Текст книги "Избранное"

Автор книги: Као Нам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

ВЗГЛЯД

– Вот где живет господин Хоанг, – проговорил деревенский парень, указывая на стоящий неподалеку каменный дом. – Идите по этой тропинке.

– Спасибо. Я еще зайду к вам, – ответил я и, похлопав его по плечу, направился к невысоким кирпичным воротам.

– Подождите, – спохватился вдруг парень. – Пожалуй, мне лучше пойти с вами, там большая злая собака.

Я широко раскрыл глаза, чуть не ахнув от удивления, и сразу вспомнил, как приходил к Хоангу в Ханое. Всякий раз, нажав кнопку звонка, я слышал яростный лай, и мне приходилось дожидаться, пока хозяин выйдет в прихожую и, взяв за ошейник громадного, размером с теленка, европейского пса, привяжет его под лестницей. Лишь после этого решался я войти в дом и быстро проходил в комнаты мимо торчавшего из-под лестницы собачьего хвоста. Как же я боялся этой свирепой немецкой овчарки!

Но однажды, зайдя к Хоангу, я не услышал знакомого лая, и хозяин с глубокой грустью сообщил мне о смерти собаки. Я постарался придать лицу сочувственное выражение, но, сказать по совести, новость эта нисколько не огорчила меня.

Собака околела во время страшного голода, о котором, верно, долго еще будут с содроганием вспоминать наши потомки. Но она подохла не оттого, что хозяин плохо кормил ее. Хоанг был не только писателем, но и весьма ловким дельцом, связанным с черным рынком.

Поскольку издательства в то тяжелое время перестали выпускать книги и покупать рукописи, большинство писателей очень бедствовало. А Хоанг по-прежнему жил припеваючи, и овчарка его всегда получала мясо. В те дни трупы умерших с голода валялись прямо на улицах, и собака, скорее всего, отравилась, наевшись мертвечины, впрочем, она могла подохнуть и от чего-нибудь другого. Так или иначе, злая судьба не миновала ее.

И вот сейчас, направляясь к Хоангу, который эвакуировался с семьей в деревню, за сотни километров от Ханоя, я вдруг узнаю, что он завел себе нового пса! Я даже рассмеялся. Мой провожатый тоже обнажил зубы в улыбке, хотя и не понимал причины моего веселья.

Мы подошли к усадьбе, и парень громко окликнул хозяев. В ответ на зов раздался дробный стук деревянных сандалий по вымощенной кирпичом дорожке. Мальчуган в черном берете и сером свитере выглянул из ворот и, окинув меня внимательным взглядом темных блестящих глаз, радостно закричал:

– Папа! Да это дядя До! Дядя До пришел! Папа!.. – и, даже не поздоровавшись со мной, сынишка Хоанга опрометью бросился в дом.

– Что такое, Нгы? Что случилось?! – услышал я грудной, немного сердитый голос Хоанга.

Когда Хоанг разговаривал с сыном, в его голосе всегда появлялись суровые нотки.

Мальчик что-то ответил скороговоркой, я не разобрал слов, и сразу молодой звонкий голос жены Хоанга распорядился:

– А ну-ка, Нгы, привяжи поскорее собаку!

Наконец ворота открылись, и в них появился Хоанг. Все такой же толстяк, он выступал степенно и важно, делая при ходьбе плавные движения чересчур короткими, напоминавшими ласты руками. Манера Хоанга держаться, его медлительная походка еще в ту пору, когда он жил в Ханое и носил европейское платье, придавали ему внушительный вид. Сейчас, в зеленой пижаме, полнота его особенно бросалась в глаза, а натянутый поверх пижамы шерстяной белый свитер, казалось, сдавливал грудь, затрудняя дыхание.

Хоанг стоял в воротах, откинув голову и приоткрыв рот, протягивая мне пухлую руку, и я не мог разобрать, то ли он удивлен, то ли обрадован. Присмотревшись, я заметил в его внешности кое-какие изменения – над верхней губой появилась жиденькая щеточка усов.

– Боже мой! Да неужто это ты?! Ну как же я рад! – воскликнул он низким воркующим голосом и повернулся к дому. – Жена, это действительно До! Подумать только, пройти такое расстояние по скверной дороге, чтобы повидать нас!

Из дому выбежала молодая женщина, застегивая на ходу длинное терракотовое платье. Видимо, она спешно переоделась по случаю прихода гостя. Жена Хоанга встретила меня с неподдельным радушием:

– А мы все время вас поджидали. Но когда сын влетел в дом с криком, что вы пришли, муж не поверил, решил, что мальчик ошибся. Ведь от поселка до нашей деревни, верно, километров пятнадцать, а то и двадцать.

Хоанг взял меня под руку и слегка подтолкнул к дому. Жена уже ушла накрывать стол.

Почему они так приветливо встречают меня? Мне даже стало неловко при мысли, что со времени Всеобщего восстания[36]36
  Всеобщее восстание – Августовская революция 1945 года.


[Закрыть] я часто дурно думал об этом человеке.

Тогда, после восстания, Хоанг вдруг резко переменился ко мне. Я несколько раз к нему приходил; меня интересовало, как сказались на нем великие перемены, произошедшие в жизни вьетнамского народа, как он воспринял их. Но мне никак не удавалось его застать. Двери дома были всегда на запоре. Мальчик-слуга, изучая меня в глазок, каждый раз дотошно расспрашивал, кто я такой, а минуту спустя неизменно говорил, что хозяина нет дома. Так повторялось несколько раз, и я заподозрил неладное. Однажды, подойдя к двери, я, прежде чем позвонить, прислушался и явственно различил голоса Хоанга и его жены. Однако слуга уверял, что хозяева еще позавчера уехали за город. Тут я наконец догадался, что Хоанг просто-напросто больше не хочет видеться со мной. Чем это вызвано, мне было неясно, но ходить я к нему перестал. С тех пор, встречаясь на улице, мы лишь холодно здоровались и, обменявшись несколькими учтивыми фразами, расходились в разные стороны. Я и раньше слышал, что Хоанг может ни с того ни с сего внезапно изменить отношение к друзьям, даже совсем с ними порвать. Иногда причина была в том, что книга друга хорошо встречена критиком, который в свое время плохо отозвался о работах Хоанга. А порой это случалось и без всякого повода. Пока живешь в глухой провинции и твои связи с Ханоем ограничиваются публикацией статей и корреспонденций в столичных газетах, Хоанг считает тебя другом; но стоит перебраться в столицу и завести знакомства с другими литераторами, как Хоанг теряет к тебе интерес, – ты для него больше не существуешь. Объяснялось это, видимо, тем, что Хоанг догадывался, какое нелестное мнение сложилось о нем в литературных кругах Ханоя.

Что касается меня, я долго недоумевал, почему к нему относятся с таким презрением, и в какой-то мере уяснил лишь после того, как мы разошлись. Окончательно я во всем разобрался гораздо позлее. Когда гоминьдановские войска пришли во Вьетнам для разоружения японцев, девицы легкого поведения в угоду пришельцам переоделись в китайское платье. А Хоанг угодничал тогда перед каждым компрадором, если у того были деньги, и реакционные газеты чуть ли не ежедневно помещали за его подписью ругательные статьи. Он поносил всех, в том числе и своих друзей. А это были прекрасные люди, которые ничем его не обидели. Но о них хорошо отзывалась пресса национально-освободительного движения, и это приводило моего бывшего приятеля в ярость. В сердцах он называл их жалкими пролетарскими писаками, шайкой оборванцев, вообразивших, что настало их время и они сумеют теперь всех накормить и одеть, – словом, осчастливить мир.

Мне было грустно и смешно. Не то чтобы его злобные выпады задевали меня. Нет, нисколько. Но сознавать, что во Вьетнаме еще находятся писатели, готовые использовать свое перо в корыстных, конъюнктурных интересах, было тяжело. В общем, Хоанг оказался махровым консерватором, противником каких бы то ни было перемен, и я считал, что старые добрые отношения наши никогда уже не восстановятся.

«Но почему же он так приветливо встречает меня сегодня? – недоумевал я. – Быть может, он все же переменился, осознал, что вел себя недостойно? Или же война и героическое сопротивление вьетнамского народа вправили ему в конце концов мозги?» Я даже волновался, ожидая, что-то он мне скажет.

– Знаешь, – начал Хоанг, – не проходило дня, чтобы мы не вспоминали тебя. А все потому, что, просматривая местную газету, я наткнулся на твою статью и сразу подумал, что тебя направили на пропагандистскую работу в нашу провинцию. Позднее я повстречал в деревне знакомого репортера и послал тебе с ним записку, приглашая в гости. Но я не был уверен, что моя весточка дойдет до тебя. Кроме того, хорошо представляя себе, как ты загружен, как много работаешь, я не слишком рассчитывал, что ты сумеешь выбраться к нам. И вот вдруг – ты здесь! Какая приятная неожиданность! Но вид у тебя, надо сказать, утомленный, неужели шел всю дорогу пешком? И как это тебе удалось разыскать нашу деревню?! Когда мы сюда приехали, я первое время плутал буквально в нескольких шагах от дома. Столько здесь улочек и переулков, и все они так друг на друга похожи! Выйдешь иной раз в поле, а потом долго ищешь дорогу домой…

Дом, в котором жил Хоанг, показался мне довольно просторным. Три комнаты, не считая кухни, широкая веранда; крашеная ограда окружала мощеный двор, небольшой тенистый сад, огород. Все выглядело опрятно, красиво. Но самое главное – семья Хоанга занимала весь дом. Его владелец торговал в Ханое, в свое время частенько пользовался кредитом и другими услугами супругов Хоанг и теперь в благодарность предоставил свой дом в их распоряжение, а сам переехал в соседнюю деревню, к отцу.

Сообщив мне все это, Хоанг продолжал:

– Если б не наш приятель, торговец, я и не знаю, что бы мы делали. Я видел, в каких тяжелых условиях живет большинство эвакуированных, где только не приходится им ютиться! Мне недавно рассказывали, как один горожанин поселился с семьей у младшего брата. Но когда тот заметил, что невестка на сносях, он выгнал ее из дома[37]37
  По вьетнамским поверьям, если в доме родит чужая женщина, это приносит хозяевам несчастье.


[Закрыть], и бедной женщине пришлось рожать в шалаше, на огороде!

Я согласился, что у здешних жителей еще сохранилось много предрассудков.

– Допустим, что так, – в голосе Хоанга звучали горечь и сдержанный гнев. – Допустим, но какие могут быть предрассудки сейчас! Да и не в них дело! Видя, как туго приходится старшему брату, младший, вместо того чтобы посочувствовать и помочь, напротив, попрекает, что тот раньше слишком широко жил, сорил деньгами. «Когда были деньги, ты и не думал откладывать сколько-нибудь на черный день, а все растранжиривал. Вы только и делали, что лакомились куриным да собачьим мясом. А ведь торговля твоя приносила хорошие барыши, и я не раз советовал: пришли деньжонок, я куплю тебе земли. А ты что отвечал? Не надо мне, мол, в деревне земли, хватит с меня дома в городе. Вот и живите теперь в своем городском доме, зачем вы оттуда уехали?» Все это отвратительно. Как будто в человеческой жизни обязательно должны случаться катастрофы, подобные нашим! Неужели, если есть деньги, надо во всем отказывать себе? Много ли найдется людей, которые согласятся целыми днями гнуть спину, работать как буйволы, не решаясь ни хорошо одеться, ни сладко поесть, лишь бы сколотить денег и купить клочок земли?

– Здешние жители всячески стараются нам досадить, – подхватила жена Хоанга. – А ведь девяносто девять человек из ста были убеждены, что французы нас только запугивают и никогда не решатся начать военные действия. Я и сама до приказа об эвакуации считала, что все это не более как пустые угрозы. И вдруг – война! Пришлось бежать, и разве могли мы в такой обстановке думать об имуществе? К счастью, удалось захватить немного денег и кое-какие вещи, находившиеся в загородном доме. Если скромно жить, может, на год и хватит. Я со страхом думаю о будущем! А здесь над нами только подсмеиваются. В нашем нынешнем положении если и захочешь съесть курицу – побоишься купить: коли об этом узнают, сразу начнутся гнусные разговоры, сплетни… Люди так безжалостны!..

– И ведь все вроде бы очень заняты, – усмехнулся Хоанг, – и тем не менее находят время совать нос в чужие дела. Зарежешь сегодня курицу – завтра уже всей деревне известно. Вот и сейчас – ты только пришел, а я уже вижу, как за нами подсматривают, стараются заглянуть в окна. К вечеру по всей деревне только и разговоров будет, что о тебе. Эти сплетники начнут склонять твое имя, определят твой возраст, какого ты роста, подсчитают, сколько родинок у тебя на лице и даже сколько дыр на твоей левой штанине.

Я улыбнулся и объяснил ему, что уж такое нынче время и люди должны обращать внимание на каждого постороннего, появившегося в деревне. Я не сомневался, что, если за мной и подсматривают, делается это по поручению деревенского комитета или отряда самообороны.

– Вот от этих-то господ из деревенского комитета да отряда самообороны никакого житья и нет! Уж так они любопытны, так назойливы! Женщина беременна, а им кажется, что она запрятала в брюки гранаты. А как важничают! Сами едва грамоте знают, каждую бумажку чуть не целый час по складам разбирают, однако куда бы ты ни пошел, у тебя всюду требуют документы. Выйдешь иной раз за деревню, вдруг хватишься – шапку дома забыл; возвращаешься за ней, а они уже тут как тут со своими вопросами. И так постоянно. Только двинешься – сразу: куда? почему? Сдается, эта игра в документы доставляет им огромное удовольствие.

Хоанг рассмеялся, затем, окинув меня испытующим взглядом, проговорил:

– Вот ты долго жил в деревне, а можешь ли, положа руку на сердце, сказать, что постиг крестьянскую душу, крестьянскую психологию? Объясни мне, пожалуйста, почему этих людей так трудно понять? Раньше, живя в Ханое, я знал крестьян только по твоим рассказам, а теперь в деревне вижу, что жить среди них просто невыносимо. Просто невыносимо! – И, не в силах скрыть своих чувств, Хоанг презрительно скривил губы и сморщил нос, словно его преследовал дурной запах.

Еще долго супруги наперебой рассказывали мне разные истории о местных крестьянах. Если им верить, выходило, что все деревенские жители – невежественные тупицы, грубияны, эгоисты, скряги, словом, подлецы, да и только. Они непорядочно поступают даже со своими родителями, братьями, сестрами, не говоря уже о прочих родственниках. А молодежь, да и женщины тоже просто смешны. Писать толком не научились, а туда же, о политике рассуждают. Чуть откроют рот, только и слышишь: «предложения», «требования», «критика», «предупреждение», «колониализм», «фашизм», «реакция», «социализм», «демократия», «революция», – и обязательно в мировом масштабе!.. А уж если за кого примутся, так спастись от них можно разве только на небе! Хочешь не хочешь, будут часами тебя агитировать.

– Может, они считают, – предположил в заключение Хоанг, – что жители Ханоя, как, например, мы с тобой, отсталые, несознательные люди и необходимо, не теряя времени, проводить с ними разъяснительные беседы? Но какая же это, к черту, пропаганда!

Хоанг помолчал, затем, сердито выкатив глаза, снова начал:

– Я расскажу тебе одну историю, хотя ты, может, и отнесешься к ней с недоверием. Но умереть мне на месте, если я хоть малость привру. Отправился я однажды на уездный рынок. Подробно разузнал в деревне, как туда добираться, но, когда дошел до развилки трех дорог, никак не мог вспомнить, по которой же надо идти. Остановился и жду какого-нибудь прохожего, чтобы спросить. Долго я так стоял, наконец вижу: идет высокий парень, а на плече у него большая связка бамбука. Поздоровался я с ним и говорю: «Будьте добры, скажите, пожалуйста, как пройти на уездный рынок». Он вытаращил на меня глаза, словно увидел свалившегося на землю марсианина, и ничего не ответил. Тут я, конечно, догадался, в чем дело, вынул документы, подал ему и повторил вопрос. Вернув мне бумаги, парень ответил: «Идите, господин, вот по этой дороге до большого баньяна, там повернете направо и вскоре увидите слева небольшое поле; вы пересечете его и выйдете на дорогу у деревни Нго, обогнете слева общинный дом, за ним повернете направо, а там недалеко и рынок». Не ручаюсь за точность, но примерно так звучал его ответ. Помню только, что парень часто останавливался, путаясь в бесконечных «налево» и «направо», пока не заморочил мне окончательно голову. В заключение он посоветовал подождать, пока подойдет еще кто-нибудь, кому тоже надо на рынок, и отправиться вместе с ним. Я согласился, что так, в самом деле, будет вернее. «Ну вот и хорошо, – сказал, улыбаясь, парень, довольный собой. – До свиданья, господин, я пойду. Вы извините, но я тороплюсь. Мне надо поскорее доставить бамбук в Тхыонг; он необходим для диверсионной операции, имеющей целью задержать продвижение механизированных частей противника. Наша длительная война Сопротивления, как известно, должна пройти три этапа: этап активной обороны, этап равновесия сил и этап всеобщего наступления. Этап активной обороны означает…» И парень долго еще говорил, повторяя, словно попугай, вызубренный урок, пока не выложил всех своих знаний.

Жена Хоанга заливалась смехом, я тоже смеялся, но смех мой звучал не очень искренне, и Хоанг, видимо, это заметил, но, не понимая причины, снова поклялся в правдивости рассказа.

– Умереть мне на месте, если я соврал, – воскликнул он. – И уверяю тебя, я в тот момент совершенно был ошарашен и, конечно же, не смеялся, хотя большей нелепицы в жизни своей не встречал. Да и не осмелился бы я тогда засмеяться – еще, чего доброго, накличешь беду на свою голову. С тех пор я снова завел собаку, велел жене постоянно держать дверь на запоре, и мы почти целыми днями сидим дома.

Я выдавил из себя подобие улыбки. Мне многое хотелось сказать Хоангу, но я промолчал, зная, что он меня и слушать не станет. В его представлении я был всего-навсего мальчишкой, и мнение мое его интересовать не могло. Да если бы я даже убедил его последовать моему совету – обойти хоть несколько деревень и повнимательней присмотреться к крестьянской жизни – это все равно не принесло бы никакой пользы. У него был свой собственный, крайне ограниченный взгляд на жизнь и людей, взгляд односторонний. Он заметил, что парень повторяет заученный урок «О трех этапах», но не обратил внимания на то, с какой готовностью тащит он на плече тяжелую связку бамбука, чтобы помешать продвижению вражеских сил. Он увидел только внешнюю сторону, но не разглядел прекрасных ростков нового, не разглядел, что юноша претворяет урок в дело. Если смотреть на жизнь так однобоко, тогда, сколько ни ходи, сколько ни наблюдай, она будет вызывать лишь раздражение и недовольство!

Отлично зная, что в глазах своих старших собратьев я всего лишь желторотый птенец, начинающий литератор, я не посмел высказать своих мыслей вслух.

– Конечно, в деревне нам многое чуждо, – заговорил я примирительным тоном. – В каком-то смысле крестьяне все еще остаются для нас тайной за семью печатями. Хоть я уже давно живу среди них и всегда относился к ним сочувственно и с любовью, меня тоже охватывает порой отчаяние, особенно когда я вижу, как они в подавляющем большинстве своем невежественны, отсталы, как рабски принижены, безмерно терпеливы. Именно поэтому относился я с недоверием к разговорам о «силе масс», считал, что пройдет не одно тысячелетие, прежде чем крестьяне – то есть большинство населения Вьетнама – созреют для революции. Я полагал, что времена Ле Лоя и Куанг Чунга[38]38
  Ле Лой – руководитель борьбы вьетнамского народа против китайских захватчиков в XV веке, основатель династии Ле, умер в 1433 году. Куанг Чунг – один из руководителей восстания Тэйшонов (1771—1801).


[Закрыть] давно прошли и больше не повторятся. Но когда началось Всеобщее восстание, все во мне перевернулось. Оказывается, крестьяне моей страны могут, как и прежде, совершать революцию, да еще делают это с огромным энтузиазмом. Я шел вместе с крестьянами и вместе с ними воевал на юге страны и на севере… С каким мужеством сражались эти люди, у которых гноятся от трахомы глаза, а зубы выкрашены по старинке в черный цвет! Пусть не могли они правильно выговорить слово «граната», а боевую походную песню пели заунывно, словно молитву, зато они никогда не жаловались и молча переносили все тяготы войны, затаив в душе тоску по дому. Глядя на доблестных воинов, трудно было поверить, что еще совсем недавно, всего несколько месяцев назад, сегодняшние бойцы покорно терпели бесконечные унижения. А когда стражники у них на глазах бесстыдно посягали на их жен, молча отворачивались и уходили прочь, втайне проклиная обидчиков, а потом вымещали злость и ревность на не повинных ни в чем женщинах…

Хоанг нервно дернул губами и с досадой сказал:

– Но не станешь же ты отрицать, что они по-прежнему тупы и невежественны? Я не раз видел, как бойцы отрядов самообороны и даже солдаты Народной армии из простого любопытства разбирали заряженные ружья или гранаты и по собственной глупости гибли сами или убивали других. Многие из них, получив винтовку, носят ее как попало, не умеют даже стрелять. Да и откуда же им уметь, если они никогда раньше не держали в руках оружия? Долго еще надо им воевать, чтобы научиться прилично стрелять! А в таких условиях энтузиазм их совершенно бесполезен! Ну да ладно, пусть уж они воюют против французов, но зачем же назначать нам на горе таких невежд в разные комитеты! Взять, к примеру, председателя нашего районного комитета в Ханое. До войны он торговал супом из свиной требухи. Разве может он что-нибудь смыслить в работе районного комитета? Тем не менее его взяли и выбрали председателем! А здешний председатель деревенского комитета! Посмотрел документы моей жены, увидел непривычное имя, Нгуен Тхун Хиен, и решил, что она позаимствовала их у какого-то мужчины, – по его мнению, женщине не подобает носить такое имя.

Жена Хоанга так и покатилась со смеху; она хохотала до слез, а затем, вытерев глаза платочком, покачала головой и промолвила:

– Вы тоже нашли бы немало поводов посмеяться, если б жили здесь. Представьте себе, этот вот председатель неоднократно обращался к мужу, умоляя его то заняться преподаванием в здешней народной школе, то помочь ему организовать агитационную работу.

– Конечно, я скучаю без дела, – вздохнул Хоанг. – Но, посуди сам, разве можно работать с этими людьми? Нет уж, увольте, пусть считают меня реакционером…

– Вы, верно, много пишете, раз у вас столько свободного времени? – перебил я, чтобы переменить разговор.

– Ничего я теперь не пишу, у меня здесь даже письменного стола нет. Однако писать действительно необходимо. Должны же мы отразить в литературе современную эпоху. Если заняться этим как следует, можно создать кое-что вроде «Удачника» Ву Чонг Фунга![39]39
  Ву Чонг Фунг (1912—1939) – популярный вьетнамский романист.


[Закрыть] Будь Фунг жив, он показал бы нам, как это делается!

Время за разговором текло незаметно, и, когда мы кончили обедать, пробило четыре часа. Хоанг предложил пойти навестить знакомых, тоже эвакуированных из городов. Как выяснилось, это были: отставной губернатор провинции, бывший инспектор учебных заведений, уволенный за совращение школьниц, и старый колониальный чиновник, промышлявший в свое время взятками в суде. Их общество не доставляло Хоангу особого удовольствия – разговаривать ему было с ними не о чем, ни в литературе, ни в искусстве они не смыслили и большую часть времени проводили за карточной игрой. Но Хоанг находил нужным поддерживать знакомство – ведь надо же с кем-то общаться, а жили они по соседству.

Все это сообщил мне Хоанг, пока мы с ним медленно шагали по улице, поджидая его жену. Он говорил вполголоса, изредка наклоняясь к самому моему уху, чтобы сообщить какие-нибудь пикантные подробности о глупости и пошлости своих новых знакомых. Вскоре нас догнала раскрасневшаяся от кухонного жара госпожа Хоанг.

– Надо было испечь к ужину батат, – сказала она извиняющимся тоном. – Здесь ведь изысканные блюда готовить не из чего, едим, что достанем. Завтра я постараюсь купить несколько хороших стеблей сахарного тростника и сделаю специально для вас ароматный соус.

Я поблагодарил любезную хозяйку.

Вскоре мы подошли к высоким кирпичным воротам, увитым плющом, и Хоанг дернул шнурок. Зазвонил колокольчик. Из ворот выбежал мальчишка и вежливо поздоровался.

– Господин Фам дома, малыш? – спросил Хоанг.

– Никак нет, уважаемый господин, он отправился к господину инспектору.

– Так почему же мне говорили, что господин инспектор с утра сидит у вас? – удивился Хоанг.

– Не могу знать, уважаемый господин. Я не видел сегодня господина инспектора.

Мы свернули на извилистую дорожку, которая привела нас к другим кирпичным воротам. У забора стояла нянька с младенцем.

– Здравствуйте, господин, здравствуйте, госпожа, – проговорила она, низко кланяясь.

– Что, господин инспектор дома? – осведомился Хоанг.

– Господина инспектора нет, уважаемый господин, он ушел к господину губернатору.

– А там нам сказали, что господин губернатор у вас, – настаивал Хоанг.

– Нет их дома, уважаемый господин! – уверяла нянька.

Хоанг пожал плечами, и мы повернули обратно.

– Эти господа опять засели за карты, – тихо сказал он жене. – Держу пари, что госпожи Иен тоже нет дома, да и сынок ее, верно, с ними – четвертым партнером. Они или здесь собрались, или у Фама и велели слугам никого не принимать.

Жена промолчала, и Хоанг обратился ко мне:

– Ну не прискорбно ли? И это называется интеллигенция! Что уж тут говорить о простом народе…

В душе я возмущался Хоангом. Ну зачем якшается он с этими подонками, причисляющими себя к интеллигенции? Почему не пошел в армию или в один из агитационных отрядов писателей? Участвуя вместе с другими литераторами в войне, он встретился бы со студентами, борющимися в рядах Народной армии, с врачами, самозабвенно работающими в госпиталях и больницах, с писателями, художниками, артистами, которые с увлечением идут в массы, неся им просвещение, культуру, и сами учатся у народа, черпая в общении с ним творческое вдохновение.

– Послушаешь вас, и на душе тоскливо становится, – невесело усмехнулся я. – Если все так плохо, то, выходит, мы и войну проиграть можем?

Хоанг ухватился за мои слова.

– Да-да! Я мрачно смотрю на вещи, – вскричал он с жаром. – Когда внимательно наблюдаешь за тем, что творится вокруг, легко прийти в полное уныние. Но я еще не совсем пал духом, ибо верю в нашего Старика. Я считаю, что, если нынешняя война Сопротивления завершится, как и Августовская революция, победой, это произойдет только благодаря нашему руководителю. Такой талантливый человек, как Хо Ши Мин, мог бы без труда спасти любую страну, но у нас и ему тяжко приходится. У французов тоже есть свой символ освободительного движения – некий де Голль, но ему далеко до нашего Старика, а ведь Франция – четвертая держава земного шара!

Я напомнил Хоангу о других героях французского Сопротивления, не менее заслуженных и известных, чем де Голль. Но он только покачал головой.

– Да разве может кто-нибудь из них сравниться с Хо Ши Мином! Заслуги его огромны. И я убежден, что даже с таким темным народом, как наш, Старик сумеет преодолеть все трудности и добьется независимости страны. Когда шестого марта было заключено предварительное соглашение, все были поражены, даже американцы и те не могли прийти в себя от изумления и поняли, что Старика не перехитришь. А что такое французы? Это просто ничтожества! Если бы американцы не подстрекали их, они никогда не посмели бы нарушить соглашение. Впрочем, по-моему, оно французам очень выгодно. Им следовало бы свято соблюдать перемирие…

Вечером мы поужинали печеным бататом и, напившись чаю, отправились спать. Поскольку я прошел свыше пятнадцати километров и провел целый день в разговорах, Хоанг полагал, что мне пора отдохнуть. Я еще спать не хотел, но возможность забраться под теплое одеяло и укрыться под москитной сеткой от комаров представлялась очень заманчивой. Хоанг тоже решил лечь.

Две кровати стояли почти рядом, разделенные узким проходом. На ночном столике лежали возле пепельницы душистые сигареты и спички. От белейшей москитной сетки исходил легкий, приятный аромат.

Когда мы легли, госпожа Хоанг принесла большую лампу и достала бутыль с керосином.

– Ты хочешь зажечь эту лампу? – спросил муж.

– Ну да, я только подолью керосину.

– Скажи, До, а нравится тебе «Троецарствие»?[40]40
  «Троецарствие» – китайская историческая эпопея Ло Гуань-чжуна (ок. 1330—1400 гг.), в которой рассказывается о борьбе Трех царств в III веке н. э.


[Закрыть] – обратился ко мне Хоанг, докуривая сигарету.

Я откровенно признался, что как-то листал эту книгу, но читать ее мне не довелось.

– Очень жаль, это серьезное упущение. «Троецарствие» и «История княжеств Восточного Чжоу»[41]41
  «История княжеств Восточного Чжоу» – средневековый китайский роман, описывающий политические события VIII—III веков до н. э.


[Закрыть] – мои любимые книги. Китайские романы – бесспорно лучшие в мире, а эти два – самые увлекательные. «Речные заводи»[42]42
  «Речные заводи» – героический эпос Ши Най-аня, обработавшего народные сказания о крестьянских повстанцах XII века.


[Закрыть] тоже хороши, но много слабее. Знаешь, другие вещи разок прочтешь, а перечитывать не хочется. Но «Троецарствие» и «Историю княжеств Восточного Чжоу» можно читать без конца, и каждый раз словно впервые.

– Эти книги у тебя здесь? – удивился я.

– Увы, «История» пропала в Ханое. Я очень тогда сокрушался. Но «Троецарствие», к счастью, осталось в загородном доме, и его я привез. Если бы и эта книга погибла, мы, наверно, умерли бы с тоски. – Хоанг затянулся сигаретой, стряхнул пепел и продолжал: – Я спросил, нравится ли тебе «Троецарствие» потому, что у нас вошло в привычку каждый вечер читать его перед сном. Но если ты предпочитаешь беседовать, мы не станем сегодня читать, а просто поговорим. Это тоже доставит нам удовольствие.

Будучи гостем, я, разумеется, просил супругов не нарушать обычай.

– Ну, если ты разрешаешь, – обрадовался Хоанг, – мы почитаем, пока спать не захочется. Только боюсь, ты очень сегодня устал и скоро уснешь, а свет тебе будет мешать.

Я ответил, что в типографии мне приходилось спать при свете, да еще под грохот машин, а здесь, в мягкой теплой постели, я, конечно, так крепко засну, что пушками не разбудишь, хоть над самым ухом стреляй.

Хоанг рассмеялся своим рассыпчатым, гортанным смехом, будто в горле у него кудахтала курица.

– Ну тогда будем читать. Жена, давай сюда книгу!

Женщина подошла к шкафу и сняла с полки толстенную книгу в добротном переплете с кожаным корешком.

– Кто из нас будет читать? – спросила она мужа.

– Читай ты, – отозвался Хоанг.

Госпожа Хоанг поставила лампу на ночной столик, разделась и легла рядом с сыном, давно уже забравшимся под одеяло.

– Где же мы вчера остановились, – проговорила она, припоминая. – Кажется…

– Это не важно, – нетерпеливо прервал Хоанг. – Прочти-ка нам, как Цао Цао разгромил войска Гуань Гуна.

Женщина нашла нужную страницу и принялась читать приятным мелодичным голосом.

– Ну что? – осведомился спустя некоторое время Хоанг. – Как ты находишь, талантлив Цао Цао?

– Да, говорят, талантлив… – неопределенно отозвался я, не желая углубляться в разговор.

– Он очень талантлив, очень!.. Это самый талантливый полководец во всем Троецарствии! И откуда только такие берутся!

Чтение продолжалось. Хоанг внимательно слушал, куря сигарету. Время от времени он хлопал себя по бедру, восклицая:

– Вот уж действительно талант! Такое и представить себе невозможно! Ай да Цао Цао!

1948

Перевод Е. Глазунова.