Текст книги "Избранное"

Автор книги: Као Нам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

ЛУННЫЙ СВЕТ

У Диена было четыре стула, все из индийского тростника, – единственная ценность в его доме. Диен не покупал их. Он терпеть не мог самое слово «купить». С того дня, как у него появилась семья, Диен купил только одну вещь – кровать пампельмусового[14]14
  Пампельмусовое дерево – из семейства цитрусовых; ствол дерева достигает большой высоты и толщины; идет на различные поделки.


[Закрыть] дерева, которая раньше принадлежала его бедной родственнице. Родственнице понадобились деньги на лекарство для мужа. А Диен в то время пришел к убеждению, что его семье нужна еще одна кровать. В марте жена родила сына. Теперь у Диена было двое ребятишек. И всей семье приходилось укладываться в одну постель. В холодное время года это было вполне сносно: все четверо прижимались друг к другу, чтобы немного согреться. Но в жару… К тому же надо было подумать и о гигиене.

Как бы то ни было, но гигиену соблюдать необходимо – так считал Диен. Надо вам сказать, что он был довольно образованным человеком. Он даже служил три года учителем в частной школе, откуда, кстати, и ведут свое происхождение вышеупомянутые стулья. Но в прошлом году та самая школа, в старших классах которой преподавал Диен, получая за свой труд двадцать донгов ежемесячно, неожиданно закрылась, закрылась потому, что несколько комнат, которые она занимала, понадобились для какого-то другого и, как считали власти, более важного учреждения. Диену следовало двухнедельное жалованье. А плата за обучение в последний месяц так и не поступала. Директору не хотелось обижать товарища, и он не знал, что делать. Если бы удалось наскрести хоть немного денег, он выложил бы Диену его десять донгов и оба остались бы довольны. Но денег не было. И все же Диен не должен из-за этого страдать.

– Ладно, тогда… тогда… – неловко улыбаясь, проговорил директор. – Ладно! Знаете что, господин Диен? Если вас это устраивает, возьмите себе вон те стулья из индийского тростника. Этот мошенник, хозяин харчевни, дает мне всего по семь хао за штуку. А я недавно за перетяжку сидений у двух стульев заплатил целый донг. Продать их так дешево – просто грех. А у вас в доме пока еще нет стульев…

Диену стоило немалых усилий сдержаться и не скорчить кислую мину. Говоря по правде, нервы у него были взвинчены и ему было не до стульев. Да и что это были за стулья! Одно название. У одного спинка перекосилась, у другого – ножки шатаются, и все они потрескались, будто кожа у прокаженного. Диену и так было тошно, потому что пришлось занять семь хао на билет. Хоть самому как-нибудь добраться до деревни, а тут еще вези с собой эту рухлядь. Значит, опять надо влезать в долги. Но отказаться было неловко. Директор мог подумать, что Диен обиделся, а Диену вовсе не хотелось огорчать собрата по несчастью. И так слишком много неприятностей принесла им обоим эта история со школой. Так стоит ли еще досаждать друг другу! Но Диену очень не хотелось брать стулья, и он придумывал какой-нибудь удобный предлог для отказа.

– Поезжайте пароходом, – продолжал между тем директор. – Это будет стоить дороже всего на пять хао. Пять хао и еще пять су носильщику – значит, всего пять хао и пять су лишних. Если даже с вас возьмут за провоз стульев, то ничуть не дороже, чем в поезде. Зато ехать будет удобнее: на один стул сядете, а на другой ноги положите. Словом, будете чувствовать себя как дома. А в поезде толкотня, теснота…

Мысль в самом деле неплохая. Не надо будет работать локтями, пробиваясь к железнодорожной кассе, а в вагоне пристраиваться на чье-то колено или терпеть кого-то на своем. Это не говоря уже о запахе пота и свиного навоза, которым обычно благоухают вагоны четвертого класса, – ведь чего только не возят с собой пассажиры, поспешающие на рынок… Да, но все же… все же…

Директор был предусмотрителен и, не дожидаясь ответа Диена, продолжал:

– Пусть вас не беспокоит, как доставить стулья к пристани. Я прикажу мальчику связать их по два и отнести на коромысле к пароходу. А там на месте любой подросток за пять су или одно хао донесет их вам до самого дома.

Диен подсчитывал в уме: в худшем случае он потратит донг с небольшим. То есть на каких-то два хао больше. Получить четыре стула из индийского тростника за два хао! Какими бы они ни были, это баснословно дешево… И Диен согласился. Вот при таких обстоятельствах четыре директорских стула из индийского тростника, которые этот мошенник, хозяин харчевни, хотел купить по семь хао за штуку, отплыли на пароходе в родную деревню Диена.

Итак, в доме Диена появились четыре стула из индийского тростника. Он не знал, сколько стоили эти стулья, когда были новыми, но полагал, что за них заплатили приличную сумму. Да и теперь за каждый стул дали бы, пожалуй, донга по три, даже по четыре. Три-четыре донга за штуку! Это значит без малого двадцать донгов! Ни у кого во всей округе не было такой дорогой мебели. Жена Диена наглядеться не могла на стулья. Для нее было сущей мукой наблюдать, как какой-нибудь деревенский гость, почмокивая, похваливал стул («Хорош, мол, ничего не скажешь!») и опускался на сиденье, отчего под его солидным задом тростник угрожающе прогибался, затем устраивал на сиденье грязные ноги и потом откидывался всей своей буйволиной тушей на спинку, которая безвольно подавалась назад. Да будь стул железным, он и то развалился бы на части, а что же говорить о стуле из индийского тростника?

– Послушай, дорогой, эти деревенские – настоящие хамы. А нам надо беречь свое добро. Может быть, лучше убрать стулья, иначе их скоро придется выбросить: ведь каждый, кто бы ни вошел, влезает на них с ногами.

Сначала Диен рассмеялся, подумав о женской скупости. Женщины шьют платья, чтобы подальше припрятать их. Покупают стулья и не дают на них садиться. Но, поразмыслив, решил, что жена права. Как бы там ни было, а хозяйство все на ней, не говоря уже о том, что сейчас он вообще живет на ее иждивении. Даже пять су, необходимые ему, чтобы сходить к парикмахеру, должна откуда-то доставать она. Поэтому было бы несправедливым не считаться с ней. В любой момент она может сказать: «Конечно, тебе ничего не жаль, не ты ведь платишь». И с этого дня стулья хранились на перекладине в пристройке. Диен доставал их оттуда лишь в исключительных случаях, когда к ним в дом жаловал важный гость.

Но лунными вечерами, даже если не было гостей, Диен выносил стулья во двор и звал жену с детьми. Жена с младенцем на руках усаживалась на один стул. Старшая дочурка на другой, а сам он брал себе два стула, чтобы можно было положить ноги. Так всем семейством они ждали появления луны. Если же еще младенец не плакал, а старшая девочка не капризничала, то счастье бывало полным. Легкий ветерок, казалось, уносил заботы, изгонял горечь из души. При ласковом мирном свете луны все казалось прекрасным. У жены исчезали со лба морщины, и она выглядела моложе, по крайней мере, лет на десять. Какой милой и ласковой бывала она в эти минуты! Диен просто не мог узнать в ней той вечно хмурой женщины, которая открывала рот с единственной целью – обругать каждого, кто попадет под руку: детей, и девочку-няньку, и даже кошку. Целыми днями в доме не прекращался крик и плач.

Но сейчас… Жена тихо склонилась над младенцем, потом с любовью взглянула на старшую девочку и наконец улыбнулась Диену. Да, в эти лунные вечера Диен чувствовал себя безмерно счастливым и улыбался луне. И в этом не было ничего удивительного. Как и для всякого человека, увлекающегося поэзией, луна была для Диена чем-то прекрасным, возвышенным – сверкающим серпом среди россыпи звезд, серебряным блюдом на бархатном небесном ковре… Луна рождает мечты, ее тихий, волшебный свет приносит успокоение измученным жаждой душам. Луна, о луна! Ты вдохновляла поэтов во все времена!..

Родители ничего не жалели, чтобы выучить сына, продали сад и поле. Им хотелось, чтобы Диен стал господином секретарем или господином советником, жил в достатке. И горько было им узнать, что сын, как говорится, взобрался на арековую пальму, но плодов[15]15
  Из плодов арековой пальмы приготовляют бетель, распространенный на Востоке вид жвачки, непременное праздничное угощение.


[Закрыть] ее так и не отведал. Диен был слаб здоровьем, и на государственную службу его не приняли. Родители решили, что зря учили сына – деньги истрачены попусту, можно сказать, в реку брошены.

Однако Диен думал иначе. Правда, полученные им знания не помогали ему зарабатывать на жизнь, зато он мог читать книги, понимал, почему прекрасны ветер и луна. Диен очень жалел таких людей, как… как, например, его жена, для которой лунный свет был хорош лишь тем, что не надо зажигать лампу, – и так светло!.. Что поделаешь? Мировая война – горе для бедняков. Теперь арахисовое масло стоило два донга литр, и вечером жена зажигала лампу всего на несколько минут, но и за это время сгорало на два су арахисового масла. А в лунные вечера два су можно было сэкономить. Два су, конечно, пустяки, но десять раз по два су – два хао!.. Ох, ох, ох. Тот, кто вечно считает деньги, отравляет себе существование, – так думал Диен, не подозревая, что сам, как и его жена, страдает этой слабостью. Даже сейчас, когда он любовался луной, стараясь забыть все мелкие заботы, мозг его лихорадочно работал, что-то подсчитывая. Глядя на необъятную ширь неба, на мириады звезд, Диен вдруг вспомнил, что кто-то из поэтов Запада сравнил небо с полем. Какое бескрайнее поле! А Диену нужен всего-навсего крошечный клочок земли, такой, как за их домом. Тогда не было бы у него больше забот. Землей занялась бы жена, а он смог бы целиком посвятить себя своей мечте – литературе.

Было время, когда он много читал и пробовал сам писать. Стать писателем было его заветной мечтой, ради этого он готов был на любые лишения и невзгоды, выпадающие на долю писателя в его стране, а друзьям говорил не раз, что отказался бы от самого высокого места, пусть даже оно приносило бы ему сотни донгов ежемесячно, если бы удалось заработать пером хотя бы пять донгов. Но прошло несколько лет, а он не заработал и донга. Между тем надо было как-то жить. Семья Диена обнищала. Братьям и сестрам пришлось бросить школу. Вслед за нищетой в семью пришел разлад: отец ушел из дому, а мать, чтобы прокормить двух самых младших, стала наниматься подносить товары. Старшие пошли в люди: девочка нанялась нянькой, один из братьев пас чужих буйволов, а другой, чтобы не умереть с голоду, ходил по дворам, выпрашивая цветы банана или горсть бататовых листьев, относил их на дальние базары и таким образом зарабатывал себе несколько су. Диена стала мучить совесть. Честолюбивые помыслы ни к чему не привели. Теперь его долгом было позаботиться о семье. Пришлось расстаться со своими мечтами и зарабатывать деньги. Диен стал учителем, получал двадцать донгов ежемесячно. Мать считала это великим счастьем. Она подыскала для Диена невесту из хорошей семьи, польстившуюся на его образованность. Вскоре после женитьбы появился ребенок. Диен не в состоянии был обеспечить мать с младшими братьями и сестрами, а тут появилась собственная семья. Ежеминутно приходилось думать о деньгах. Постоянные заботы совсем одолели его. Диен все реже и реже вспоминал о своих прежних мечтах и при этом тяжело вздыхал. «Вот скоплю немного денег и снова возьмусь за перо!» – утешал себя Диен, хотя знал, что писать больше не сможет, потому что денег у него никогда не будет.

В этот вечер, как и в другие, на небе появилась луна. Но Диен вынес во двор только два стула – для себя. Девочка-нянька по случаю семейного праздника отпросилась домой, и жена весь день хлопотала по хозяйству. Сначала надо было выткать кусок материи, чтобы продать завтра на базаре и заплатить ростовщикам проценты по старым долгам. Потом она побежала взять немного денег, которые ей кто-то был должен. Когда же вернулась, то застала дома все в ужасном беспорядке – вещи разбросаны по полу, малыш ревел во все горло, а старшая дочь сидела чумазая с ног до головы. Нянька еще не возвращалась. Жена рассердилась, затопала ногами и стала призывать всевышнего. Затем она дала затрещину дочери, прикрикнула на малыша, швырнула веник в угол, пнула ногой корзину и, усиленно жестикулируя, принялась ругать всех на свете. Малыша она уложила раньше обычного, девочке надоело хныкать, и она быстро заснула.

Диен в одиночестве сидел во дворе. Он старался сохранить спокойствие, но чувствовал, что лицо его окаменело и он не в силах шевельнуть ни единым мускулом.

Диен был в отчаянии. Жена, конечно, любит его, но почему-то считает, что человеку нужны только еда, одежда и лекарство. Ради этого она выбивается из сил, готова голодать, ходить в лохмотьях, продать с себя все, вплоть до нагрудника и кофты. И думает, что муж счастлив с нею!.. Но, увы, это не так. Для настоящего счастья нужны и страсть, и нежность. А вечно злое лицо жены, грубая речь и уж очень бесхитростная, пожалуй, даже примитивная любовь вызывали в Диене какое-то мучительное чувство. Всем своим существом Диен ощущал убожество своей духовной жизни. Он не знал любви. Что же будет с ним дальше? Постепенно бесчисленные мелочные заботы иссушали его сердце. И вместе с этим иссякал бесценный родник поэзии. А ведь Диен все еще мечтал, что настанет день и его талант разольется полноводной рекой…

Между тем в небе беззаботно плыла луна, она напоминала Диену девушку, полюбившую в первый раз. Легкий, как искусный танцовщик, ветер ласкал деревья. Серебряные от лунного света, едва заметно колыхались листья банановых пальм. Мечты далеко унесли Диена. Ведь есть же на свете красивые женщины, думал он, которые ничего не делают, а, приняв ароматную ванну и накинув халат из голубого шелка, сидят в кресле-качалке и отдыхают.

Диен и сам не знал, почему ему в голову пришли такие мысли. Но он вдруг стал мечтать о благоухающих волосах, свежей коже, ласковых руках. Да, есть на свете красивые женщины, искушенные в любви, но они красивы лишь потому, что хорошо едят, элегантно одеваются и не знают никаких забот, кроме заботы о своей внешности. Но Диен теперь и не помнит таких женщин. Что и говорить! Жена, конечно, чересчур груба. Она не достойна ни любви, ни жалости. Чтобы не загубить свой талант, Диен должен уехать. Он согласится на любую работу, лишь бы как-то прокормиться. И тогда всего себя посвятит литературе. Слова у него будут красивыми, а мысли – чистыми и возвышенными. Он воплотит в произведениях все свои чувства и мечты. Истинное искусство – это волшебное сияние луны, которое облагораживает и делает прекрасным все, даже самое пошлое, самое безобразное.

И вновь перед мысленным взором Диена возникли образы грациозных красавиц, небрежно откинувшихся на спинки кресел. Эти женщины будут читать его произведения, будут влюбляться в него и присылать письма на прекрасной надушенной бумаге. Потом он сам полюбит одну из них. Мечты Диена были так же иллюзорны, как лунный свет.

Вдруг из дома донесся плач девочки и сердитый голос жены. И тотчас же луна утратила все свое очарование. Диен смущенно опустил голову, точно провинившийся ребенок.

– Ну, что там еще с тобой? – раздраженно спрашивала жена.

– Животик болит, – плаксиво отвечала девочка.

– О небо! Что попало тянешь в рот. Смотри, умрешь. Чего раскричалась?..

Девочка испуганно притихла, продолжая корчиться от боли и чуть слышно стонать. Потом не выдержала и снова стала громко плакать. Диену показалось, что дочку рвет, но он сидел не двигаясь с места. Ему было очень горько. Боль подступила к сердцу, тисками сжала горло, железным обручем сковала голову. На глаза у Диена выступили слезы…

Жена наконец убаюкала младенца, осторожно опустила его в колыбель и, захватив нож, отправилась в огород. Она нарезала имбиря, вымыла его и растолкла в ступке, выжала в имбирь половину лимона (этим средством бедняки лечились от всех болезней) и, зачерпнув в кружку воды, подошла к больной девочке. От лекарства исходил такой резкий запах, что девочка плотно сжала губы и ни за что не хотела выпить его. Тогда мать положила ее к себе на колени. Одной рукой она держала ребенку голову, а другой пыталась влить лекарство.

– Сейчас же открой рот!

Девочка заревела, и тотчас же смесь имбиря с лимоном оказалась у нее во рту. Девочка задергалась, извиваясь, словно пиявка, и выплюнула лекарство матери на кофту. Мать рассердилась, шлепнула дочку по спине и бросила, словно котенка, в кровать.

– Черт с тобой! Подыхай, если хочешь!

Малыш, лежавший в колыбели, вдруг вздрогнул и заплакал. А девочка бормотала сквозь рыдания:

– Мамочка! Очень горько… Мамочка! Печет ротик…

– Заткнись сию же минуту, не то выпорю.

Но ребенок не унимался. Мать грозно двинулась к кровати.

– Замолчишь ты или нет?

Девочка притихла, продолжая чуть слышно всхлипывать.

Диену до боли стало жаль дочку, и в это мгновение он понял, что не сможет бросить семью, не сможет быть счастлив, если несчастны его дети. Боже! А как прелестна луна! Нежная, ясная, безмятежная. Но в этих обветшалых хижинах, которые кажутся такими милыми при лунном свете, столько мучений, стонов, печали! Столько горя и несчастий! Нет! Он не имеет права жить мечтами. Он не будет писать для праздных красавиц! Слишком жестока действительность! Диен хотел уйти от нее, но куда? Страдают его жена, дети, его мать и отец. Страдает и он сам. А сколько вокруг таких же несчастных! Стоны раздаются над землей. Нищета губит в человеке добрые чувства. Нет, искусство – это не призрачный свет луны, оно не должно лгать людям. Только такое искусство может быть близко Диену, которое отражает жизнь страдающих и обездоленных. Он не имеет права уходить отсюда. Он должен остаться и писать правду об этих нищих, измученных, страдающих людях…

На следующее утро Диен сидел и писал. Плакал ребенок, бранилась жена, на краю деревни кричал ростовщик, требуя у кого-то долг. Громко ругался сосед, у которого ночью пропала курица.

А Диен писал…

1941

Перевод Н. Никулина.

СМЕХ

Он знал, что мальчишке надоест реветь. Так оно и случилось: вконец измученный плачем, ребенок уснул. В комнате стало тихо. Лишь монотонно поскрипывала люлька, – казалось, что тикают гигантские часы.

«Отличный у меня парень, – подумал он. – Не ушел появиться на свет, а уже дерет глотку, как заправский журналист».

Он подумал так потому, что природа наделила его жизнерадостным характером и он любил пошутить, правда, лишь наедине с самим собою. Он постоянно находил в жизни и в людях что-нибудь забавное и смеялся, смеялся один. Особенно нравилось ему смеяться и шутить, когда он бывал зол. Ведь если человек обуян гневом, выражение злобы появляется на его лице, злость комом подступает к горлу и разливается желчью по всему телу. Но стоит человеку улыбнуться, и всего этого как не бывало: лицо становится приветливым, голос ласковым, дыхание ровным, – человек молодеет. Смех излечивает опухоли, отлично действует на сердце и селезенку, смех удивительно полезен для желудка, печени и почек. Словом, нет такого органа, на который смех не оказывал бы целебного действия. Чудесное, волшебное средство! Оно легко превращает стариков в юношей. И при этом, заметьте, вы не тратите ни единого су. Надо только слегка раздвинуть уголки губ и сделать это как можно непринужденнее… Почему бы нам и вправду не смеяться? Смейтесь же, смейтесь чаще!

И потому он смеялся. А вместе с ним смеялась луна, удивительно напоминающая женское лицо, полное, круглое и открытое, с блестящей глянцевитой кожей, луна, которая посылала на землю покой и безмятежность, чей голубоватый свет действовал на него, словно крем на огрубевшую кожу. Луна была кроткой, нежной, тихой и ласковой, как самая совершенная женщина в мире. Она несла утешение, и он любовался луной, предаваясь своим мечтам.

Больше всего на свете ненавидел он детский крик и женскую ругань и поэтому часто думал, как несовершенны люди, до чего ж им далеко, к примеру, до животных. Взять хотя бы птиц. Слышал ли кто-нибудь, чтобы птенцы плакали? Они тихонько пищат, нежно и мило. Птицы заботливо высиживают и выкармливают своих детенышей, чирикают, воркуют, любовно чистят перышки. И птенчики не лезут то и дело к матери и не докучают ей своими капризами. А мать никогда не ворчит на птенцов. Мир и счастье осеняют их гнездышко. О, если бы дети знали, в чем их истинное назначение! Они не стали бы тереть глаза и заливаться в плаче, доводя отца до сумасшествия, а лепетали бы, смотрели на мир широко открытыми любопытными глазенками, улыбались, играли бы в «иди, птичка, на базар», «лети, аист» и в другие такие же глупенькие игры. А женщины! Они дарили бы мужьям улыбку, ласку, нежные слова, от которых исчезает усталость, и никогда бы – ни днем, ни ночью – не бранились, не ворчали, не хмурились…

Только ни его ребенок, ни его жена не могли понять этих простых вещей. Чуть что, мальчишка начинал реветь, а жена, заслышав его плач, тотчас принималась кричать, проклиная ребенка, а заодно и свою собственную судьбу. В такие минуты он готов был вцепиться жене в горло. Ему хотелось перебить все, что было в доме. Но разобьешь – потом покупать надо, а теперь даже поганый глиняный горшок стоит два хао. И он смирял свой гнев. Выскакивал на улицу и бежал подальше от дома, заткнув уши, как это делают дети, ожидая взрыва хлопушек. Однако он никогда не сердился долго, зная, как это вредно для здоровья. Не слишком ли большая роскошь злиться и зря расходовать силы? Ведь заболеешь – все деньги уйдут на пилюли да микстуры. Поэтому, когда его душила злость, он спешил найти себе какое-нибудь развлечение.

Так было и сегодня. Он любовался луной и смеялся…

Успокоившись, он вернулся в дом. Ребенок уже безмятежно спал, а жена лежала, погрузившись в свои думы. Женщины любят мечтать – что ж, пусть помечтает, пусть… хоть на минуту оставит его в покое. Но жена вовсе не мечтала. Она подсчитывала расходы. Какой уж тут покой? Он осторожно лег в постель. Он лежал на спине, расслабив руки, и дышал медленно, ровно: такое упражнение очень полезно для кровообращения и нервной системы. Каждый вечер перед сном он делал двадцать вдохов, затем закрывал глаза и начинал твердить: «Я вполне здоров, я очень весел, я счастлив, моя жена удивительно милая женщина…»

Говорят, если все время повторять одни и те же слова, то они непременно сбудутся. Это называется самовнушением. И он верил, что в один прекрасный день окажется вполне здоровым, веселым, счастливым, а жена его удивительно милой женщиной. Надо только верить, и слова обретут магическую силу.

«Я вполне здоров, я очень весел, я счастлив, моя жена… Что такое?..» – последние слова он произнес уже вслух.

Дело в том, что поток его мыслей был неожиданно прерван. Ему послышалось, будто жена опросила о чем-то. Он нахмурился, и голос его прозвучал сердито. Жена заворчала:

– Ты что, оглох? Тебя спрашивают, сколько риса продавать завтра: пять корзин?

Пять корзин? Тогда останется всего двадцать. Не густо… С такими запасами им надо будет протянуть до нового года или, может быть, до летнего урожая, потому что от октябрьского урожая ждать нечего, к тому же еще неизвестно, будут ли в октябре деньги на покупку риса. Эта женщина, видно, спятила. Он чувствовал, как закипает в нем злоба, но старался сдержать себя. Он молчал. Молчал – значит, сердился. Но на что, собственно, он сердился?

– Ну так как же? – спросила жена нарочито спокойным тоном.

– Не знаю. Сколько хочешь, столько и продавай. Хоть все. Только не спрашивай меня.

«Как глупо! – подумала жена. – Из-за чего ссоримся? Но раз ему так хочется – пусть злится».

И она не без ехидства сказала:

– Можно, конечно, ничего не продавать. Но как тогда я расплачусь с долгами? И еще проценты набежали!.. Нас просто растерзают! Я уже не говорю о куче мелких долгов, о жалованье сторожу, о налоге, о лекарстве для малыша… У меня голова кругом идет… Ты вот сидишь дома и понятия ни о чем не имеешь, думаешь, осчастливил меня и ребенка. А я, как приду на рынок, такого наслушаюсь! До каких же пор мне терпеть?

– Да кто тебе что говорит! Продавай хоть весь рис и дом в придачу, мне наплевать.

– Наплевать, наплевать!.. Каждое твое слово будто пощечина. Ничего хорошего никогда не скажешь. Небось думаешь, я проматываю деньги, перевожу добро и живу в свое удовольствие. А я день и ночь маюсь.

– Кто же тебя заставляет маяться?

– Жизнь заставляет. Муженек попался непутевый, да еще и бессердечный…

Ссора разгорелась. В довершение ко всему проснулся малыш и принялся орать во все горло. В доме началось что-то невообразимое. В конце концов жена угомонилась. Муж тоже замолчал, но успокоиться уже никак не мог. Он не спал до поздней ночи, ворочаясь с боку на бок. И вдруг случайно он поглядел в открытую дверь, а там… Там по-прежнему улыбалась луна. Ему почему-то стало стыдно, и он отвернулся. Но через минуту снова уставился на луну. Смотрел и улыбался ей…

На следующее утро, проснувшись, жена увидела, что муж ее уже встал и успел принарядиться.

– Пойду в город, – сказал он.

Жена помрачнела. Опять за свое! Каждый раз после ссоры он на несколько дней исчезал и на последние деньги кутил.

«Никто не пожалеет – так хоть сам себя пожалею, – оправдывался он перед собственной совестью. – В самом деле! Неужто человек живет только для того, чтобы мучиться!»

А если в доме не было ни су, он отправлялся к кому-нибудь из знакомых и оставался там на несколько дней. Друзья любили этого чудака, который не утомлял их заумными разговорами, был интересным собеседником. К тому же никому из них в голову не приходило, что он ходит по гостям ради еды, хотя все знали о его бедности. Словом, ему везде были рады. Он мог бы уйти из дому на неделю или даже две, не рискуя умереть с голоду. И этим он пользовался, чтобы припугнуть жену. Чуть что, тотчас же заявлял:

– Пойду в город.

– Ступай, куда хочешь, – сердито отвечала жена…

Но сегодня он не стал грубить ей в ответ, лишь посмотрел на нее укоризненно и печально. Сегодня он не собирался ждать, пока пройдет злость, как это бывало прежде, когда, измученный и усталый, он жаждал хоть какой-нибудь перемены. Нет, на этот раз в нем не было злости. Размышляя всю ночь, он понял, что жена его не заслуживает упреков. Разве виновата бедная женщина в том, что голова ее вечно забита мыслями о долгах, что ее одолевают сотни забот, что весь день, не зная отдыха, она хлопочет по хозяйству и не может ни поесть, ни поспать спокойно, потому что ребенок либо плачет, либо терзает ее грудь. Конечно, тут никакого терпения не хватит, поневоле станешь сварливой. Ведь раньше она не была такой. Да и сейчас, если облегчить ей жизнь, избавить хотя бы от части забот, дать немного отдыха, она снова станет спокойной и веселой. Но для этого нужны деньги. Значит, надо искать работу. До каких пор он будет слоняться без дела? Врачи говорят: «Вам надо некоторое время пожить в деревне». Но стоит ли слушать советы этих господ? Да и чего бояться смерти, особенно больному человеку. Опостылевшая жизнь куда страшнее.

К вечеру, совершенно обессиленный, он вернулся домой. Зато на сердце было легко. Он дал себе слово не сердиться, даже если ребенок будет плакать, а жена ворчать. Но в доме было тихо. Он остановился у двери и прислушался. Мать играла с малышом.

– Маленький, позови папу. Папа! Где папа? Папа! Позови его… Папа, наверное, улыбается сейчас какой-нибудь моднице…

Голос жены звучал ласково и печально. Должно быть, она в этот момент с нежностью думала о муже, и ей приятно было произносить любимое имя. От волнения на глаза у него навернулись слезы. Он толкнул дверь и вошел. Женщина вздрогнула, и в глазах ее вспыхнула радость.

– Ты вернулся?!

Но она тут же застыдилась и опустила голову, вероятно вспомнив об утренней ссоре. Он виновато улыбнулся. Жена тоже улыбнулась и шутливо погрозила ему пальцем.

– Дорогая, ты не будешь больше огорчаться. Скоро я получу место, – сказал он.

– Какое место?

– Место учителя.

– А-а… Но это невозможно. У тебя слабое здоровье, отдыхай, пока окончательно не поправишься. Да и здоровому я бы не разрешила тебе взяться за такую нервную работу.

– Перестань выдумывать.

– Как выдумывать? А врачи что говорят?

Он громко рассмеялся.

– Врачи, врачи… Я очень их уважаю, но мне нужны деньги. Я вернусь в город и опять буду работать учителем.

– А я тебе говорю, что не…

– Какие могут быть разговоры? Через три дня я ухожу, вот и все.

– Никуда ты не пойдешь.

– Нет, пойду!

– Я скорее умру, чем отпущу тебя!

– Ну и умирай!

– Ах вот что! Ты, значит, смерти моей хочешь?

– Да, хочу. Мне надоели твои обезьяньи ужимки!

Кровь бросилась жене в голову. Конечно, муж не мог сказать такого всерьез, но ей все равно стало очень больно. А может быть, он высказал свою затаенную надежду? Комок подступил к горлу женщины, она лишилась дара речи, но в следующее мгновение на мужа градом посыпались упреки:

– Ты прав! Уж лучше умереть, чем жить, как я живу! Думаешь, я стану молить небо послать мне долгую жизнь? Нет! Но ты забыл, что я еще не старуха!

Жена все больнее и больнее укоряла мужа. Пусть знает, на какие жертвы она идет ради него! И это была сущая правда. Он задумался. Ему стало тяжело, невыносимо тяжело. Небо покарало его: больной и ни на что не годный, он живет за счет жены. Он и сам остро чувствует свое горе, а тут еще жена донимает его своими укорами. Неужели она хочет унизить его? Это слишком жестоко…

– Хватит, не будем больше… – дрожащим голосом произнес он. – Ты не должна говорить так… Я и без тебя знаю…

– Что? Что знаешь? – не унималась жена.

Они не переставали оскорблять друг друга, и каждый считал себя правым. Им и в голову не приходило: будь они сдержаннее, они бы славно жили, потому что любили и жалели друг друга. И вот теперь они выискивали самые обидные слова, чтобы как можно больнее задеть один другого. В конце концов жена, схватив ребенка в охапку, всхлипывая, выбежала в соседнюю комнату. А муж продолжал сидеть, обхватив голову руками и плотно сжав губы. Злость бушевала в нем. Ох, как бушевала!

И вдруг он рассмеялся. А что, если жена настолько пристрастилась к ссорам, что без них жизнь кажется ей и вовсе безотрадной? И он решил остаться дома, чтобы время от времени тешить жену ссорами, раз это ей так необходимо. Здесь как в теннисе или фехтовании: кто кого!.. Он расхохотался.

Ведь смех – это испытанное средство от всех бед…

1941

Перевод Н. Никулина.