброту! – Помолчав немного, он спросил: – Может, ответишь мне, почему ты такая дрянь?

Ни молчала.

В этот момент вернулась хозяйка.

– Что случилось?

Муж грубо выругался:

– Ничего особенного! Просто эта красотка стала шлюхой!

Хозяйка вытаращила глаза, словно увидела привидение.

– Кошмар! Дорогой, расскажи все по порядку.

Слово «дорогой» хозяйка переняла у горожан, поселившихся в их деревне, и теперь она только так и называла мужа.

– Какой ужас! Какая распущенность! – запричитала она.

Вопли «матушки» и ее скривившаяся, выражавшая полное презрение физиономия с вытянутыми трубочкой губами переполнили чашу терпения Ни. Девушка заплакала в голос и закричала так громко, словно хотела, чтобы все ее слышали:

– Я думала… Я думала, все так…

Хозяйка даже подскочила. Она набросилась на бедную девушку, схватила ее за волосы, тыча пальцем в глаза. Она ругала Ни, била ее по щекам и визжала так, будто ее самое били. Хозяин заскрежетал зубами.

– Хватит! Замолчи, а то соседи сбегутся!

Он прилег на постель и закашлялся, как будто захлебнулся душившей его злостью. Хозяйка терпеть не могла, когда муж кашлял, но сейчас решила промолчать. А то совсем рассвирепеет, попробуй тогда уйми его.

– Ты мне больше не нужна! Сегодня же убирайся! – тяжело дыша, крикнула она Ни.

Ни давно хотела уйти, но решила подождать, пока выйдет замуж. Терпела же она без малого десять лет, еще два-три года потерпит. Ведь уйдешь – разговоров не оберешься. Но теперь ждать больше нечего. Ни убежала на кухню, забилась в угол и, уткнувшись лицом в колени, разрыдалась.

Хозяйка покосилась на мужа и, увидев, что он все еще зол, прошипела:

– У, черт лупоглазый!

Она знала, что теперь муж будет пилить ее всю ночь…

* * *

Тетушка не сразу заметила, что Дык стал хмурым и раздражительным. С его лица не сходило злое выражение, нижняя губа постоянно была оттопырена, брови нахмурены, а глаза выпучены – кажется, вот-вот лопнут. Он снова стал молчалив, но временами его словно прорывало, и тогда он срывал злость на чем попало: на собаке, кошке, корзине, овощах, крыше, мотыге, но чаще всего – на тетушке. Он разбивал вдребезги все, что попадало ему под руку, и, глядя на него, старушка дрожала от страха. Вот она, отцовская кровь! Но что поделаешь… Тетушка решила молчать. Она слишком хорошо помнила его отца. Уговаривать и стыдить бесполезно, а станешь ему поперек дороги – еще убьет. Тетушка места себе не находила. Что стряслось с ее тихим, молчаливым Дыком? И что еще будет? Накаркали злые языки! С самого детства он был нем как рыба и вот недавно вдруг стал болтлив, как сорока, а теперь ни с того, ни с сего начинает злиться. Нет, неспроста это. Наверняка кто-то его сильно обидел.

Бедная старушка! Она оказалась куда наивнее внука! Неужели она ничего не знала, не слышала, о чем судачили в деревне?

Господин Хоа остриг Ни наголо, вымазал ей голову известью и выгнал из дому. С тех пор ее больше не видели. Некоторые, правда, поговаривали, что никто ее не выгонял, а она сама сбежала, потому что была беременна. Только такое вряд ли могло случиться – у хозяина в округе все знакомые и ее непременно поймали бы и доставили в деревню. А поймают – три шкуры сдерут, шутка ли! Ведь за нее деньги уплачены. Другие, у кого воображение побогаче, рассказывали целую историю, будто Хоа выдал Ни за негра и запрятал подальше, чтобы ее родители не узнали об этом.

Кое-кого эта история очень заинтересовала. Эти теперь спали и видели, как бы выдать своих дочерей за негров – и чадо свое осчастливить, и двести серебряных монет в карман положить. Один только солдат Тао готов был биться об заклад, что все это ложь и выдумка, что негры не станут жениться на ком попало. Вон в городе какие девицы: разряженные, напудренные, красотки, точно феи, и по-французски понимают, так даже на них негры смотреть не хотят.

В общем, разное болтали. Но толком никто ничего не знал. Одно было ясно: в доме господина Хоа Ни уже нет, потому что он нанял новую служанку. Сам же господин Хоа и его супруга на все вопросы в один голос твердили: «Испорченная девчонка, мы знать ее не хотим», – и тут же переводили разговор на другую тему.

Дык был вне себя от волнения, хотя и страшно злился. Не могла сказать хоть несколько слов на прощанье! Разве женщин поймешь? Смеются над ней, что с сыном Громобоя связалась, вот и сбежала от срама. А что Громобой! Его и в живых не было, когда Дык на свет появился. В глаза Дык его не видал. Чем же он виноват? Дык вспомнил, как Ни однажды сказала ему: «Я выйду за тебя только потому, что ты тихий. А были бы у другого такие родители, ни за что не пошла бы, хоть озолоти. Ты не сердись, но вот что я тебе скажу: ни одна девушка не пойдет за человека, у которого отец убийца, а мать потаскушка: ведь не успел ты родиться, как она убежала с другим, даже не стала ждать, пока земля на могиле мужа подсохнет. Но ты не такой, я знаю, и очень мне нравишься, – поспешно добавила она, видя, что Дык вконец расстроился. Дык промолчал, лишь тяжело вздохнул. – Не бойся, я непременно выйду за тебя! Так что припаси, что нужно. Только бы хозяева согласились, они ведь мне приемными родителями считаются. А кто скажет чего – рот заткну! Не бойся».

Дык тогда успокоился. Но что случилось потом? Почему она сбежала? Может, поняла, что рот никому не заткнешь, или решила, что люди правы и что нельзя ей выходить за него? От этих мыслей Дык вконец измучился и переколотил все, что было в доме. После этого ему вроде бы полегчало, и он снова стал молчаливым и угрюмым. Работал он теперь без всякой охоты, ел тоже без охоты, лениво двигая челюстями и уставившись в одну точку. Пока съест чашку риса, бог знает сколько времени пройдет. Поев, Дык сразу уходил из дома и бродил до позднего вечера. Бывали дни, когда он крошки в рот не брал. Сна он совсем лишился. Все ворочался да вздыхал по ночам. От всего этого он сильно похудел и осунулся.

Наконец и тетушка Тхить узнала, что стряслось с ее внуком. Она была зла на весь мир. Делать им нечего, что ли? Зачем в чужие дела нос совать? И она, в который раз, вспомнила то время, когда отец Дыка был жив. Тогда никто не смел сплетничать! Попробуй скажи слово – зубов недосчитаешься. Жи был страшнее черта, а жены попались одна другой краше, что цветочки. Сами не шли – силой взял. Вот и Дыку надо бы так. Посмотрела бы она тогда на ту, что ему откажет! Силой он бы любую девушку взял! А в этом мире иначе, видно, нельзя – везде нужна сила. Тогда пикнуть никто не посмеет, а протянешь руку, просить станешь – никто тебе не подаст.

Однажды тетушка попробовала заговорить с Дыком.

– Сказал бы мне, что хочешь жениться, нашла бы тебе невесту, ну не в нашем селе, так где-нибудь подальше…

– Замолчи! Кому нужна твоя болтовня, – перебил ее Дык.

Тетушка обиделась, но замолчала, незаметно смахнув непрошеные слезы. С тех пор она больше не заговаривала с внуком о женитьбе и целыми днями возилась в саду, чтобы как-то прокормить его и себя.

Однажды ночью тетушка вдруг проснулась и увидела, что Дык стоит у ее постели. Днем он уходил куда-то и вот теперь вернулся. Тетушка решила, что Дык хочет с ней поговорить, и выжидательно смотрела на него. Но Дык, ни слова не говоря, протянул ей четыре бумажных донга, а когда тетушка открыла рот, чтобы о чем-то спросить, указал глазами на деньги, повернулся и ушел.

На следующий день кто-то сказал тетушке, будто Дыка видели в конторе по найму – он нанялся кули в Сайгон.

Что тут началось – передать трудно. Одни говорили, будто Дык разыскал Ни где-то в провинции и они сговорились ехать в Сайгон. Другие утверждали, что видели их вместе в конторе по найму. Третьи клялись, что Дык уезжает к своей матери, которая якобы разбогатела и прислала за ним человека. Словом, мнения выражали самые разнообразные; только в одном все сходились – что отныне род Громобоя в деревне Вудай прекратится.

– Я сама еще ничего не знаю. Чтоб им пусто было, болтунам! Бездельники проклятые! – сердилась тетушка.

Ее терпению и добродушию пришел конец.

Она обеднела, ей не на кого было надеяться и приходилось из последних сил трудиться, чтобы скопить хоть семь донгов себе на гроб. Тетушка все чаще думала о смерти; как она одинока! Пустой сад, пустой дом. Некому будет даже глаза закрыть и позвать святого отца, чтобы отпустил перед смертью грехи. А кто прочтет над ней молитву, спасающую душу от адского пламени?

* * *

Но, видно, не суждено было тетушке умереть одинокой. И хворала она тяжело, едва богу душу не отдала, и гроб уже себе припасла, но не умерла. Жизнь ее то угасала, то снова вспыхивала, словно пламя светильника, дрожала от каждого порыва ветра. Нет, старому, слабому да одинокому не жизнь, а мука…

Много воды утекло с тех пор, как исчез Дык, его уже стали забывать в деревне, но он неожиданно приехал и привез с собой жену и большой сундук. Только что с ним стало, с Дыком? Его никто и не узнал поначалу. Лицо худое, темное, щеки будто провалились, скулы торчат. Глубоко запавшие глаза так и бегают по сторонам, не то что прежде. И все же хоть и отощал он сильно, а с виду казался крепким. И одет был щегольски: ярко-красная рубашка с отложным воротником, заправленная в черные шелковые брюки, рыжий, европейского покроя пиджак, застегнутый на одну пуговицу, черная фетровая шляпа, матерчатые ботинки на каучуковой подошве и – в довершение ко всему – золотые зубы. На жене белая кофточка и черные шелковые брюки, волосы закручены узлом. Ни платка на голове, ни длинного платья, как у деревенских женщин. И, похоже, богатая, на каждом пальце по кольцу. Видно, польстился Дык на ее богатство, иначе зачем бы ему жениться на старой да некрасивой? Ни хоть в теле была, а эта – тощая, высохшая, лицо злое, противное, кожа вся в пятнах, как у утопленника, глаза выпученные, наглые.

Супруги почтительно поклонились тетушке, а Дык сказал:

– Я уж боялся, вас в живых не застану, слава богу, застал…

Тетушка была счастлива, хотя невестка ей не понравилась. Дык рассказал, что очень уж ему тогда было тошно и он решил попытать счастья в Сайгоне. Работал на каучуковых плантациях, потом скопил денег и занялся торговлей. Они с женой постарались – и скопили немного денег…

– Муж думал, что вас уже нет в живых, и не хотел возвращаться в пустой дом. А я его уговорила. Мало ли что случится на чужбине, дома все же спокойнее…

Тетушка похвалила невестку. Не прошло и недели, как она поняла, что все ее надежды тщетны. Как-то утром ее разбудили громкие крики: Дык ругался с женой. Тетушка рассердилась: глаза бы на них не глядели. Так, видно, и придется ей до самой могилы мучиться. Она лежала, тихонько охая. Пусть как хотят. Но крики невестки заставили ее вздрогнуть:

– Грабитель проклятый! Убийца! В тюрьме тебя сгною, только тронь!

– Сама убийца!

Ругань, треск рвущейся ткани, шум падающих предметов, звон. Они рвали друг на друге одежду, швыряли на пол все, что попадало под руку, били посуду, а тетушка лежала и плакала.

Весь день потом супруги дулись друг на друга, и тетушке пришлось сидеть голодной. Лучше бы совсем не приезжали, думала она, но к вечеру они помирились, невестка пошла за вином, потом зарезала курицу, и супруги сели к столу.

– Ты уж прости меня, – сладко разливалась невестка. – Я как рассержусь – себя не помню, что хочешь наговорю. Да и ты погорячился.

– Ладно уж, чего там! Прости и ты меня, – пробурчал Дык.

– Бог с тобой!

И они принялись за еду. Время от времени они ласково поглядывали друг на друга, смеялись и шалили, как молодожены. Тетушка тоже смеялась, думая про себя: «Дети малые, да и только». И у нее снова появилась надежда: может, теперь «молодые» не будут больше ссориться. Но на следующее утро повторилось то же самое. А потом еще и еще. Не жизнь, а кромешный ад. Правда, после каждой ссоры они сразу же мирились, каялись, часто даже плакали, но через минуту снова начинался скандал. Бывало, что даже не успевали сесть за стол и отпраздновать очередное примирение.

Однажды, вернувшись с базара, жена привела с собой девчонку лет одиннадцати, такую же уродливую, наглую и худую, как она сама, и, радостно улыбаясь, заявила:

– Будет нашей приемной дочкой. Чья она, я не знаю, да и сама она не знает, говорит, потерялась еще совсем маленькой. Приемная мать так ее била, что она убежала и несколько дней бродила по дорогам. И вот иду я с базара, а она ко мне, обняла, плачет и не отстает.

Дык не поверил жене, но, чтобы не ссориться с ней, согласился взять девочку. С тех пор жизнь пошла совсем невыносимая. Жена баловала и лелеяла девочку, не давала Дыку пальцем ее тронуть и, чуть что, поднимала крик.

Она и прежде была груба с мужем, но теперь это перешло уже всякие границы. Поминутно лицо ее менялось, а глаза порой становились такими злыми, что дрожь пробирала. Однажды ночью Дык проснулся и увидел, что она сидит рядом и пристально на него смотрит. Волосы ее были распущены, глаза в темноте зловеще сверкали. Дык похолодел от страха, замер, боясь пошевельнуться, и даже зажмурился. Но жена как ни в чем не бывало улеглась рядом. Догадалась ли она, что муж не спит?

Может, она и не человек вовсе, а нечистая сила, посланная ему в наказание? Дык стал ее бояться. Да и не мудрено: в таком глухом месте, как их деревня, каждый человек чего-то боится. Вокруг тихо и пустынно. Бамбуковая роща, дремучая как лес, по вечерам таинственно шумит, сады похожи на кладбище. А их в деревне много, что ни дом – то сад, поэтому от жилья до жилья бог знает сколько идти надо. Вот и домик тетушки Тхить, крытый соломой, стоял одиноко в саду, где густо росли бананы. Недалеко от дома – часовня, но служба там шла всего две недели в году, а остальное время царила мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая угрожающим треском рассохшегося дерева. Кто долго жил в глухом, безлюдном месте, знает, что стропила и балки часто ни с того ни с сего начинают скрипеть – словно стонут от горькой обиды или под тяжестью, которая давит на их старые плечи.

После цветущего, солнечного юга родная деревня показалась Дыку особенно мрачной и угрюмой. И зачем только он вернулся сюда? Там он страха не знал. И хотя видел множество смертей, с нечистой силой ему не приходилось встречаться. Да и люди там смелее, не то что здесь. Им все нипочем – не верят ни в грех, ни в счастье. Со всех концов издавна тянулись на юг отверженные, и немало было среди них людей отчаянных, но никакого вреда они Дыку не причинили. Уехать бы туда, где побольше народу, ну хотя бы на шахты. Там он и счастье свое найдет, и с любой нечистью справится. Сидя дома, не станешь храбрым, это он понял, поездив по свету. И еще понял: хочешь жить – борись, не жалея крови. А в деревне какая жизнь! Тут в тряпку превратишься.

Такие мысли часто приходили Дыку в голову, и однажды, когда жены не было дома, он сказал тетушке: «Я и не знал, что она такая. Увез ее в деревню, думал, человеком станет, а она за старое. И меня в грех ввела. Отвезу-ка я ее обратно. Там у меня с ней разговор короткий. А то, чего доброго, подумает, что я ее боюсь».

Тетушка Тхить ничего не ответила, лишь вздохнула. Она решила не вмешиваться в их дела.

Тут в дом влетела невестка.

– Бандитское отродье! Чертов Громобой!

Дык заскрежетал зубами. Он терпеть не мог, когда вспоминали его родителей. Тварь такая! Дык грозно нахмурился, ноздри его раздувались от гнева. Он был страшен. Пусть еще что-нибудь скажет! Пусть только попробует! Он убьет ее, разорвет на клочки! Попадись ему под руку нож, он зарежет эту гадюку.

Но жена села на землю, закрыла лицо руками и стала плакать.

– Господи! За что ты покарал меня! Я все бросила, пошла за ним, а он издевается. Человека из-за него убила, а теперь он меня порешить хочет!

Дык поморщился и весь как-то обмяк, всю свою злость выразив в одном тяжелом вздохе. Плача и охая, жена поднялась и прошла в дом.

С самого утра они ничего не ели. Жена лежала, уткнувшись лицом в стенку, и плакала, девчонка вертелась около. Дык почувствовал что-то похожее на угрызения совести и уже хотел пожалеть жену, как вдруг услышал какие-то странные звуки: она не то смеялась, не то рыдала. Господи, уж не рехнулась ли она? Дык вбежал в дом. Кажется, она и впрямь сошла с ума. Мыло, нитки, синьку, носки, перчатки – словом, все, что носила на рынок, она бросила в корзину с солью и рыбным соусом. Потом села на постель и палкой стала выбрасывать все из корзины и раскидывать по комнате. Увидев Дыка, она громко захохотала.

– Иди сюда, послушай, что я скажу тебе! Я все выбросила!

Он покачал головой.

– Пусть никто не ходит торговать! Слышишь? А мы с доченькой скоро уйдем. – И она расхохоталась как безумная. Потом заплакала. Девчонка тоже заплакала. Жена Дыка сразу же вытерла слезы и закричала: – Не реви! Куда я пойду, туда и ты. Буду я сыта, будешь сыта и ты. А стану умирать, и тебя убью.