Текст книги "Избранное"
Автор книги: Као Нам
Жанры:
Классическая проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
ГОРЕ РОЗОВОЩЕКИХ КРАСАВИЦ
Всю ночь доктор Нгуен Ван Тхинь[29]29
Нгуен Ван Тхинь – бывший лидер Индокитайской демократической партии. В 1946 году, до начала официальных переговоров между правительством ДРВ и Францией, французы провозгласили автономию Намки (Южной части Вьетнама, бывш. Кохинхины) и создали там марионеточное правительство во главе с Нгуен Ван Тхинем. В 1947 году доктор Тхинь покончил жизнь самоубийством.
[Закрыть] не мог уснуть. Скажите, читатель, могли бы вы спать спокойно, зная, что завтра утром вам предстоит вступить в брак? Думаю, что нет, будь вы даже богом. А доктор Нгуен Ван Тхинь не был богом. Жениться, правда, он на следующий день не собирался, зато должен был давать присягу перед французскими чиновниками. На первый взгляд в этом не было ничего особенного. Почему же, спросите вы, он так взволновался? А потому, что «особенному» надлежало произойти потом. Сразу же после принятия присяги доктор Тхинь должен был стать премьер-министром и министром внутренних дел. Вы понимаете, что это значит? Премьер-министром и министром внутренних дел! Нгуен Ван Тхинь едва не сошел с ума от радости.
– Премьер-министр и министр внутренних дел… Премьер-министр и министр внутренних дел, – в упоении твердил он, хихикая и разводя пухленькими ручками. – Премьер-министр и министр внутренних дел!.. Премьер-министр и министр внутренних дел!.. – томно прикрыв глаза, стонал он, будто юнец на груди у возлюбленной. – Премьер-министр и министр внутренних дел!.. Премьер-министр и министр внутренних дел!..
Так, с закрытыми глазами, пролежал он несколько минут. Можно было подумать, что доктор устал и решил немного отдохнуть. Но вдруг Тхинь подскочил – пружины матраса взвизгнули и сбросили его с кровати. Он подбежал к стоявшему в углу зеркальному шкафу и увидел собственное отражение: толстенький человечек с довольной физиономией улыбался и шевелил губами: «Премьер-министр и министр внутренних дел!» Слова эти звучали для Нгуен Ван Тхиня подобно божественной мелодии, и он без конца повторял их.
В шкафу стопками были сложены рубашки. Тхинь перебрал их все, одну за другой, вытащил три, придирчиво осмотрел и положил обратно. Затем вытащил четвертую, развернул и долго любовался ею, откинув голову. Рот у Тхиня растянулся до ушей, глаза превратились в щелочки.
– Да, это то, что нужно! Именно эта рубашка подойдет… Премьер-министр и министр внутренних дел! – пробормотал он, одобрительно кивая головой.
И вдруг доктор Тхинь вздрогнул и побледнел. Ему показалось, что раздался звонок у входной двери. Кто бы это мог быть? Да еще так поздно! Доктор похолодел, на лбу выступил пот. Послышались шаги, видимо, проснулся слуга.
– Бой! – крикнул доктор.
– Да, мосье!
– Вьен си![30]30
Иди сюда! (искаж. фр.).
[Закрыть] Что случилось? – не спросил, а выдохнул Тхинь. – Что случилось? – повторил он.
– Звонят…
– Кто?
– Не знаю… Сейчас посмотрю.
– Постой… – Нгуен Ван Тхинь схватил боя за рукав и зашептал: – Не открывай, пока не узнаешь кто. Слышишь? Эти бандиты на все способны…
– Слушаюсь!
Пряча презрительную улыбку, бой вышел. Нгуен Ван Тхинь опустился в кресло, тяжело вздохнул и в горестном раздумье прикрыл глаза рукой. Что за странный, упрямый народ!.. Почему они не хотят стать европейцами! Упорствуют и еще гордятся – они-де вьетнамцы!..
Вернулся слуга.
– Мосье, к вам какой-то высокий человек в офицерском мундире, увешанном орденами. Говорит, что он полковник…
– Полковник? – Нгуен Ван Тхинь вздрогнул. – Вьетнамец или француз?
– Не знаю, похоже, что вьетнамец…
– А, это, наверное, полковник Суан[31]31
Полковник Суан – Нгуен Ван Суан, политический и военный деятель, в 1946—1949 годах занимал ответственные посты и возглавлял марионеточное правительство, созданное французскими колонизаторами на оккупированной территории Вьетнама.
[Закрыть], – сказал Тхинь. – Проси!
Он был встревожен. Зачем понадобилось Суану являться за полночь? Может быть, французские покровители передумали?
Слуга не преувеличил, сказав, что полковник высок ростом и грудь его увешана орденами. К этому еще следовало добавить, что всем своим видом он напоминал укротителя Та Зуи Хьена, когда тот, стоя на арене цирка с бичом в руках, гоняет тигров через горящие обручи.
Не успел полковник войти, как Нгуен Ван Тхинь, даже не поздоровавшись, спросил:
– Плохие новости? Почему так поздно?
– Есть дело, очень важное… Вы переодевались? – удивился Суан, заметив, что одежда Тхиня в беспорядке, а на стуле брошена рубашка. – Собираетесь куда-нибудь?
Тхинь смутился.
– Да нет… Видите ли, мне просто хотелось примерить костюм для завтрашней церемонии и прорепетировать речь. Нужно запомнить декларацию, чтобы не заглядывать в листок. А собьешься – еще засмеют. Ведь как-никак премьер-министр. У всех на виду.
– Боже! Если б вы знали, что случилось!..
Тхинь вздрогнул.
– Случилась?.. Что случилось?
– Французы решили не допускать нас к присяге.
– То есть как не допускать? Может, они боятся, что мы чересчур преданны?
– Вот именно! Совершенно верно. Взять хоть меня. Кто не знает, что я им предан как собака! Когда против них поднялись все вьетнамцы, я оказался единственным, кто во всем помогал французам и даже учил их сражаться.
Нгуен Ван Тхинь подумал, что полковник Суан, очевидно, желает занять пост премьера, иначе зачем бы ему перечислять все свои заслуги? Тхинь решил не оставаться в долгу:
– Я в десять раз больше им предан. Я был предан им даже тогда, когда они сами себе изменили. Как только сюда пришли японцы, жены высокопоставленных французских чиновников стали искать знакомства с ними, и я старался как можно лучше услужить этим дамам, изменявшим Франции.
– А теперь, выходит, мы не нужны. Мы действуем в открытую, как профессиональные шлюхи, а им, видите ли, желательно, чтобы шлюху принимали за законную жену.
– Да, вы правы… – поддакнул доктор, но тут же осекся, поняв, на что намекает полковник.
Он побагровел. Казалось, его сейчас хватит удар. Хорошо, что в этот момент Суан оказал:
– На наше счастье, только мы им и преданны. Погодите, они еще будут уговаривать нас.
– Бот именно! – Тхинь хлопнул себя по колену и расхохотался. – Пусть найдут вьетнамцев, которые больше, чем мы, не хотели бы быть вьетнамцами. Знаете, что было с моим коллегой? Французы требовали, чтобы он поддержал идею создания Намки. Чего только они не делали – и подкупить его пробовали, и угрожали, а он взял и скрылся. Со злости они сожгли его дом. Так что не бойтесь: таких, как мы с вами, не так-то легко найти!
– Разумеется! Однако не будем хаять наших друзей французов. Останемся преданны им до конца…
Нгуен Ван Тхинь умоляюще протянул руки к полковнику, словно призывал его в свидетели.
– Да, да, конечно! Клянусь, я так им предан! Я скорее умру, чем посмею нелестно отозваться о них. Ну, да вы же знаете!
Полковник Суан устало улыбнулся.
– Это я хорошо знаю. Но я пришел за тем, чтобы спросить, все ли приготовлено для церемонии?
– Все готово, – ответил Тхинь.
– Флаг?
– Есть. Они дали мне образец.
– На желтом фоне две белые и три голубые полосы?
– Да, ведь вы были при этом…
– А вам понятно значение этого флага?
– Конечно! Вы, наверно, не слышали, что французы тогда сказали? Желтый цвет – цвет Вьетнама…
– Но какие же мы вьетнамцы?
– Не знаю, но раз они говорят, значит, так надо. Три голубые полосы – река Меконг.
Суан покачал головой.
– По-моему, они надули нас. Возможно, желтый действительно цвет нашей страны, это цвет золота, но голубой – это, скорее всего, цвет глаз француженок.
Будущий премьер-министр задумался.
– А гимн! – продолжал Суан. – Пожалуй, композитор тоже решил нас надуть. Вы только послушайте:
Ведь это вопль девки, которая из-за общественных беспорядков лишилась клиентуры!
Премьер, все еще о чем-то размышляя, вздохнул и поднял голову.
– Да, черт возьми! Как же нам быть?.. Скажите, а вам не хотелось бы стать заместителем премьер-министра и министра внутренних дел?
Суан усмехнулся и, оставив вопрос премьера без ответа, оказал:
– Я пошутил. Французы, конечно, правы, они не могут ошибаться. Наше дело слушаться их. Я забыл сказать, что без вашего ведома пригласил певцов из театра Фу Нюана. Они завтра исполнят гимн.
– О! – Тхинь испуганно вытаращил глаза и замахал руками.
– В чем дело?
– Ведь все певцы родом с Севера!
Суан нахмурился и ударил кулаком по столу.
– Ну и что? Пусть только посмеют… Прикажу солдатам быть наготове. Тогда им придется требовать единого Вьетнама на том свете. Ясно? – В ярости Суан брызгал слюной, выпученные глаза его метали молнии.
Тхинь побледнел.
– Да, да, – с деланным смехом сказал он. – Совершенно ясно! А вы могли бы посостязаться с Гитлером!
Они пожали друг другу руки, и Тхинь, торжествующе улыбаясь, ткнул себя в грудь:
– Премьер-министр и министр внутренних дел!
Суан тоже ткнул себя в грудь:
– Заместитель премьера и министра внутренних дел!
Оба расхохотались.
– Свободный и автономный Намки!
На следующее утро в Сайгоне состоялась торжественная церемония. Народу собралось много. Шесть тысяч десять человек приняли присягу: десять господ членов правительства и шесть тысяч агентов, охраняющих покой зоны Сайгон-Шолон. Там были еще вокальный квартет, французский танковый отряд, пулеметчики и несколько высокопоставленных французских чиновников.
В точно назначенное время генерал Леклерк[33]33
Леклерк (1902—1947) – французский генерал, главнокомандующий французскими силами на Дальнем Востоке в годы второй мировой войны; командовал французской армией в Кохинхине.
[Закрыть], улыбаясь, вывел на трибуну доктора Тхиня и полковника Суана. Народные массы, то есть тайные агенты, застыли в безмолвии; каждый косился на соседа: не выражает ли он признаков недовольства? Молчание затянулось. Солдаты вскинули винтовки, навели их на толпу.
Прозвучала команда:
– Аплодисменты!..
В ту же секунду раздался взрыв рукоплесканий и приветственных криков.
Полковник Суан гордо выпятил грудь, увешанную орденами. Доктор Тхинь улыбался, хотя глаза его беспокойно бегали по сторонам. Снова раздалась команда:
– Отставить аплодисменты!..
Мгновенно все стихло. Теперь винтовки были направлены на певцов. Заиграла музыка, раздался жалобный плач «розовощеких красавиц». Славно платок из ящика фокусника, стало медленно подниматься вверх желто-голубое знамя.
Вдруг, откуда ни возьмись, появился запыхавшийся Нгуен Ван Там, бывший начальник уезда Кайлай в провинции Митхо, ныне заместитель министра политики. В руках он держал большую шкатулку.
– Господа, господа! Я, конечно, опоздал, но я должен был во что бы то ни стало разыскать эту драгоценность, – воскликнул он, потрясая шкатулкой.
Все удивленно смотрели на заместителя министра и его шкатулку.
– Что там?
– Жемчуга?
– Ценные бумаги?
Нгуен Ван Там засмеялся и покачал головой.
– Нет, господа. Вы не угадали. Это муравьиное гнездо. Да, да, муравейник. Подарок тем, кто все еще упорствует, помышляя о единой родине!..
Народные массы, то есть тайные агенты, захохотали. Нгуен Ван Там сверкнул глазами.
– Кто смеется? Повесить! Напустить муравьев в штаны да завязать покрепче!.. – Тут он вспомнил, что перед ним подчиненные, и запнулся, однако тотчас же нашелся и заорал: – Идиоты! Нашли время зубы скалить! На улице демонстрации, каждый третий ратует за единый Вьетнам, а вы не можете схватить хотя бы нескольких баб, чтобы испробовать на них муравьев!
«Народ» одобрительно зашумел. Самые расторопные агенты бросились выполнять приказ и вскоре вернулись, ведя за собой десяток шикарно одетых женщин. Нгуен Ван Там ринулся к ним, как зверь, почуявший лакомую добычу, но тут же замер, широко разинув рот. О небо! Уж не померещилось ли ему? Перед ним стояли супруги Нгуен Ван Тхиня, Нгуен Ван Суана, Чан Ван Таня, Нгуен Тхань Лапа, Бао Тоана, Нгуен Тхань Виня – жены всех членов правительства автономного Намки… И среди них – о ужас – была и его собственная жена! Неплохую шутку сыграли эти негодяи с заместителем министра!
Нгуен Ван Там сначала рассвирепел, потом гнев его сменился страхом. Он покосился на французских чиновников, растерянно огляделся по сторонам, словно ища повод улизнуть, и не нашел иного выхода, как обрушиться с руганью на не в меру усердных агентов.
– Так они же были на демонстрации! – закричали агенты, перебивая друг друга. – Они за единый Вьетнам!
– Собаки проклятые! Вы что, не знаете, что это жены министров? – взорвался Нгуен Ван Там.
Агенты в замешательстве смолкли. Однако тут вперед выступила его собственная жена и храбро сказала:
– Да, мы ваши жены, но вы – предатели родины, и мы не желаем разделять с вами позор. Мы привыкли есть рис и не желаем питаться падалью. Мы считаем Намки Вьетнамом, а жителей Намки – кровными братьями вьетнамцев Севера и Центра. Нам противно участвовать в вашей грязной игре в «автономию», мы не станем предавать родину и наших братьев…
Заместитель министра Нгуен Ван Там остолбенел. Жизнь, казалось, покинула его тело, – о, как он был похож в этот миг на великого Ты Хая[34]34
Ты Хай – храбрый воин и мудрый полководец, герой поэмы «Стенания истерзанной души» («Кьеу») великого вьетнамского поэта XVIII века Нгуен Зу.
[Закрыть], что стоя принял смерть в бою!.. Подошла машина, и беднягу увезли в больницу…
1945
Перевод И. Зимониной.
ОЖИДАНИЕ
Льеу тихонько сунула в руку дочке веер и уложила ее в кроватку рядом с малышом. Затем повернулась к другой кроватке, где, разбросав руки и ноги, крепким сном спал пятилетний Куан. Головка ребенка склонилась набок – казалось, он смотрит на дверь. Присев у изголовья, Льеу положила руку малышу на лоб. И лоб, и волосы были влажными. Мать осторожно вытерла капельки пота и принялась обмахивать мальчика веером, шепча ласковые слова. Льеу наслаждалась уютом и покоем, мысли ее рассеянно блуждали. Не часто удавалось ей спокойно посидеть возле детей и потому хотелось, чтобы эти счастливые минуты тянулись подольше.
Но сон скоро сморил ее, и она зевнула. Сквозь бамбуковую штору в комнату проник легкий ветерок, и Льеу ощутила приятную прохладу.
Сегодня она обработала всего несколько грядок. Проклятые французы наведывались трижды, и каждый раз приходилось бежать прятаться, не удивительно, что к вечеру она едва держалась на ногах от усталости. Хотелось прилечь хоть на минутку, но Льеу гнала от себя эти мысли, потому что знала: стоит лечь – и сразу уснешь. А спать нельзя. Надо наверстать потерянное время и при свете луны вскопать участок у входа в дом, а то днем, когда с минуты на минуту могут нагрянуть французы, много не наработаешь. Конечно, хорошо бы нанять кого-нибудь, но где взять денег? А детей кормить надо.
Некоторое время Льеу еще сидела, рассеянно поглаживая головку сына, потом решительно встала, потянулась и вышла во двор. Ярко светила луна. От развесистых бананов на землю ложились причудливые тени. Лунные блики играли на широких банановых листьях, которые временами едва заметно покачивались, казалось, медленно и неохотно, будто тоже устали за день. Лунный свет и ночная прохлада сразу прогнали дремоту. Льеу быстро подошла к дереву и, взяв прислоненную к стволу мотыгу, начала рыхлить не законченную днем грядку.
Мотыга равномерно поднималась и опускалась, с сочным чавканьем вонзаясь во влажную землю. С соседних участков, а если прислушаться, то и с дальних, тоже доносились удары мотыг. Во время полнолуния никто в деревне не спал, все торопились наверстать упущенное время: днем по нескольку раз приходилось отсиживаться, скрываясь от врага, в лесу. Каждый старался не отстать от соседа. Ведь нужно позаботиться не только о своем участке, но и об участках тех, кто сражается. Льеу улыбнулась, вспомнив слова, которые знали и старый и малый: «Увеличим урожай!» Главное сейчас – урожай! Удары мотыг, что слышались с разных сторон, зазвучали вдруг для нее как эхо этого слова: «Урожай!»
Луна медленно поднималась. Ночь вступила в свои права, все в природе умолкло, лишь удары мотыг нарушали тишину.
Вот луна уже совсем высоко. Глубокой ночью безмолвие почти ощутимо. Слышен даже шелест листвы в бамбуковых зарослях. Стук мотыг стал постепенно смолкать, значит, то на одном, то на другом участке кончали работу. Сон подкрался незаметно и набрасывал на деревню свой покров. С каждой минутой становилось тише.
Льеу без конца зевала. Движения стали неуверенными. Но у соседей еще работали. Значит, и ей рано спать! У кого нет детей, тем, конечно, можно работать днем, до самой последней минуты, пока французы не подойдут совсем близко. А у нее трое, мал мала меньше! Ей первой надо прятаться. Много ли наработаешь днем? Вот и приходится гнуть спину по ночам. «Днем высплюсь», – утешала себя Льеу.
Но вот и у соседей закончили работу. Руки Льеу совсем онемели. Тело стало каким-то чужим и непослушным, каждое движение стоило усилий. Она уже с трудом поднимала мотыгу. Глаза слипались, мысли путались.
Одиноко звучали неровные удары. И неоткуда ждать поддержки и утешения. Как плохо человеку, когда он одинок!
Луна висела теперь прямо над головой. Тени бананов и бамбуков подобрались к самым стволам уснувших деревьев.
Льеу вздохнула, перехватила мотыгу и направилась к дому. Посидев немного на пороге, чтобы остыть, она забрала одежду и пошла к пруду. Прохладная вода освежила ее и вернула силы.
Вернувшись, Льеу услышала негромкое пение:
Сумерки опустились на зеленое поле.
Девушка несет на коромысле рисовые снопы
Своему любимому, ушедшему бить врага
В ту осень, когда заговорили пушки…
Льеу сразу узнала голос Нян. Девушка так часто пела эту песню, что Льеу с ее голоса запомнила все слова наизусть.
Нежный голос, звучавший в ночной тишине, проник в самое сердце Льеу. Увидев посреди двора кое-как одетую после мытья подругу, Нян удивилась:
– Ты еще не спишь?
– Только что работать кончила.
– Да здравствуют женщины, борцы за урожай! – задорно воскликнула Нян.
– А ну-ка потише, подружка! – Льеу сделала предостерегающий жест. – Людей разбудишь!
– Какая же я недогадливая, – спохватилась девушка. – А что, малыш больше не плачет, привык оставаться по ночам с сестренкой?
– Теперь война, ко всему надо привыкать. Не привыкнешь – с голоду умрешь! Ты только сейчас с занятий?
– Занятия давно кончились, собрание было.
– А почему так долго?
– Вырабатывали программу патриотического соревнования.
Нян внимательно посмотрела на Льеу и взяла ее за руку.
– А ты совсем извелась, одни кости остались. Так и в старуху недолго превратиться. Смотри, муж вернется, не узнает!
Льеу рассмеялась:
– Мне что бояться. У меня трое детей, слава богу. Вот незамужним действительно стоит побеспокоиться!
Нян смутилась.
– Подумаешь! Я тоже не боюсь.
Льеу ласково взглянула на подругу. Нян была невестой ее младшего брата. Льеу сама их сосватала. Но началась война, и свадьбу не успели сыграть. Дыонг в первые же дни ушел в партизаны, потом на фронт…
– Муж пишет? – спросила Нян.
– Нет, он никогда не пишет писем.
– Сухарь он какой-то, – в сердцах сказала девушка, сочувственно глядя на подругу.
Льеу улыбнулась. Нян, как, впрочем, и все остальные, плохо знала ее мужа. Киена все уважали, но почему-то считали плохим семьянином. В свое время ему пришлось долго прожить в городе, и с тех пор деревенская молва подозревала его в склонности к образованным городским девицам. На самом же деле мало кто любил свою жену так, как Киен. Жизнь Льеу после замужества была нелегкой, но среди подруг она чувствовала себя самой счастливой, потому что муж любил и уважал ее. Ни разу в жизни не обидел он ее грубым словом. В делах мужа Льеу не очень разбиралась, но ей нравился его характер. Что бы он ни сделал, она считала правильным. Она любила то, что любил муж, и ненавидела то, что он ненавидел, никогда ничего от него не требовала и ни в чем ему не перечила.
Через неделю после начала войны Киен вернулся из города. Всегда общительный, он вдруг стал избегать встреч с товарищами и даже не хотел, чтобы о его возвращении стало известно. «Эти несколько дней должны быть нашими, только нашими», – сказал он жене. Киен готовился в далекий путь. Он знал, что война будет тяжелой. Возможно, враг вторгнется в деревню и разорит ее. Льеу с детьми придется эвакуироваться. Как они будут жить, оторванные от родной земли? Денег у жены нет, да и торговать она не умеет. Стоило Киену задуматься о будущем, как ему казалось, что все беды, какие только есть на свете, обрушатся именно на его семью. Но он не мог не откликнуться на зов партии. Партия была для него священна и неотделима от жизни. Он и помыслить не мог о том, чтобы нарушить ее приказ. Стране нужны бойцы, в это трудное время придется многим пожертвовать, а жертвы невозможны без страданий…
В последнюю ночь перед тем, как расстаться, Киен и Льеу почти не сомкнули глаз. Они уложили детей, а сами пролежали без сна почти до рассвета, обмениваясь лишь короткими фразами. В эту ночь Льеу почувствовала в полной мере, как любит ее муж, но к счастью примешивалась горечь предстоящей разлуки.
Откуда-то издалека доносились выстрелы. Огонь то усиливался, то ослабевал. Прислушиваясь к звукам перестрелки, Льеу ощущала теплое дыхание лежавшего рядом мужа, и в ее душе горячей волной поднималась щемящая нежность. Как мало нужно человеку для счастья! Но и это немногое отбирают безжалостные руки врага. Они разрушили мирную жизнь и принесли людям разлуку, унижения, страдания, смерть!
Никогда еще Льеу так ясно не понимала смысла того, о чем постоянно твердил муж: «Пока мы не выгоним тэй[35]35
Тэй – кличка европейцев, французов; от вьетнамского слова «tây» – запад.
[Закрыть] с нашей земли, нечего говорить о счастье. Ведь мы живем хуже собак».
«Ох, и хлебнешь ты горя, – грустно говорил тогда жене Киен. – Плохой я муж. В такое трудное время оставляю тебя одну с тремя малышами. Ты не сердишься?»
Льеу ничего не ответила и ласково погладила его по голове. А Киен продолжал: «После победы, если останемся живы, вернемся в нашу деревню и снова найдем друг друга. Верно?»
Представив на мгновенье, что они могут и не встретиться, Льеу похолодела и едва не разрыдалась, но, стиснув зубы, сдержала себя. Киен легонько взял ее за руку, нежно, как в первые дни после свадьбы, и они наконец уснули, тесно прижавшись друг к другу.
На другой день Киен ушел. Прощаясь, он старался смотреть в сторону. Льеу знала: боится заплакать, не выдержав детских взглядов. Сама она держалась бодро, шутила и даже поддразнивала мужа: «Твоя зимняя одежда совсем прохудилась, выглядишь в ней стариком, смотреть на такого не хочется!» Но, проводив Киена, Льеу почувствовала, что ее душат слезы. Она отослала детей играть и разрыдалась…
Нян подумала, что подруга сердится на мужа, и поспешила ее утешить:
– Ну-ну, ничего! Сейчас, конечно, всем нелегко, я понимаю, зато после войны все будем счастливы, а твой-то муж наверняка станет большим человеком.
Льеу покачала головой.
– Зачем мне это? Я мечтаю лишь о том, чтобы после войны мы снова были вместе. Вместе легче. Тогда дети смогут учиться. А муж мой вовсе не стремится выбиться в начальство, ему нравится скромная жизнь.
– Вот если после победы он останется работать у нас в деревне, – откликнулась Нян, – мы быстро управимся со строительством.
И подруги стали вспоминать лунные вечера, когда молодежь собиралась в доме Киена поговорить, поспорить. Киен любил помечтать о будущем: «Вот построим возле деревни оросительный канал. Около сотни гектаров засушливых земель станут плодородными, и мы будем получать десятки тысяч донгов дохода в год. И чтобы никаких карт, попоек, драк и мотовства! Будем работать со смекалкой, используем все бесполезные сейчас водоемы. Разведем в них рыбу или насадим лотосов, а вдоль дорог высадим фруктовые деревья. Посевы хлопчатника тоже надо расширить. Сколько, по-вашему, потребуется времени, чтобы деревня стала на ноги? От силы три года! И дороги нужно вымостить. Непременно. А еще две школы построить, собственный клуб, где обязательно будет хороший радиоприемник, и библиотеку завести… Вот тогда-то все захотят вступить в наш кооператив!»
Нян даже причмокнула.
– Проклятые французы. Одна у них забота – как бы взять нас покрепче за горло. Да только ничего не выйдет!
Как бы в ответ на ее слова где-то вдали послышались выстрелы и взрывы ручных гранат.
– Говорила же я, – оживленно воскликнула девушка, – наверняка это парни из нашей деревни. Здорово научились воевать! Я слышала от партизан, что сейчас второй этап войны, и главная задача теперь – уничтожить опорные пункты врага.
Льеу не совсем понимала, что значит «этап», но все равно обрадовалась. Она и сама чувствовала, что первый шаг уже сделан и теперь они ближе к победе.
– Ничего, выдержим, – отозвалась она. – Небось в эту ночь они многих недосчитаются и завтра опять к нам пожалуют, чтобы расквитаться… Значит, утром снова прятаться. А что они сумеют нам сделать? Разве что дома пожгут. Так теперь лето, можно и под открытым небом прожить.
Женщины помолчали, потом Льеу тихо сказала:
– Пойдем спать.
– Да, завтра рано вставать. Не забудь меня разбудить. А то последнее время я сплю как убитая.
Нян жила одна. Родных у нее не было, одна только престарелая бабушка, да и та давно эвакуировалась. Нян осталась присматривать за садом. Ночевать она обычно приходила к Льеу, чтобы перекинуться с ней словечком и помочь, когда нужно было быстрее собрать детей и уходить с ними в лес.
Женщины вошли в дом. Лунный свет косыми лучами падал на кровати. Старшая дочь спала, уткнувшись лицом в плечо братишки.
– Ты только посмотри, – со смехом воскликнула Льеу. – И чего это она уткнулась в него? В такую-то духоту?
Нян посмотрела и тоже засмеялась:
– Давай положим ее на другую кровать.
Она бережно взяла девочку на руки и осторожно, чтобы не разбудить, перенесла на другую кровать.
– До чего тяжелая стала! Совсем взрослая. На свадьбу скоро позовете?
– И не стыдно напрашиваться?
Льеу склонилась над сыном и поцеловала его. Ее щека коснулась старой рубашки мужа, лежавшей на постели, мягкий шелк был прохладным и приятно щекотал лицо. Проводив Киена, она ни на одну ночь не расставалась с этой рубашкой.
Льеу зажмурила глаза и прошептала:
– Бедный мальчик! Мать ушла, бросила тебя на сестру… Плохая у тебя мама! Но это все из-за проклятых тэй!
Она прижала сына к груди и попробовала представить себе лицо мужа: радостное и улыбающееся…
Вот он, долгожданный день Победы, день Независимости!
Мысленно она уже видела, как сын бежит навстречу отцу. А тот смотрит на него и глазам своим не верит: «Неужели это мой сын, такой большой? Вот здорово!»
Дорогие образы постепенно стираются, мысли путаются. Льеу засыпает.
1948
Перевод И. Быстрова.
