Текст книги "Избранное"

Автор книги: Као Нам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Неизвестно, прослышал солдат про все это или была другая причина, только, отслужив свой срок, он не вернулся в деревню. Вскоре пришла официальная бумага: задержать и доставить властям преступника Чэн Ван Тьыка. Староста в ответ донес, что означенное лицо в бегах, потому в деревне не проживает. Но едва было отправлено донесение, как заявился Тьык. Староста послал за ним стражника с приказом немедленно явиться. Тьык не заставил себя ждать, однако пожаловал почему-то с женой и детьми. Прежде чем староста успел что-либо сказать, он выхватил огромный нож, каким режут свиней, и заговорил сам:

– Меня осудили за убийство. Если вы не сжалитесь надо мною и выдадите властям, жена и дети умрут с голоду. Так уж лучше я их сам убью, прямо сейчас, а потом отправлюсь в тюрьму.

Староста похолодел. Бывший солдат был страшен: налившиеся кровью глаза, нож, зловеще поблескивающий в руке… Такой и впрямь может убить, не только жену и детей зарежет, но и еще кого-нибудь заодно. Прикинув все это в уме, староста уговорил Тьыка вернуться домой и принял все необходимые меры: он не выдал беглеца властям и на каждый новый запрос отвечал, что означенное лицо по-прежнему в бегах и в деревне не показывалось. Между тем Тьык преспокойно жил у себя дома. Жена его – в этом все могли убедиться – вернулась на путь истинный: стала заботиться только о муже. Старосте, его помощнику и всем прочим ее почитателям пришлось оставить ее в покое. Продолжать шашни при муже было бы публичным скандалом. В общем все вели себя как полагается, кроме, пожалуй, солдата, – Тьыка стало не узнать: он наотрез отказался платить налог за сад, а когда его пытались усовестить, то бранился и угрожал советчикам, если же вбивали кол, налагая на землю арест, то, не задумываясь, срубал его. И не было на него никакой управы – ведь в случае огласки старосте грозили неприятности за укрывательство беглого преступника… Но этот наглец все равно был недоволен. И однажды вновь заявился к старосте с ножом в руках.

– Пока я служил в солдатах, жене моей должны были выплатить около сотни донгов. Не знаю, куда они делись, может, жена их прокутила, только сейчас в доме ни одного медяка не осталось. Я допросил жену, она говорит, что боялась держать деньги у себя и все отнесла к вам на хранение. Может, надуть меня хочет, подлая тварь, так я ее на всякий случай связал. А теперь вот покорнейше прошу вас посмотреть, все ли деньги целы. Надо же мне как-то детей кормить. Если хоть донга не хватит, я кое с кем посчитаюсь…

Староста понял намек и, криво усмехаясь, ответил:

– Вот какое дело, солдат: деньги эти давно израсходованы…

– Какая же сволочь на них позарилась? – перебил его солдат, сверкая глазами.

– Но если тебе нужны деньги, – поспешил докончить староста, – ты скажи, что-нибудь придумаем… А какой толк убивать жену – этим денег не вернешь, только грех на душу возьмешь.

Сказав это, староста открыл шкатулку и протянул солдату пять донгов. Тот подхватил их и, вежливо кланяясь, убрался, продолжая держать нож в руке. С этого дня он стал очень почтителен со старостой и охотно брался за любое его поручение, но взамен старосте пришлось взять его на содержание. И это тянулось долго, вплоть до минувшего года, когда Тьык наконец умер.

А теперь вот на голову советника свалился Ти Фео. Когда-то он тоже был смирным и тихим парнем. Советник сам видел однажды, как юный Ти Фео растирал ноги его третьей жене, дрожа от робости и смущения. А кем стал он теперь? Отпетым головорезом, такой зарежет – не поморщится.

Как же теперь с ним поступить? Перегибать палку опасно. Эту истину советник усвоил хорошо. Прижмешь человека так, что ему деться некуда, выживешь из родных мест, а он, подлец, через некоторое время снова объявится в деревне. Возвращаются почти все нахальные, набравшиеся самомнения. Так лучше не доводить человека до крайности. Столкнуть его в воду надо умеючи, чтобы он не заметил, кто это сделал, и потом его же вытащить, тогда он, по крайней мере, будет тебе благодарен за спасение. Или, к примеру, во время сбора налогов: перевернешь в доме все вверх дном, заберешь свои пять донгов, а потом непременно брось хотя бы пять хао и скажи при этом: «Это тебе на твою бедность». Да, к каждому человеку свой, особый подход нужен. Легче всего справиться с теми, кто позажиточней, у кого детишек много и жена красивая. Такие дрожат перед властями. А вот с бедняками и особенно со строптивыми одиночками, с теми труднее, им терять нечего. Только шуму наделаешь и авторитет уронишь, на радость своим врагам. Конечно, всегда можно подговорить кого-нибудь разделаться с упрямцем, но это рискованно. Соперники начеку. В деревне у каждого богача свои люди. И у самого Киена, и у отставного сержанта Тао, и у бывших чиновников Дама и Тунга. Богачи находят общий язык, когда нужно прижать крестьян, а в остальное время только и думают, как бы покрепче насолить друг другу.

Советник знал: безответные труженики гнут спины, чтобы кормить богачей, но и богачам порой приходится раскошеливаться, чтобы откупиться от заядлых головорезов, которые за бутылку вина кого хочешь отправят на тот свет. Впрочем, и свою жизнь они ни в грош не ставят.

Как бы туго ни приходилось советнику, он никогда не жаловался, зная, что пользы от этого не будет. Другое дело крестьяне, послушное стадо налогоплательщиков. Они только и умеют, что ныть да стонать, потому-то всю жизнь и работают на других. Советник не позволял себе падать духом ни при каких обстоятельствах. Хочешь не хочешь, думал он, а без головорезов не обойтись. Как, к примеру, справиться без них с другими головорезами? Советник умел взять верх над своими противниками именно потому, что хорошо понимал, к какому человеку как надо подойти. И не стеснялся иметь дело с подонками. Эта братия, которая не боялась ни смерти, ни тюрьмы, знала свое дело. Сам черт им не страшен. За выпивку они согласны утихомирить любого, а кто ерепенится, того убьют или дом подожгут. Ну, а кто труслив – с теми еще проще. Подбросят ему бутылку самогона, и достаточно: можно притянуть к ответу за самогоноварение. А то скандал перед домом устроят: катаются по земле, вопят, что их убили, созывают народ на помощь… Без таких скандалов деревенский староста – с этой должности начал свою карьеру советник – чувствовал бы себя очень неуютно. Ведь когда все тихо и спокойно, с крестьян ничего не урвешь, разве самую малость, когда налоги собирают. А налоги собирают раз в год. Если только на них рассчитывать, то хоть могилы предков продавай, все равно не возместишь тех денег, которые приходится тратить на подношения и угощения, чтобы заполучить в свои руки медную печать деревни…

Ти Фео вышел от советника очень довольный. Вместо ловушки, которой он так боялся, ему устроили роскошный прием. Советник Киен специально для него приказал зарезать курицу, послал за вином, а на прощанье дал ему денег на лекарство от ран. Ти Фео брел, слегка шатаясь, и ухмылялся: «Очень мне нужна какая-то мазь! Да я и трех су за нее не отдам!» В тюрьме он узнал про такие средства, о которых здесь отродясь никто не слыхал. Приложить несколько листьев – и его лицо будет в полном порядке. Ну, а на эти деньги лучше выпить…

И целых три дня Ти Фео не переставая пил. А на четвертый, когда кончились деньги, заявил хозяйке винной лавки, сверкнув глазами:

– Дай-ка еще бутылку… в долг. Вечером рассчитаюсь…

Хозяйка заколебалась. Тогда Ти Фео вытащил из кармана коробок, чиркнул спичку и поднес ее к соломенной кровле. Хозяйка с паническим воплем выдернула загоревшийся пучок и затоптала пламя. Затем, охая и причитая, вынесла бутылку. Тыча ей пальцем в лицо, Ти Фео заорал:

– Ты дурака не валяй! Я покупаю, а не выпрашиваю! Думаешь, зажилю? Спроси в деревне, случалось ли когда, чтобы я долги забывал? А денег у меня хватит! Я отдал их на хранение советнику. Вот схожу вечером к нему, и ты свое получишь.

– Не смею сомневаться в вашей честности, – всхлипывая и вытирая нос подолом, ответила хозяйка, – но у меня так мало наличных…

– Ладно, заткни глотку! Сказано, вечером уплачу. Сдохнешь, что ли, сию минуту без денег?

Ти Фео забрал бутылку и вышел из лавки. Он сорвал в чьем-то саду несколько еще незрелых бананов и, запустив руку в корзину проходившей мимо торговки-разносчицы, прихватил оттуда щепотку соли. Зеленые бананы с солью показались очень вкусными. Впрочем, к вину всякая закуска казалась ему вкусной.

Опорожнив бутылку до конца, он утер губы и нетвердым шагом побрел к дому Киена, уведомляя каждого встречного, что идет требовать с советника долг. Глаза Ти Фео налились кровью, губы нервно дергались. Едва взглянув на него, советник понял: жди опять скандала, еще слава богу, что в руках у Ти Фео нет пустой бутылки.

– Куда это ты собрался, Ти? – с важным видом спросил советник.

– Мое почтение, господин! – хрипло приветствовал его Ти Фео. – Явился вот. Хочу кое о чем потолковать.

Голос его звучал довольно зловеще и не предвещал ничего доброго, хотя держал себя Ти Фео пока вполне пристойно. Почесывая то затылок, то за ухом, он продолжал:

– Помните, вы отправили меня как-то в тюрьму? Так вот, мне там очень нравилось… Да, да… Разрази меня гром, коли вру. Мне там было совсем неплохо! Хоть кормили исправно… А в деревне что? Ни клочка земли у меня нет, палку и то воткнуть негде. Чем жить – не ведаю. Вот и пришел я проситься обратно в тюрьму.

– Опять пьян! – заорал на него советник. Он всегда начинал в таких случаях с крика, чтобы прощупать противника, узнать, что у того на уме.

Одним прыжком Ти Фео очутился рядом с советником, выпучил глаза и угрожающе потряс кулаком.

– Капли во рту не было! Просто желаю в тюрьму – и все!.. А не отправите, так я… я… – Ти Фео сунул руку в один карман, потом – в другой, выхватил ножик и вскинул его над головой, – прирежу кого-нибудь, и, может быть, не одного, – прошипел Ти Фео сквозь зубы. – Тогда уж волей-неволей придется отправлять меня в тюрьму…

И Ти Фео принялся с вызывающим видом полосовать ножиком поверхность дорогого полированного стола. Советник громко рассмеялся, – ничем он не гордился так, как своим уменьем смеяться в нужную минуту, – совсем как Цао Цао[8]8
  Цао Цао (155—220) – китайский полководец, поэт, позже император, основатель династии Вэй; в романе «Троецарствие» образ Цао Цао – воплощение хитрости и жестокости.


[Закрыть]. Потом встал и похлопал Ти Фео по плечу.

– А ты, смотрю, горяч! Что ж, раз тебе так хочется зарезать кого-нибудь, за этим дело не станет… Сержант Тао задолжал мне пятьдесят донгов. Попробуй-ка получить их. Будет тебе за это сад!

Сержант в отставке Тао, человек солидный и состоятельный, получал приличную пенсию, имел кучу друзей и родственников, пользовался в деревне большим влиянием и потому уже доставлял кучу неприятностей советнику Киену. Давным-давно этот Тао занял у советника полсотни донгов, а теперь наотрез отказывался платить потому, что сын советника, видите ли, став старостой, не соизволил сделать ему по этому случаю никаких подношений. Это надо же так обнаглеть! При одной мысли о сержанте Тао советника начинала душить ярость. Но здесь он был бессилен – солдат Тьык, его верный слуга и единственный человек, которого можно было бы натравить на сержанта, помер год назад. И вот теперь судьба посылала советнику Ти Фео. Отчего же не попробовать? Управится Ти Фео с сержантом – прекрасно! А сломает себе на этом деле шею – тоже хорошо! Все советнику на руку.

Ти Фео, не раздумывая, зашагал прямо к дому сержанта и еще по дороге принялся поносить его на чем свет стоит. В другое время это могло бы печально кончиться, потому что сержанту ничего не стоило убить человека. Но, к счастью для него, а скорее к счастью для Ти Фео, в этот день сержант лежал в горячке и не мог подняться. Возможно, он вовсе не слышал, как Ти Фео ругает его, потому как пребывал в беспамятстве. А жена сержанта Тао, едва завидев пьяного Ти Фео, сразу догадалась, зачем он пожаловал, и, даже не спросив мужа, поспешила выслать советнику злосчастные пятьдесят донгов с одним из слуг. Таковы женщины: спокойствие им дороже всего. Любой ценой они желают прежде всего избежать скандала. Впрочем, жене сержанта была хорошо известна история этих денег. Да и что значат полсотни донгов для их семьи? Скандал мог бы обойтись куда дороже!

Так Ти Фео совсем неожиданно оказался победителем. Его прямо распирало от гордости. «Кто из здешних может тягаться со мной?» – думал он. Советник тоже остался доволен. Шутка ли сказать! Без всякой тяжбы ему удалось заполучить свои кровные денежки. Ти Фео тут же был вознагражден: советник дал ему целых пять донгов и сказал:

– Ты заслужил все пятьдесят, но я не даю тебе их сразу, ведь за три дня все спустишь… Вот тебе на вино, а на остальные купи у меня сад, ведь без земли не прокормишься, сам говорил. Верно?

Ти Фео кланялся и благодарил. А через несколько дней советник велел передать Ти Фео жалкую хижину и участок в несколько шао[9]9
  Шао – единица площади, равная 360 квадратным метрам.


[Закрыть] на берегу реки – этот участок в свое время был у кого-то конфискован за неуплату налога. Вот так у Ти Фео на двадцать восьмом году жизни появился наконец свой дом.

Впрочем, Ти Фео всегда был человеком без возраста. Никто, в том числе и он сам, не знал, сколько ему лет. Может, тридцать восемь или тридцать девять. А может, уже далеко за сорок. На вид невозможно определить – Ти Фео выглядел не молодым и не старым. Лицом он напоминал какое-то животное, а по морде животного, известно, не скажешь, сколько ему лет. Землисто-серое, вечно опухшее лицо Ти Фео было все в шрамах. Видать, он не раз резался осколками бутылки, чтобы собрать вокруг себя народ. Он не помнил, сколько учинил за свою жизнь скандалов и драк, сколько нанес ударов ножом, скольких людей искалечил в угоду своему хозяину.

Бесконечные пьянки, дебоши, скандалы и поножовщина заполняли всю его жизнь, ничего, кроме них, в его жизни не было. Он даже не знал, сколько лет прожил на свете, в какой год и в какой месяц родился, потому что ни в каких книгах это не было записано.

В официальных донесениях вышестоящим властям он обычно значился бродягой, скитающимся неизвестно где и в деревне уже многие годы не проживающим. Ти Фео еще смутно помнил, что, когда угодил первый раз в тюрьму, ему было двадцать, а когда вышел оттуда, ему, кажется, было двадцать пять. После этого для него больше не существовало ни дней, ни месяцев, потому как он вечно был пьян. Пьяным ходил, пьяным спал, пьяным просыпался, пьяным бился головой о стену, царапал себе лицо, выкрикивал отвратительные ругательства и угрозы и снова начинал пить, чтобы еще больше захмелеть… Он никогда не был трезв настолько, чтобы задуматься о своей жизни, и, видимо, даже не подозревал, что стал настоящим проклятьем для всех жителей деревни Вудай, их злым демоном. Разве знал он, сколько раз нарушал мирный крестьянский труд, сколько семей лишил счастья и радости, сколько слез пролили из-за него честные люди? Да и откуда ему было знать об этом, если он всегда был пьян и, выполняя чужую волю, никогда не задумывался над тем, что делает. Все боялись его и, встречаясь с ним на дороге, спешили отвернуться. С уст его то и дело срывалась отвратительная брань, часто без всякого повода. Во хмелю люди обычно поют, а Ти Фео ругался. К своему несчастью и на горе окружающим, петь он не умел. И в тот памятный вечер он тоже ругался…

Он ругал небо и людей. Ругал деревню. Ругал каждого, кто не хочет ругаться с ним. Задыхаясь от злобы, проклинал того, кто произвел его на свет, где никому нет до него никакого дела. Именно это и бесило его больше всего. Но что толку ругаться, когда рядом никого? И он решил во что бы то ни стало сорвать злобу на первом попавшемся. Не важно на ком… Сейчас он расквитается с людьми, сейчас он отомстит. Свернет на ближайшую тропинку, зайдет в первый попавшийся дом и начнет все крушить и ломать или кататься по земле. Вот и тропинка. Сюда, скорее…

Но в этот момент выплыла луна, круглая и большая, и залила своим серебристым светом дорогу. А на дороге смешно прыгало что-то черное и уродливое. То вправо метнется, то влево, то сожмется, то снова распластается, то вдруг разорвется на мелкие части прямо под ногами. Что это? Ти Фео остановился и стал смотреть. Вдруг он расхохотался. Он хохотал до колик в животе, до полного изнеможения, и брань, которую он только что извергал потоками, казалась волшебной музыкой по сравнению с этим диким хохотом. Уродливое существо на дороге оказалось его тенью. Ти Фео долго хохотал, совершенно позабыв о мести, и не заметил, как миновал тропинку, на которую собирался свернуть. Теперь перед ним была уже другая тропинка, и она вела к дому Ты Данга, деревенского знахаря, старика с жиденькой бороденкой. Ти Фео вдруг почувствовал непреодолимое желание ворваться в его лачугу и вдребезги разбить его дан[10]10
  Дан – музыкальный инструмент, похожий на балалайку.


[Закрыть]. Знахарь не только людей врачевал, но еще и свиней кастрировал. Даже визг свиньи под ножом было легче слышать, чем треньканье старого дана, струны которого перебирал старик, услаждая свой слух по вечерам.

Однако, войдя во двор, Ти Фео увидел, что знахарь пьет вино, сидя на циновке и поглаживая свои усы, а голова старика так и мотается из стороны в сторону. Мысли Ти Фео сразу приняли новое направление. Он постоял немного, глядя на эту картину, и старик показался ему милым и симпатичным. Сказать по правде, ему всегда нравились те, кто пьет! И Ти Фео захотелось выпить самому. Да еще как захотелось! Казалось, в глотке у него полыхает пламень… Не долго думая, Ти Фео подошел к старику, выхватил у него бутылку и прямо из горлышка залпом выпил содержимое. Старик ничего не сказал, лишь вытянул свою тощую шею, похожую на шею ощипанного цыпленка, и молча уставился на Ти Фео. Говорить он не мог, потому что уже успел опорожнить бутылку более чем на две трети и язык у него еле ворочался. Допив остаток, Ти Фео от удовольствия крякнул и причмокнул в знак того, что не прочь бы продолжить. Затем он схватил старика за редкую бороденку, задрал его лицо к луне и захохотал. Старик тоже захохотал, и оба повалились друг на друга, обнявшись, как закадычные друзья. Немного погодя Ты Данг вынес из дому еще две бутылки. Да, у него оказалось в запасе целых две бутылки, и он пригласил Ти Фео выпить вместе с ним. Пить так пить! Старик жил один. Жена его умерла лет восемь назад, дочь согрешила с кем-то, забеременела и убежала из деревни. Старик, оставшись в одиночестве, был сам себе хозяин – никто не стоял над его душой, пей сколько влезет! Так пей же и ты, друг, заблудившийся путник, спустившийся на землю прямо из лунных чертогов! Плюнь на все и пей! Пей, пока вино не потечет из ушей, из носа! Чего стесняться? Всем конец один. Даже от самых богатых и знатных после смерти ничего не останется, кроме богато украшенной могилы. А могила – она и есть могила. Так не все ли равно, как помереть – пьяным или трезвым. Пей до дна, не бойся!

Еще никогда Ти Фео не было так хорошо. И как он прежде ни разу не выпивал с этим стариком? Они пили долго и много, очень много. Можно подумать, вся деревня отказала себе в вине, чтобы собрать им на такую выпивку.

Когда вторая бутылка подошла к концу, Ты Данг ползал по двору, словно краб, и вопрошал Ти Фео, на что люди опираются, когда им нужно встать. Ти Фео перевернул его на спину, погладил по бороденке и, шатаясь, поплелся к себе в логово. По дороге он почувствовал зуд. Чесались грудь, шея, уши и голова. Иногда ему приходилось останавливаться и принимать самые причудливые позы, чтобы как следует почесаться. Вконец измученный, он вдруг вспомнил про небольшую речку с прозрачной спокойной водой, протекавшую прямо возле его сада, и направился к ней. Берег был засажен тутовыми деревьями. Ветер колебал их мягкие изогнутые ветви, которые переплелись друг с другом. В глубине сада, где росли только бананы, стояла крохотная хижина Ти Фео. Развесистые бананы отбрасывали черные округлые тени, их широкие, слегка изогнутые стебли казались в лунном свете влажными. Время от времени по ним пробегал легкий ветерок, и они, точно живые, чуть слышно шептались, будто встревоженные чем-то.

С тупым любопытством поглядывая на бананы, Ти Фео спустился в сад и, не заходя в дом, направился к воде. Ти Фео решил окунуться, чтобы прошел зуд, а потом прямо в саду завалиться спать. Чего лезть в душную хижину? Что ему страшиться росы и ветра, если он не боится хватиться головой об стену или раскромсать лицо осколком бутылки.

Ти Фео подошел к берегу и вдруг застыл в изумлении: возле воды кто-то был. Ти Фео вгляделся повнимательнее: точно, человек, и к тому же женщина! Сидит себе, развалясь, между двумя кувшинами, прислонившись спиной к стволу банана. Да, это женщина! Длинные распущенные волосы ее ниспадают на обнаженные плечи и грудь, руки как-то беспомощно вытянуты вдоль тела, голова запрокинута, рот широко открыт. Словно женщина смотрит на луну. Не поймешь, спит она или мертва. Ноги ее покоятся на земле, задравшаяся рубашка обнажает полные бедра. Ярко светит луна, и женское тело, купающееся в ее лучах, кажется призрачно белым. При свете луны все видится прекрасным.

У Ти Фео пересохло во рту. Он судорожно глотнул и почувствовал смутную тревогу. Дрожь пробежала по всему телу. Что это с ним? Ведь если кому и следует дрожать, так это ей, глупой женщине. Ишь, вздумала спать здесь, рядом с его домом, да еще в таком непристойном виде!

Однако удивляться было нечему. Тхи Но могла бы посостязаться в глупости с любым дураком из народной сказки, а уродлива была так, что сам черт при встрече с ней испугается. Природа точно посмеялась над ней: голова у нее была приплюснута сверху, от чего лицо казалось непомерно широким, но щеки были впалыми. Будь они хоть полными, ее лицо смахивало бы на свиное рыло, а это, пожалуй, лучше, потому что подобные лица нередки. Толстый, шероховатый, как апельсин, и вечно красный нос Тхи Но нависал над самыми губами, тоже толстыми и мясистыми, словно они старались превзойти размерами нос и от этих стараний растрескались. Огромный рот выглядел еще больше, потому что был темно-красным от бетеля. Впрочем, нет худа без добра: это хотя бы скрывало природный серый цвет губ. Зубы выросли огромными, будто нарочно, чтобы не так бросались в глаза безобразные губы.

Глупость Тхи Но была для нее особой милостью небес: будь она наделена разумом, она была бы обречена на страдания с того самого дня, как купила свое первое зеркало. Женщина была бедна, поэтому никто на ней не женился, иначе на свете было бы одним несчастным больше. Осталось еще сказать, что в роду у нее были прокаженные. Этим и объяснялось ее вечное одиночество. Парни шарахались от нее, как от змеи. Тхи Но перевалило уже за тридцать, а в деревне Вудай девочек выдавали замуж в восемь лет, в пятнадцать они рожали. Редко встретишь двадцатилетнюю женщину, которая бы еще не стала матерью. У Тхи Но не было никого, не только мужа, но и родственников, – одна только старуха тетка, старая дева. Женщины жили вместе. Так уж записано в книге судеб: никто в этом мире не должен быть одиноким.

Тетка служила у торговки бананами и бетелем и сопровождала джонки с товаром в Хайфон, а иногда в Хонгай и Камфу. Тхи Но ходила на поденную работу. Они ютились в бамбуковой хижине, от сада Ти Фео их отделяла только небольшая дамба. Жилище Ти Фео стояло на берегу, а их – ближе к деревне. Может быть, поэтому Тхи Но и не боялась Ти Фео, перед которым трепетала вся деревня. Ко всему, что рядом, привыкаешь, даже к самому страшному. (Вот рассказывают, что сторожа зоологического сада про тигров и пантер говорят, будто те смирны, как кошки.) Да и с какой стати ей было бояться? Никто еще не покушался на уродство, бедность или глупость, а Тхи Но ничем другим и не обладала. К тому же Ти Фео весь день где-то шатался, возвращаясь домой, только чтобы поспать. Ну а во сне, как известно, никто не опасен.

Тхи Но дважды в день, а то и трижды проходила через его сад, где была небольшая тропинка, ведущая к реке. Раньше все ходили этим путем за водой или стирать. Но с тех пор, как здесь поселился Ти Фео, благоразумные люди предпочитали окольную дорогу. Одна глупая и упрямая Тхи Но продолжала поступать по-своему. По лени или по привычке она ходила к реке прежней дорогой. Один раз даже заглянула в хижину Ти Фео попросить огня, в другой раз – немного водки, чтобы растереть ноги. Разбуженный Ти Фео сердито пробурчал, что водка в углу, пусть берет сама, сколько нужно, а его оставит в покое. Словом, Тхи Но не могла понять, почему люди так боятся Ти Фео.

В этот вечер Тхи Но, как обычно, отправилась к реке за водой. Можно подумать, луна никогда еще не светила так ярко. Легкая рябь на реке вспыхивала великим множеством золотистых искр. На эту красоту можно было бы смотреть без конца, если бы глаза не уставали. Прохладный ветерок, словно опахало, овевал уставшее тело, и Тхи Но потянуло ко сну, веки ее отяжелели. С нею такое случалось часто – где бы она ни находилась и что бы ни делала, она засыпала прямо на ходу и справиться с собой уже не могла, за что тетка звала ее соней и недотепой. Тхи Но сладко зевнула и подумала: «Вода от меня не убежит. Поставлю-ка я кувшины да отдохну немного». С полудня и дотемна Тхи Но мотыжила твердую, как камень, землю. А часто ли оказываешься в таком укромном местечке? Тхи Но сняла блузу, опустилась на землю и привалилась к стволу. Позу ее нельзя было назвать скромной, но Тхи Но понятия не имела о приличиях. Такие люди, как она, не задумываются о столь отвлеченных вещах. К тому же вокруг не было ни души. Ти Фео еще не вернулся, а вернется вдребезги пьяным, сразу завалится спать. С какой стати являться ему сюда? А если даже явится, что из того? Ни разу за всю жизнь на Тхи Но никто не посягал, и потому она никого не боялась. Женщина сидела, чувствуя, как сон все сильнее овладевает ею. «Ладно, – решила Тхи Но, – посплю немного. Что здесь, что дома, все одно – где спать. Так уж лучше на бережку. Тетка меня не хватится, она уехала с товарами и вернется дней через пять, не раньше». И Тхи Но уснула, уснула крепко и безмятежно.

Некоторое время Ти Фео обалдело смотрел на женщину, потом вдруг на цыпочках подкрался к ней – впервые, с тех пор как Ти Фео вернулся в деревню, он крался на цыпочках, – тихонько переставил кувшины и опустился рядом с ней на землю.

Тхи Но вздрогнула и очнулась – мужчина навалился на нее. Она инстинктивно попыталась освободиться, потом, уже окончательно проснувшись, узнала Ти Фео и, тяжело дыша, стала отпихивать его.

– Пусти!.. А то закричу… Народ созову… Слышишь? Пусти!..

В ответ Ти Фео захохотал. Как? Она хочет созвать народ? Но ведь до сих пор он один вопил на всю деревню, собирая любопытных. А она вздумала оспаривать его право?

И тут, совершенно неожиданно, он дико заорал, призывая на помощь. Он кричал так, будто его режут, но не выпускал из своих объятий женщины. Тхи Но широко открыла глаза от изумления и перестала сопротивляться. Чего это он кричит? Ти Фео не унимался. Однако люди, слава богу, давно привыкли к его воплям: обругают Ти Фео спросонок и снова заснут. Что, в самом деле? Одному нравится петь, другому – кричать; ну и пусть орет на здоровье. Только потревоженные собаки заливаются в ответ яростным лаем.

Вдруг Тхи Но рассмеялась. Она продолжала ругаться и колотить Ти Фео по спине, но теперь уже ласково, и все крепче и крепче прижимала его к себе. Вскоре они уже смеялись вместе…

Младенцы засыпают, насытившись материнским молоком, взрослые – натешившись ласками. Они спали рядом, и, казалось, так крепко, как никогда раньше. А над ними по-прежнему бодрствовала луна, по-прежнему легкая рябь воды вспыхивала мириадами золотистых искр.

Но вот Ти Фео проснулся и приподнялся на локте. Его тошнило, он ощущал такую слабость в теле, будто не ел три дня. Вздувшийся живот немного болел. Ти Фео понять не мог, что с ним стряслось… Ну конечно, живот схватило! Боль становилась все острее, Ти Фео даже скорчился. От дуновения ветерка его бил озноб. Ти Фео хотел подняться, но не смог и громко застонал от боли. Стоны раздавались все чаще и чаще…

Ти Фео засунул два пальца в рот. Сперва шла только слюна, потом наконец его вырвало. Тхи Но проснулась, села и с недоумением уставилась на Ти Фео. Она туго соображала и не сразу вспомнила, что с нею произошло.

Ти Фео в изнеможении опустился на землю, и снова его начал бить озноб. Глаза его помутнели…

Только теперь Тхи Но все поняла. Она положила руку на грудь Ти Фео и спросила:

– Не легче тебе?

На какое-то мгновенье Ти Фео задержал свой взгляд на лице женщины, затем снова бессмысленно уставился в пространство.

– Домой пойдешь?

Он попытался кивнуть головой, но не смог, только ресницы его слегка дрогнули.

– Ну так вставай!

Однако об этом и думать было нечего. Сильные руки Тхи Но обхватили Ти Фео и помогли ему сесть, потом с трудом поставили его на ноги. Ти Фео обнял ее за шею, и так они добрались до хижины. Кровати не было. Тхи Но уложила его на бамбуковый топчан и укрыла валявшимися на полу рваными циновками.

Ти Фео согрелся, перестал стонать, как будто бы даже задремал. Тхи Но тоже стало клонить ко сну, но проклятые москиты не давали покоя. Тхи Но подумала о блузе, оставшейся на берегу, и отправилась за ней. Надевая блузу, она увидела кувшины и вспомнила, что собиралась принести домой воды. Тхи Но наполнила их и понесла к себе в хижину.

Луна еще не зашла, и до утра было, наверное, далеко. Тхи Но решила, что можно еще поспать, и улеглась в постель. Однако удивительные события минувшего вечера никак не давали ей покоя. Вспомнив все как следует, она рассмеялась и долго ворочалась с боку на бок – сон как рукой сняло…

Когда Ти Фео проснулся, в хижине было невыносимо душно, а из сада доносилось щебетание птиц. Судя по всему, солнце поднялось уже высоко, но в его хижине без окон даже днем царил полумрак.

Очнувшись после долгого пьянства, Ти Фео чувствовал себя опустошенным и разбитым. Во рту была горечь, руки, ноги онемели, сердце щемило от смутной тоски. Может, похмелиться? Однако даже мысль о вине приводила его в содрогание и вызывала тошноту. Теперь он боялся вина, как отравившийся человек боится пищи. До чего весело щебечут птицы. Громко смеются крестьяне. Они идут на базар. Слышен стук весла – это лодочник гонит рыбу в сеть. Почему до сегодняшнего дня он ничего этого не слышал? Боже! Какая тоска!

«Как выручка?» – «Сегодня на три су меньше». – «Значит, прибыли никакой!» – «Уметь надо, тогда на каждом куске по пяти су можно заработать…» – «Конечно, но все же…» – беседуют проходящие мимо женщины; одна из них, торговка материей, должно быть, только что вернулась из Намдиня.

И опять сердце у Ти Фео болезненно сжалось. На него повеяло чем-то очень далеким, забытым… Ведь было время, когда он мечтал о семье: сам батрачит, а жена ткет и ведет хозяйство. Потом можно скопить денег, купить небольшой клочок земли…