Текст книги "Избранное"

Автор книги: Као Нам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Однажды Диен встретился с ним в харчевне. Чиновник вошел, осторожно пробрался к столику в самом дальнем углу и уселся лицом к стене. Заказав пять котлет по-сайгонски, он с наслаждением принялся их уплетать. Затем поднялся и тихонько выскользнул на улицу. Лицо его сияло от счастья. Был конец месяца, и государственным служащим, очевидно, только что выдали жалованье. Диен ясно представил себе, как этот человек пришел сюда полакомиться тайком от жены и детей.

Уныние и тоска сжали сердце Диена. Теперь он уже сочувствовал кассиру, затеявшему с ним утреннюю стычку. Бедняга наверняка испортил себе настроение на весь день. Ведь и самому Диену не раз приходилось расстраиваться из-за пустяков. Господи! Разве мало забот у обоих? Так если они не в силах помочь друг другу, зачем же причинять новые неприятности? Диен горько раскаивался в своей несдержанности. Жалость вытеснила из сердца все другие чувства. Ему было жаль жену, детей, жаль всех, кто страдает, подобно ему. Ему хотелось прижать к груди и утешить всех несчастных.

Глаза Диена стали влажными от слез.

– Хыонг, поди сюда, детка, – ласково позвал он дочку.

Быстро вытерев слезы, девочка прибежала и робко остановилась возле кровати.

– Что, папа?

– Ложись здесь, я буду обмахивать тебя веером.

Видя, что муж больше не сердится, в разговор вступила жена:

– Идите лучше сюда. Пусть Хыонг ляжет с братом. Он уже уснул, и ты будешь обмахивать сразу двоих, а я пойду достану немного риса и поставлю варить. Оставшийся от завтрака рис я отдала детям – ведь я тоже с утра ничего не ела.

1942

Перевод И. Быстрова.

КАК Я КУПИЛ ДОМ

Дорогой Ким!

До чего я зол был в тот вечер, проводив тебя и других друзей на пароход! Зол на самого себя! Не могу простить себе, что так легкомысленно позвал вас всех в гости.

Не сердись на меня за эти слова, я все отлично понимаю. Разумеется, наша дружба превыше отлично сшитого костюма, модных туфель или первоклассного автомобиля. Мы ценим и уважаем друг друга не за богатство. И, уж конечно, тебе совершенно все равно, какой у меня дом – просторный или тесный. Древние мудрецы не осуждали человека за то, что он скудно ест и скромно одет. Все мы знаем, что благородный муж не стыдится пить простую воду вместо чая и спать без подушки, подкладывая руку под голову. Это так, и все же не могу простить себе, что выставил напоказ свою нищету. Разве я не предстал перед вами жалким ничтожеством? И поделом мне, я действительно жалок!..

Но прошу тебя, пойми меня правильно. У тебя в гостях я видел удобные модные кресла, с мягким сиденьем и высокой спинкой, которые, казалось, сами зовут расположиться в них. В гостях у До мы сидели в китайских креслах, отделанных цветной мозаикой из мрамора. В доме Фунга была мебель черного дерева, инкрустированная перламутром. Минь пригласил нас отдохнуть на европейских кроватях. Даже у дядюшки Ли нам расстелили на вымощенном кирпичном дворике цветную циновку, и мы сидели на ней, любуясь луной.

А чтобы войти в мою мрачную тесную хижину, моим друзьям пришлось согнуться в три погибели. Ваши ноги сразу ощутили сырость земляного пола, и в нос ударил спертый воздух… Моя старшая дочурка с ночи мучилась животом. Она лежала в гамаке, который был натянут через всю комнату и загораживал проход. Штаны и рубашонка на ней были из самой дешевой материи, – ваши служанки отказались бы от таких. Под гамаком виднелась большая лужа: девочку все время рвало. Мое лицо полыхало от стыда. А когда ты подошел к ней и заговорил, я почувствовал комок в горле. Ты вел себя безупречно, дорогой Ким, твоя рука не дрогнула, когда ты дотронулся до руки ребенка. Сострадание к другу помогло тебе сохранить выдержку. Но наша профессия приучает к наблюдательности. Пусть лишь на мгновенье у тебя дрогнули ресницы, замерла рука и окаменело лицо. Для опытного взгляда и этого достаточно.

Не стоит возражать, дорогой друг! Мы должны уметь говорить правду в глаза. Я догадался обо всем. Я прекрасно знаю, что, пожав руку ребенку, ты сразу подумал о мыле и тазе с чистой водой… Поверь, я не обиделся бы, скажи ты об этом прямо. Но ты сдержался.

«Твой дом не так уж плох. Здесь можно жить вчетвером, даже впятером», – сказал ты, оглядывая мое жилище. Что оставалось мне на это ответить? Ничего. И я улыбнулся. Пока я искал, куда бы усадить гостей, жена унесла ребенка к соседям. Я поднял противомоскитную сетку, и гости смогли усесться на кровати. Двоим, однако, пришлось остаться на ногах.

После недавних ливней вечер, к счастью, выдался сухой и теплый. Ужинать мы могли прямо на дворе, и я разостлал на земле циновку, но чтобы сесть на нее, вам пришлось снять туфли и даже брюки.

«Не беда! Аппетит не пропадет!» – говорили вы, и каждый старался держаться как можно непринужденнее. Вы делали это во имя дружбы, желая утешить меня. Убогое жилище не стоит, мол, того, чтобы из-за него огорчаться. Я и сам пытался убедить себя в этом, однако не мог. Всю ночь я не спал, терзаясь раскаянием и осыпая себя упреками.

«Видимо, мне еще долго придется страдать, – думал я, – потому что неизвестно, когда я смогу построить новый дом, хоть немного чище и просторнее!» Я буквально надрывался на работе. Я медленно убивал себя, чтобы скопить денег. Но человеческие силы имеют предел, а цены растут беспредельно. Бамбук и доски становятся дороже изо дня в день, из месяца в месяц. И цель моя отодвигается все дальше. Сначала я решил израсходовать на покупку дома двести донгов, но не успел скопить и половину этой суммы, как цены выросли. Теперь уже требовалось не меньше трехсот. Взять в долг под проценты я не решался, зная по опыту, чем это кончается. И без того половина заработка уходит у меня сейчас на уплату процентов по старым долгам. Влезешь в одни долги, не успеешь рассчитаться, глядь, уже появляются новые… Нет, это равносильно гибели!

Но вот случилось непредвиденное. В первых числах сентября налетел тайфун, и нам пришлось покинуть дом, чтобы укрыться в безопасном месте. Дочурка, еще не совсем оправившаяся от болезни, сидела у меня на спине. Жена с малышом брела сзади. Ветер валил с ног, струи ливня, словно бичи, хлестали по лицу. Большим ножом я обрубал ветки на упавших поперек тропинки деревьях, но что можно было поделать с острыми шипами? Они были повсюду: под ногами, справа, слева, казалось, даже валились с неба. Шипы вонзались в ноги, царапали нам щеки, но скоро мы перестали их замечать. Мы шли и шли, онемев от холода, от усталости, не понимая, живы мы еще или уже мертвы. Жена несколько раз падала. Наконец, совершенно обессиленные, мы добрались до дома ее родителей. К этому времени девочка наша посинела от холода, а мы с женой так закоченели, что не могли вымолвить слова. На наше счастье, в доме уже развели огонь, и мы сразу подсели к очагу. Старики тем временем хлопотали и суетились вокруг детей. Прошло немало времени, прежде чем мы обсохли и отогрелись.

К утру ветер утих. Оставив малышей у деда с бабкой, мы вернулись к своему жилищу. Дома больше не было! Он рухнул на землю, словно древний старик, которого не держат больше ноги. Разве заставишь такого подняться? Да и что можно требовать от бамбуковой хижины, к тому же старой и ветхой, которая на своем веку знала еще до меня трех хозяев? Она была вправе рухнуть от первого сильного ветра, что уж говорить о тайфуне! Да, наш дом служил нам верой и правдой, пока у него хватало сил, – было бы неразумно требовать от него большего. Я все прекрасно понимал, но легче от этого не становилось. Ведь есть же, думал я, старики, которые боятся смерти, потому что знают, что детям не на что их похоронить. Почему же наш дом не вспомнил об этом? И надо же ему развалиться именно сейчас, когда у нас так трудно с деньгами. Жена разрыдалась. На мои глаза навернулись слезы. Мне вдруг стало жаль дома. Такое чувство, наверное, испытывает муж, потерявший нелюбимую жену. Впрочем, это я говорю так, для красного словца. В действительности же мне было жаль самого себя. Неожиданно я оказался бездомным. Мало того, от сада тоже ничего не осталось. А ведь сколько денег было потрачено, сколько пота пришлось пролить, чтобы вырастить бетель и сахарный тростник! Все пошло прахом!

Но, как говорят, не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Эта мысль утешила меня после нескольких дней уныния. Что бы ни случилось, а жить надо… Как ни верти, а крыша над головой нужна. И нечего роптать на небесного владыку, тем более что он не очень-то прислушивается к нашему ропоту.

Я заставил себя улыбнуться и сказал жене: «Ну ладно, погоревали, и хватит. Рухнул – туда ему и дорога. Может, это к лучшему. Иначе мы никогда не соберемся построить новый. Теперь, по крайней мере, другого выхода нет».

И это была сущая правда. Нельзя же в самом деле жить под открытым небом. Мы подсчитали, во сколько обойдется покупка бамбука и оплата рабочих. Придется, видимо, занять под проценты. Если другого пути нет, значит, нечего и раздумывать. Буду работать еще больше, только и всего. Что же, скорее умру. Годом раньше, годом позже – не все ли равно!

Все мы смертны. И смерть приходит всего раз. Так стоит ли дрожать над каждым днем?

Итак, я решился на рискованное предприятие. И оказалось, что после тайфуна немало других людей, доведенных до крайности, тоже готовы на все. Вот почему мне неожиданно удалось купить готовый дом, и очень дешево, дорогой Ким. Деревянный дом, и всего за три сотни. Настоящая цена ему не меньше пятисот! Мне здорово повезло. Мы подсчитали, что бамбуковая хижина и то обошлась бы нам в двести донгов.

Человек, который его мне продал, был вдовец, обремененный маленькими детьми и кучей долгов. К тому же игрок. Накануне он проиграл около двухсот донгов, и его осаждали кредиторы. В другое время он сумел бы расплатиться, продав урожай с нескольких шао сахарного тростника, но тайфун все уничтожил. Бедняга сам разыскал меня и сказал:

– Я слышал, вы собираетесь строить дом, но сейчас даже бамбуковая хижина обойдется не меньше чем в двести донгов. Добавьте немного и купите у меня настоящий дом.

– Сколько же вы за него хотите?

– Ровно три сотни!

Цена была до смешного низкой. Но человек не шутил, и я почувствовал себя неловко.

– Зачем же вы его продаете?

– Надо, и продаю!.. В картах здорово не повезло, но я им еще покажу! С деньгами это совсем не трудно. Продам дом, и, когда в кармане будет несколько сотен, тогда мы еще посмотрим, кто кого!..

«Безумец, – подумал я, – на что он надеется! Я иду на риск потому, что мне негде жить, а он – ради сомнительных шансов на выигрыш. Купить у него дом – значит погубить его. Но если этого не сделаю я, то найдется другой. Этот человек все равно обречен». Понимая это, я не решался первым вонзить в безумца нож и, сам не знаю, искренне или просто для очистки совести, попытался отговорить его:

– Я думал, вы хотите начать какое-нибудь дело или вам дом не нравится… Если же вы собираетесь играть на вырученные деньги, то лучше воздержитесь. Ведь неизвестно, повезет ли вам. Вдруг снова проиграете? Игра – это такое дело…

– Ну, это как сказать, – возразил он. – Мне не везло только потому, что я играл по маленькой. А с крупными ставками ни за что бы не проиграл! Знаете, почему я пришел именно к вам? Потому что знаю, что вы уже кое-что скопили. А коль не хотите, могу предложить другому!

Я задумался. Раз уж он твердо решил погибнуть, пусть гибнет. Какое я имею право запрещать? Ведь действительно, не продаст мне, продаст другому. Только дурак может упустить такой случай. И я решился.

Немало пришлось мне побегать в поисках денег. В одном месте я брал в долг из расчета пяти процентов, в другом соглашался платить шесть. И, наконец, рискнул даже на восемь… Через день нужная сумма была у меня в кармане. Мы оформили сделку, и я уплатил деньги. Жена тотчас же отправилась нанимать рабочих, чтобы на следующий же день разобрать дом и перенести его на наш участок.

Но найти рабочих оказалось не так-то просто. После тайфуна плотники были нарасхват. Прошло несколько дней, а дом по-прежнему стоял на месте.

– Вам нужно поторопиться, – сказала одна из наших дальних родственниц, зайдя как-то вечером в дом моего тестя, – у этого типа уже ничего не осталось. Как только он вышел от вас, его окружили дружки, – они пронюхали, что он получил деньги за дом, и в первую же ночь нагрели его на сотню, если не больше. Этот тип кругом в долгах, еще удерет куда-нибудь, не расплатившись с кредиторами. И если вы к тому времени не перевезете дом, у вас могут быть неприятности.

Родственница была права, такое действительно могло случиться. Помедли я еще немного, и дома мне не видать. Документы, правда, уже оформлены, но денег не осталось ни гроша, и если начнется тяжба, нечем будет платить издержки. Надо торопиться…

На другой день, когда я вместе с рабочими пришел в мой новый дом, его бывший хозяин валялся на бамбуковом топчане, покрытом рваной грязной циновкой. Возле отца прямо на земле сидел его сынишка и, вцепившись в ножку топчана, громко стонал. С утра у него болел живот. Сестра, которая была постарше, ругала брата, сопровождая каждое слово громким шлепком. Я поздоровался. Хозяин, почти не разжимая губ, нехотя ответил. Мы искоса взглянули друг на друга, словно два врага. Отчего же это? Я не смел посмотреть и на его детей. Мне было стыдно за себя…

– Не могли бы вы поторопиться с перевозкой вещей, рабочие должны приступать к разборке, – сказал я, не поднимая глаз.

– А что тут, собственно, перевозить? – горько усмехнулся бывший хозяин. – Разве что эту кровать? Выбросьте ее на улицу и приступайте к делу! Ну-ка пошевеливайтесь! – приказал он детям. – Ступайте к дяде Ви, он приютит вас на ночь!

Пинки и окрики сестры возымели наконец свое действие. Мальчик с трудом вскарабкался ей на спину, и она поплелась с ним к дяде, продолжая что-то сердито ворчать себе под нос, а братишка не переставал реветь. Плотники полезли на крышу и начали первым делом сбрасывать кровлю. Я уселся во дворе, наблюдая за их работой.

Через некоторое время девочка вернулась одна без брата и стала смотреть, как разбирают дом.

Я разглядел ее поближе. Она казалась такой худенькой и болезненной: руки и ноги – совсем тоненькие, хмурое лицо было не детски серьезным; передние зубы торчали, приподнимая верхнюю губу. Я почувствовал щемящую жалость, вздохнул и, сам того не желая, заговорил с нею:

– Ты ела что-нибудь сегодня?

Девочка ничего не ответила, лишь понуро покачала головой. Казалось, она о чем-то напряженно думает. Глаза были прищурены, на лбу собрались морщины, точно от солнца. Но мне казалось, что ее лицо скривилось от ненависти ко мне. И я опять стал твердить самому себе: «Если бы не я купил этот дом, его купил бы другой…»

Между тем кровля была снята, и плотники принялись за стропила. Сухое дерево стонало и скрипело, и эти звуки, казалось, проникали мне прямо в мозг. Девочка вдруг покраснела и плотно сжала губы, щеки ее слегка надулись.

Не говоря ни слова, она повернулась и побежала к соседям. Что с ней? Я почувствовал смутную тревогу. И в этот момент до меня донесся ее громкий плач и пронзительный крик: «Мама!..»

Мое сердце на миг замерло, а потом учащенно забилось. Я почувствовал головокружение. Теперь мне уже никуда не спрятаться от укоров совести.

Я жесток! Очень жесток! Ничего не поделаешь, пришлось сознаться в этом самому себе…

Не правда ли, я был жесток, мой друг? Я не могу забыть об этом. Угрызения совести последуют, словно незримые тени, за мной в мой новый дом, просторный и чистый. И в холодные зимние вечера, когда я услышу сухое пощелкивание ящерицы, нашедшей убежище на потолочной балке, мне будет чудиться в этих звуках все то же слово: «Жестокий!.. Жестокий!..»

Впрочем, хватит об этом, дорогой Ким! Зачем напрасно терзать себя? Ведь счастье в нашем мире – все равно что узкое одеяло: один укроется, другому не достанется. Разве хотел я так поступить? Но у меня не было иного выхода. Почему, скажи, люди так безжалостны друг к другу? Кто виноват в этом? А как было бы хорошо построить свое счастье, не причиняя никому вреда!

1942

Перевод И. Быстрова.

СВАДЬБА

Зан пробудилась еще в полной темноте. Декабрьские ночи долгие… Петухи пропели давно. И как всегда, громко и бестолково. Сознание цеплялось за какие-то смутные образы, как бывает, когда человек силится вспомнить подробности своих сновидений. Далекие отголоски петушиных криков тонкими ниточками прошивали сон и явь. Наконец Зан проснулась совсем. Может быть, ее встревожил короткий клич молодого неоперившегося петушка из соседского курятника, который только входил в голос и срывался, но кричал пронзительно. В нем угадывалась сила. Зан опять представила себе куцехвостого переростка с прорезающимся ярко-красным гребешком, с длинной голой шеей, голенастого, порывистого и неуклюжего, как шестнадцатилетний мальчишка. Привлеченный кучей золы и мусора, этот молодец повадился на их сторону, правда, с немалым риском для себя, так как Зан всегда была готова запустить в дерзкого нарушителя увесистой палкой.

Зан приподнялась со своей соломенной подстилки, ощупью выбралась из темного закутка и вышла во двор. Досветный туман сразу облепил ее, пробрал до костей, и она расчихалась. Нужно было двигаться, начать какую-то работу, чтобы согреться. В такую рань, да еще стоять нахохлившейся цаплей – совсем закоченеешь. Она машинально подцепила метлу и занялась двором и дорожками. Впрочем, так начиналось каждое утро и независимо от того, грязно во дворе или нет. Это вошло в привычку у Зан в последние годы, которые она провела в чужом доме.

Зан отдали в услужение, когда ей еще не было и двенадцати. На детской головке с пробором посередине смешно торчали две маленькие косички. Она только научилась держать в руках метлу и едва могла определить степень готовности риса в маленьком чугунке. Ее мать, из семьи потомственных бедняков, всего боялась и рассуждала так: «Растет Зан, пора ей набираться ума-разума. Дома девочка совсем обленится, хозяйство у нас неважнецкое, весь огород – две грядки, ни поля, ни ткацкого станка, по-настоящему нечем и заняться. Так и будет слоняться без дела, играть в кости да в классики с детворой. Не лучше ли отдать дочь в хороший дом, где ее изрядно погоняют, но зато научится всему? Которая девка без сноровки, то за что ни возьмется – все из рук валится; станет хвататься то за черпалку, то за рассаду, то за пряжу, да все без толку. А уж такую ни на что не годную девку только тигру на обед оттащить». И мать положила идти дочке в услужение, чтобы росла труженицей и рукодельницей. Но был и другой расчет: на одного едока в семье станет меньше и двум маленьким братьям Зан будет чуточку посытнее. А если Зан станет зарабатывать хоть самую малость, так еще лучше. Ну, не получит деньгами, так дадут какую-нибудь одежонку, штаны и рубаху. Пока нет помощи от дочери, так хоть не надо будет думать о ее содержании.

И Зан попала в услужение к госпоже Лиеу, супруге начальника тонга. У госпожи Лиеу было около десятка ткацких станков. Зан вместе с двумя другими девочками убирала в мастерской и следила за веретенами. В первый год весь заработок составил один донг, простые штаны, блузку с коротким рукавом и пояс. В придачу госпожа пообещала прибавку к жалованью за скромность и послушание. Что касается еды, пунктуальная госпожа не обошла и этот вопрос еще при найме, хотя сама не знала, бывают ли сыты ее работники: утром горсть риса, три полных чашки риса на обед, вечером бататы. Для ребенка этого было, по-видимому, достаточно.

Мать считала, что Зан повезло. И правда, разве дома Зан ела три раза в день? Обходилась обедом. И редко когда на обед было три чашки риса – обычно только две. Иногда одна. Иногда ни одной – обед заменяли клубни бататов. Тем более девочке будет хорошо у госпожи. Можно сказать, великое счастье привалило. Нашему брату бедняку немного рису – сразу мясом обрастает. И мать улыбалась про себя: месяца через два-три Зан улучит денек, приедет на побывку домой, чтобы поиграть с малышами, и все вдруг увидят, что она гладкая, как перепелка, белая и красивая, настоящая взрослая девка.

Мечты… Зан действительно вскоре приехала, но все такая же худая, точно щепка, и вся зареванная. Просила оставить ее дома с малышами, соглашалась на любую работу и пищу, лишь бы не возвращаться к госпоже Лиеу. Да, горек рис богатого благодетеля. И если нет ему от тебя корысти, то он свое и обратно из глотки вырвет. А Зан сложения хрупкого, много ли с нее возьмешь! Вот девочка и голодать готова, лишь бы в родном доме, в семье остаться. Только мать и слушать не хотела! Жалела ее в душе, а уступить не могла, боялась погубить родное дитя. Какой ребенок не рвется от чужих людей к отцу с матерью? А пришлось жить в людях, то выполняй свой урок. Не будешь справляться с работой, введешь хозяина в ущерб – не ленись выслушивать жалобы да попреки. Обругают, прибьют – и это почитай за счастье, потому что без крепкого слова и колотушек человеком не вырастешь… И мать приговаривала: «Что заработала, то и получай. А и поколотят, я жалеть не стану. Хочешь жить, иди обратно к госпоже, а не то убирайся на все четыре стороны, мне кормить тебя нечем…» Увы! Больше года, как умерла матушка. Часто вспоминая ее, Зан втихомолку плакала: она понимала, чего стоила матери тогда эта притворная холодность.

Выпроводив дочь, мать закрыла лицо руками и заплакала. И говорила мужу: «Сердце разрывается от боли. Но что поделаешь? Наша бедняцкая доля – никогда сытым не быть. Знаю, что ребенку лучше дома впроголодь, чем на довольствии у госпожи. Но ведь не век Зан быть с нами. Еще два-три года, а там приглянется кому – и уйдет, разве удержишь? А в чужой семье не будет везде поспевать, разве кто простит? Вся жизнь впереди, а не научится покорности и покладистости, сама себя изведет. Не ради нескольких донгов в году, ради нее самой пусть побудет в услужении».

Отец только вздыхал. Тоскуя по дочери, он стал рассеянным, невнимательным. Обо всем этом Зан узнала позже, от малышей. Боясь причинить горе родителям, она, как ни было ей тяжело, переносила все без слез, сцепив зубы, не смея думать о возвращении домой. И постепенно привыкла. Жизнь не стала легче. Но если уже решилась терпеть, с любой бедой сживешься.

Прошлой осенью в уборочную страду мать заболела животом, но дома не высидела, вышла на поле. Работа под дождем и солнцем после перенесенной болезни оказалась ей совершенно не под силу. Она снова занемогла и вдруг умерла, и отец остался один, вдовец с двумя сопливыми мальчуганами. (Если бы живы были их старшие братья, родившиеся один за другим сразу после Зан, то сейчас было бы кому сварить обед и подмести в доме. Но они давно умерли, так же один за другим, от оспы.) Отец еле дождался конца года, пришел к госпоже и забрал дочку. Теперь Зан ходила за малышами, смотрела за огородом, а он работал по найму. Так они жили вчетвером, судорожно уцепившись друг за друга. Дети бедняков быстро взрослеют. Зан в пятнадцать лет постигла науку домашнего очага, кропотливые расчеты и ни в чем не уступала заправской хозяйке.

Казалось, само небо противилось тому, чтобы отец с детьми получили передышку. Жить становилось все труднее, рис дорожал, на кукурузу и бататы денег не хватало. Даже соль в доме стала в редкость – лавочники отказывались выдавать соль за мелкую монету: деньги обесценивались. А рис все дорожал. И хотя заработки вроде бы выросли, легче не становилось. Раньше один человек зарабатывал полтора хао в день, и было достаточно, чтобы прокормить всю семью. Нынче получали и по три хао в день – в два раза против прежнего, – но этого едва хватало одному едоку. Это в рабочий сезон, а как жить в остальное время? И рис все дорожал. И еще ураганы, наводнения, летом засуха… Богачи уже не доверяли бумажным деньгам и гноили зерно по складам. Цены на рис все росли. Как жить?

В эту ночь состоялся разговор, определивший дальнейшую судьбу злополучного семейства. Отец, вздыхая, начал издалека:

– Если так сидеть, с голоду помрем, да и только. Уже сил никаких нет, а что же будет весной? Надо что-то придумать. Зима на исходе.

– Вы спрашиваете, как быть? – вздохнула Зан. – Мы батраки. Уборочная закончилась. Сейчас работы не будет.

– Вот я и говорю, надо решать. Была бы работа, и разговоров бы не вели. Когда есть чашка супа, с голоду не помрешь. А вот когда ничего нет… Что же? Отправлюсь на заработки в джунгли.

– Ах!

– Вот тебе и «ах». Против прежнего там работать много легче стало. Народу, как на базаре. Вон у начальника деревенской стражи господина Хоана вся родня вернулась с набитыми кошельками.

– В джунглях да на море не́долго до горя. Там деньги трудные.

– Всё легче, чем дома с голоду пухнуть. А не пойдешь, как еще выкрутишься?

Да, это была правда, Зан нечего было возразить. Несколько минут оба молчали. Вдруг Зан спросила:

– Мы пойдем с вами?

– Сперва я один.

– Нет! – вскрикнула Зан. – Мы с вами. Мне страшно дома…

Она страшилась того дня, когда будут съедены последняя горсть риса и последний клубень бататов.

– Я уже все прикинул, – сказал отец. – Малыши остаются, я попрошу дядюшку Лы присматривать за огородом. Здесь двое прокормятся. А не хватит, так ведь я скоро вернусь.

А как же она, Зан? Наверное, отец решил отправить ее к госпоже Лиеу или в какой другой дом. «Ну и пусть, – подумала Зан. – Много ли мне надо? Но вот горе – семья рассыпается. Отец оставляет детей одних. Дети разбредутся, расползутся меж чужих людей, как мышата». И Зан собралась было возражать, плакать, как вдруг отец опередил ее:

– А тебя я отдам замуж.

Зан растерялась. Она не знала, что и сказать. Отец продолжал:

– Рано или поздно, а этого не миновать. Что ж тянуть? Уже несколько раз приходили свататься. Я все откладывал из-за траура после смерти твоей матери, но они уж больно торопят. У них у самих дочка на выданье, народу мало. Не возьмут сейчас невестку в дом, то и некому будет хлопотать по хозяйству. Ко мне они пришли по-хорошему, не уважить неудобно. Вот я и поддался на уговоры.

Зан возмущенно отпарировала:

– Поддался! Чего же вы поддались? Сказали бы, что мы без матери, что малыши еще глупые, что, кроме меня, некому ни риса сварить, ни воды принести.

– Я так и говорил. И слушать не хотят.

– Слушать не хотят? Ну, а заставить не имеют права.

– Известное дело, не имеют. Они и не думают заставлять. Только пристают да уламывают. Клянусь тебе: мать жениха не раз в слезах умоляла меня: дескать, войдите в наше положение, вам тяжело, а мне вдвойне – муж умер, а сын у меня один. Как было отказывать?

И отец продолжал уже шепотом:

– Когда твоя мать померла, у нас не было ни копейки, и взять неоткуда, пришлось занять двадцать донгов в счет будущей свадьбы. Они дали деньги, а в конце прошлого года потребовали свадьбу. Я отложил. Но не станешь оттягивать без конца. Скажут, обманываю. В последний раз сговорились на январь месяц. Вот и январь уже. Как ни крути, а придется тебя выдавать. Конечно, малыши без присмотра останутся. Вот и решил я оставить их на людей, а самому попытать удачи в джунглях. Если устроюсь там, заберу их к себе. Твоей будущей свекрови я сказал: «Раз такое дело, то хоть сейчас». Она мне: «Как вы добры – и к сыну моему, и ко мне! Всю жизнь буду помнить я широту вашу. Все наши достатки на виду, обе семьи бедняцкие, и дети от того еще дружнее будут. Вы только скажите, что нам справить к свадьбе для дочки вашей, какое нужно угощение, а уж мы…» Ломал я голову, что просить для тебя, так и не решился. До нарядов ли? Одно платье с шароварами обойдется не меньше тридцати донгов. А много и не попросишь: где им взять? Залезут в долги, так потом вам же тяжелее будет. Пришлось совсем отказаться: вы, мол, сами смотрите, да только мне ничего от вас не надо. А она мне: «Свои люди, с полуслова понимаете. В такое злое время на десять домов хорошо, если в одном еще шьют к свадьбе, большинство же как были в простых штанах, с заплатами, так и женятся. Нашим семьям одинаково бедовать. Длинные брюки тюнг и платье зай для невесты – выброшенные деньги; больше одного дня не поносит, а других праздников много ли будет? С вашего разрешения, подарю я ей рабочую пару: рубаху и короткие брюки. А если на свадьбу надеть нечего, то я дам и свои брюки тюнг, и платье зай, чтобы она по молодости не очень горевала. А на следующий день будет уже ходить по-будничному. Платье зай спрячем. Когда в семье мать и дочь, одного платья зай вполне достаточно. Нужно матери выйти из дома, мать наденет. Собирается дочь куда, дочь надевает, мать дома посидит. Так что с одеждой решено. Что скажете насчет угощенья?» Здесь она хотела узнать, требую ли я вина, бетеля, денег и сколько будет гостей. Решил махнуть рукой. «Уважаемая хозяюшка, – успокаиваю ее, – недаром говорят: уж пир, то на весь мир, а если не до пира, то и не до мира. Говорите-ка вы день, приходите вдвоем с женихом, забирайте дочку, а в провожатые я дам обоих малышей. Вот и все. Кому какое дело до бедняцкой свадьбы? Что же до денег… не следовало бы мне просить у вас ни донга – те двадцать донгов, что взял у вас, как умерла жена, из головы у меня не идут – да есть горькая пословица: богатый продает собак, а бедный своих детей. Попрошу у вас несколько донгов, чтобы покрыть то, что я занял у других на похороны матери невесты. Это будет как бы взнос от Зан в исполнение дочерней обязанности, а я тут вроде ни при чем». Пришлось соврать, мне пока не до уплаты долгов, а деньги понадобятся, если в конце месяца идти в джунгли…

Зан снова переживала весь этот ночной разговор, бессмысленно царапая облезлой метлой утоптанную поверхность крошечного дворика. Да, именно сегодня будущая свекровь уведет ее из родного дома. Ночью, когда малыши уже заснули, Зан долго плакала и уже не помнила, как задремала. Видимо, ненадолго, потому что теперь все ее тело ломило от усталости.

Наконец Зан бросила метлу: на востоке вставало солнце. Сперва лучи пробуравливали вязкую завесу тумана и разрывали ее на мелкие куски, затем они уже хлынули потоком, и сразу стало совершенно светло. Зан пошла к пруду, долго умывалась. Вернулась в дом и увидела, что семья проснулась: малыши притиснулись к отцу, уцепившись за его штаны. Он сидел с припухшими глазами и клевал носом. Зан отвернулась, она поняла, что ночью он тоже плакал. Наклонилась и все шарила: «Где же эта метла?» – хотя знала, что оставила ее снаружи, а другой в доме нет.

Отец сказал:

– Ты бы сходила на базар, дочка.

– Чего еще?

– Купила бы немного свежего чаю, ареков. Люди придут, положено угощенье.

– Еще чего. Ишь, пустые разговоры.

– Отчего же пустые? Иначе никак нельзя.