Текст книги "Избранное"

Автор книги: Као Нам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

И она укоризненно причмокнула губами…

* * *

Внучка, увидев старуху, обрадовалась, засуетилась. Она смеялась и плакала, не зная, как быть. Но колючий взгляд госпожи Тху словно обдал ее сердце холодной водой. Девочка застеснялась и сникла. Она не смела больше обнять бабушку. Опустив голову, она спросила тихонько:

– Вы зачем пришли, бабушка?

– Да вот пришла просить госпожу, не накормит ли меня обедом. Уж больно я голодна!

Эти правдивейшие слова старуха произнесла шутливым голосом. Как говорится, в каждой шутке – половина правда. Но сейчас, пожалуй, тон не скрывал, а раскрывал смысл. Девчонка – на руках у нее был младенец – вывела старуху в боковую комнатку, подальше от чужих глаз…

– Бабушка, зачем вы пришли?

– Сказано ведь, пришла поесть, и все тут!

Девочка снова не поверила. Но больше об этом не спрашивала. Она просто глядела на бабушку…

– Как вы плохо выглядите, бабушка! Отчего вы так похудели?

– Все от голода, внученька. Не от чего больше.

– А вы теперь у кого живете?

– Да ни у кого не живу.

– Значит, снова ходите торговать?

– Откуда у меня деньги на торговлю? Да и будь я при деньгах, все одно – сил не осталось. Очень уж я ослабла.

– Что ж вы тогда едите?

– Все больше голодаю, есть-то ведь нечего!

Тут разговор их оборвал пронзительный голос хозяйки.

– Куда она подевалась с ребенком? – вопрошала госпожа Тху.

Это значило: она вот-вот позовет девочку. И та, опустив малыша на землю, сказала:

– Бабушка, подержите его, пожалуйста.

Потом она сняла безрукавку и достала маленькую сумочку. В сумке звякнули медяки. Она отсчитала два су и протянула старухе…

– Это вам, бабушка, купите себе коржей. А сейчас вам лучше уйти.

Снова послышался голос хозяйки. Теперь в нем звучал приказ:

– Эй, байстрючка, ты где?! Ну-ка, неси сюда малыша! Потом подметешь пол и собирай обедать.

– Да-да, слышу!

Она схватила ребенка на руки и убежала. Старуха, боявшаяся собак, поплелась следом. Хозяйка увидела их и пришла в ярость.

– Вы что, прилипли к ее заднице?! – завопила она на старуху. – Сядьте и сидите на месте, пока не позовут обедать. Вот горе на мою голову!

– Да-а…

Будто не слово вырвалось у старухи, а стон. Она вошла в дом и села на пол, притулившись в углу. Хозяйка взяла ребенка. А старухина внучка сбежала вниз по ступенькам. Вскоре послышался звон посуды…

– Ступайте-ка вниз, – сказала старухе хозяйка, – и поешьте.

Она вышла из комнаты с ребенком на руках. Старуха пошла за нею. Стучавшие где-то ткацкие станки умолкли. Молоденькие ткачихи – все дочери госпожи Тху, родные да приемные, – уселись на земляном полу, вокруг большого деревянного, подноса, и тотчас взялись за дело. Одна набирала рис в чашку, другая накладывала себе овощи, третья подливала рыбный соус. Старуха, не дожидаясь чьего-нибудь приглашения, сразу уселась рядом с внучкой, дрожащей рукой взяла палочки и давай ковыряться в стоявших на подносе блюдах. Преотвратное зрелище! Хозяйка едва не вырвала у нее палочки. Но сдержалась. Она лишь цокала языком и сердито косилась на гостью. Девочка, замечавшая все, от смущенья не поднимала глаз. Она очень сердилась на бабушку. Сказано было ей, чтобы шла домой, нет ведь – не послушалась.

Госпожа, не проронив ни словечка, взяла чашку с рисом и начала есть. На лице ее так и застыло неудовольствие. Тут все разом – и родные дочери, и приемные, и служанки – по этому знаку торопливо принялись за еду. Промедлишь хоть малость – хозяйка так отругает, до смерти не забудешь! А не то и швырнет чашку с рисом прямо в лицо. Старуха огляделась неспешно и тоже подняла чашку:

– Прошу вас, госпожа…

Но, едва она открыла рот, лицо у хозяйки перекосилось от злости.

– Ладно! – закричала она. – Ешьте себе! Нечего церемонии разводить!

Старуха заторопилась, начала есть. Но остальные ели очень уж быстро. Все молчали, склонясь над чашками. Только палочки мелькали: вверх-вниз. Дружно, без остановки. Старухины руки мельтешили над подносом; она никак не могла улучить мгновенье, чтоб обмакнуть овощи в соус. Пальцы ее дрожали, и она расплескала соус по подносу. Хозяйка снова нахмурилась и закричала:

– Налейте-ка соус в чашку и поставьте возле нее!

Одна из девушек тотчас исполнила приказанье. Теперь старухе стало полегче. Но не успела она доесть вторую чашку риса, как хозяйка бросила на пол свою чашку и палочки. Через какой-то краткий миг все закончили трапезу. Они сделали это разом. Могло показаться, что «матушка» подала им какой-то особый знак. На самом деле – так уж было заведено – каждая съедала по три чашки риса. Но ели они наскоро, чтоб успеть еще поработать. А старуха жила в бедной семье – как бог на душу положит; откуда ей было знать, что в домах, где полно рису и денег, ограничивают себя в еде. Она догадывалась, что богачи привередливы в пище. Голодному что ни дай – все сойдет, а на сытого не угодишь. С голодухи, известное дело, никак не наешься. Ну, а тому, кто всегда ест досыта, ни к чему набивать брюхо. Вот старуха ела и ела. Решила наесться до отвала. Коль уж ешь на глазах у всех, все одно скажут: отобедала, мол, в свое удовольствие. Зачем же зря упускать случай? И она снова ела и ела. Байстрючка чуть со стыда не пропала; вытянула шею и, тараща глаза, как цыпленок, глотающий лягушат, отправила в рот остатки риса. Потом опустила чашку с палочками.

– Съешь еще, милая, – сказала старуха внучке. – В котле ведь остался рис. Дай-ка чашку, я тебе положу.

Девочка не успела ответить, а хозяйка давай разоряться вовсю:

– Оставьте ее! Она больше есть не будет! А вы ешьте сколько влезет!

Так, значит. Лишь теперь старуха смекнула, в чем дело. Все, оказывается, давно уже встали со своих мест. Она одна сидела за подносом и ела, да еще госпожа Тху восседала рядом и злобно пялила на нее глаза. А старуха никак не могла утолить голод. Да и жалко оставлять рис в котле. Что за прок ходить по гостям, если не наедаться от живота. И она ела, как ни в чем не бывало. Когда она решила, что вроде сыта, рис в котле кончился. Лишь самая малость прикипела ко дну и по краям. Ей и того было жаль. Она потянула котел к себе, прижала его к груди и, глянув внутрь, сказала внучке:

– Там еще рис остался; жалко, засохнет ведь. Соскребу-ка я тебе последки. Доешь, чтоб добро не пропадало, ладно?

– Да оставьте вы ее в покое! – тотчас, еле сдерживаясь, перебила старуху хозяйка. – Хотите доесть – доедайте, а к ней приставать нечего. Она больше есть не будет. Зачем нажираться, пока брюхо не лопнет?

Что ж, старуха и сама доест. Она со скрежетом выскребла котел. Взяла соус. Полила им поскребки. До чего ж хорошо! Вот она и сыта. Она поняла вдруг, что, пожалуй, объелась. Живот у нее вздулся. Она чуть распустила пояс, чтоб перевести дух. Потом откинулась назад и оперлась спиной о стену – все вроде полегче. Ее прошиб пот. Потом навалилась усталость. Внутри у нее гудело и урчало. Ей бы сейчас завалиться на боковую, да боязно – люди засмеют; и она крепилась через силу. О горе! Нет хуже старости с хворью. Голодному худо, и сытому худо. Не поешь – того и гляди, преставишься. А поешь – маешься пуще, чем с голодухи. Вот горе-то!..

* * *

Лишь к вечеру она добралась до дома. «Вернусь-ка попозже, по холодку», – говорила она себе. На самом деле она просто отяжелела – еле сдвинулась с места. Вдобавок она выпила слишком много воды. Но жажда, сколько б она ни пила, все не проходила. Живот и вовсе раздуло. Ночью старуха долго ворочалась – никак не могла уснуть. Она гладила свой живот, давила его и мяла. В нем что-то булькало и бурлило, как в кипящем котле. Он напрягся и затвердел. Старуха еле дышала. К полуночи она ощутила слабую боль. Со временем боль стала яснее и злее. Вскоре старуху совсем скрутило. Началась рвота. Потом ее пронесло. О горе! Вон как обернулось-то угощенье. У нее потемнело в глазах.

С той ночи ее слабило и проносило без удержу. Все нутро сводило от боли. Она не могла проглотить и крошки. Так продолжалось полмесяца. Потом она померла. Госпожа Тху, узнав эту новость, объявила: «Старая умерла от обжорства». И самую смерть старухи обернула полезным уроком для всех своих дочек – родных и приемных.

– Вот видите, – поучала она. – Человеку, сколько б ни голодал он, смерть не грозит, а объелся один лишь раз – и умер. Остерегайтесь, не лопайте рис целыми мисками!..

1943

Перевод М. Ткачева.

ПРЕЗЕНТ

Грабитель, ежели он намерен совершить налет, непременно все заранее разнюхает. Вот и Хану предстоит совершить нечто похожее. И посему сперва нужно как следует разведать обстановку.

Пожалуй, для начала стоит взять велосипед и пройтись с ним у ворот диня. Здесь собираются все именитые люди деревни. Циновки их расстелены прямо на земле, в одном из углов двора. Так, значит, отец Тэ уже здесь, а вон и свекор ее, да и брат мужа тут же. Ладно, хватит на них глаза пялить. Хан сделал вид, что рассматривает бумажные лодки, слонов, коней, которые были выставлены на обозрение в центре, а потом, все так же ведя велосипед за руль, неторопливо двинулся за околицу.

Там запускают воздушных змеев, и потому туда уже собрались все местные парни. Одни держат самих змеев, другие – бечеву, третьи – катушки с бечевой. Здесь все носятся как угорелые. На бегу разлетаются полы одежды, полощутся длинные или куцые штанины, трепещут развязавшиеся, сбившиеся набок головные повязки, то тут, то там мелькают и вовсе простоволосые головы, и везде – раскрасневшиеся, мокрые от струящегося пота лица. Вся эта толпа безостановочно бегает, суетится, размахивает руками, давит чужие ноги в погоне за змеем, дерет горло до хрипоты, орет, бранится, гомонит, точно носильщики на прорвавшейся дамбе. Зрители выглядят более пристойно. У них и одежда, и головные уборы в порядке; с зонтиками и веерами в руках они сидят в тени бамбуковых зарослей, посматривают вверх, на небо, и переговариваются между собой.

Небо прозрачно, жара обжигающа. От слепящего зноя приходится защищать глаза веером или просто рукой. Бумажные змеи, чисто белые или же с широкой красной полосой посредине, летают высоко в небе, и, чтобы разглядеть их, нужно изрядно напрячь зрение. Змеи недвижно парят, подобна листу на озерной глади в тихую погоду, или порхают, легонько покачиваясь, или же по-озорному рыскают из стороны в сторону, а то пикируют резко вниз. Вот этим приза, конечно, не видать. Их хозяева, заядлые участники состязаний, оскорбленные несправедливой раздачей призов в прошлом году, нынче норовят зацепить бечевой чужого змея и запутать его. И когда у какого-то змея обрывается бечева, соперники с бранью бросаются в драку, орут и гоняются друг за дружкой, точно кликнули клич: «Держи вора!..»

Откуда только берутся столь безжалостные к своему собственному здоровью типы, подумалось Хану. И конкуренты, и болельщики в его глазах одинаково выглядели глупцами, не лучше морских черепах. Первые суетятся так, будто приз – кстати, вовсе не окупающий затрат на змея и бечеву – должен быть именно у них, и ни у кого более. Вторые, сморщившись, как мартышки, подставляют солнцу свои физиономии только для того, чтобы поглазеть на воздушных змеев, которые уж никак не могут быть в диковинку. К чему все это? В такую духотищу он предпочел бы поваляться дома, в прохладе. За какие грехи столько мучений? Нет, он согласился на такое испытание только ради Тэ.

* * *

Прежде Тэ была возлюбленной Хана. Прошлым летом Хан проводил каникулы дома, и вот Тэ как-то раз зашла к ним за листьями тутовника. Тэ всегда покупала листья тутовника у них, так что тут ничего удивительного не было. Ничего удивительного не было и в том, что в доме у них как раз в это время никого не оказалось. Все ушли, кто на рынок, кто в поле, только Хан валялся, задрав ноги и почитывая книжицу, один из тех романов, кои наперебой рассусоливают о любви городского парня и деревенской девушки. Героини таких романов всякий раз оказываются столь прекрасны, нежны и чисты, что Хан не на шутку размечтался о подобной красотке… Потому-то, выйдя во двор, чтобы отогнать лаявшую на Тэ собаку, он просто впился в девушку взглядом. И надо же было гостье оказаться такой прехорошенькой! Тэ глядела на него томно, точно голубка, и улыбалась свежим ротиком, при этом щечки ее мило алели. Она застенчиво поздоровалась с Ханом, и девичья робость вызвала у него умиление. Он почувствовал, будто все в нем перевернулось. «Вот и твоя книга романа начинается», – сказал он себе. Ему захотелось произнести что-нибудь необыкновенно цветистое, но все разом вылетело из головы, и он с трудом выдавил приветствие. И оттого вышло, будто Тэ первой завела беседу:

– Простите, госпожа Кыу дома?

– Да, да!.. Мама дома. Проходите, пожалуйста…

Он выпалил это довольно складно, первое замешательство прошло. А уж стоит неповоротливому нашему языку разразиться какой-нибудь мало-мальски связной фразой, как он тут же обретает удивительную гибкость. Хан мигом сообразил, что он, сын уважаемых людей, учится в городе, одет с иголочки, носит европейские башмаки, а его напомаженная голова начинена великими познаниями… Одним словом, у него есть все, что может сделать его предметом мечтаний местных девиц, и посему нечего так робеть. К нему сразу вернулось все его красноречие, может быть, чуть излишнее, чем приличествовало бы для подобного случая, а потому слегка смахивающее на речи во хмелю.

– Прошу вас, входите. Я прогоню собаку… Пожалуйста, идите вперед, а то как бы она вас не покусала.

– Извините за беспокойство…

– Что вы, что вы…

Тэ, чуть приподняв край одежды, двинулась первой. Хан с улыбкой наблюдал этот милый жест. Во дворике перед домом Тэ остановилась и вежливо кашлянула: штора на двери оставалась плотно опущенной, и девушка так хотела предупредить хозяйку. Хан понял и, притворившись, позвал:

– Мама, у нас гости!

Никакой мамы, конечно, не было, и ответа не последовало.

– Верно, она на пруд вышла, – поспешил сказать Хан, – заходите, посидите, пожалуйста, минуточку, пока я за ней сбегаю.

– Нет, нет, – остановила его Тэ. – Не стану вас утруждать… Я пойду соберу листья тутовника, а когда она вернется, мы с ней обо всем договоримся…

– Хорошо, как хотите. Значит, вы покупаете у нас тутовый лист? – обрадовался Хан.

– Да…

– Тогда идите прямо в сад, я сейчас прогоню собаку.

– Ах… нет, не надо. Раз я уже в доме, собака не тронет.

– Я пойду с вами, на всякий случай. Собака у нас злая, не ровен час исподтишка укусит.

– Вот как! Простите, а где ваша сестра?

Хан понял: Тэ намекает, что лучше его младшей сестре заняться собакой, и поспешил ответить:

– Сестренка в поле…

– Ах, вот почему ее не слышно!

– Да, если она дома, такой стрекот стоит! Я все время ее за это ругаю; нельзя быть такой болтушкой. Но она никого не слушается!

Они были уже возле тутовых посадок. Тэ опустила свою корзинку на землю и, оглядевшись, произнесла:

– Собаки нет, так что возвращайтесь домой, тут ведь жарко.

– Не беспокойтесь. Я постою, посмотрю, как вы обрываете листья. Поучите меня немного?

– Что вы! Я плохо обрываю, у меня никакой сноровки. И потом, чему тут учиться? Собирать любой может, что тут особенного?

– Нет, не скажите! Конечно, если просто обрывать листья, так кто их не оборвет? Однако на умелого сборщика просто загляденье посмотреть. А у вас, я вижу, это удивительно красиво получается!

Тэ щурилась и смеялась, прикрывая рот ладошкой и зажатыми в ней сорванными листьями тутовника. Щеки ее еще сильнее заалели, и в голосе появилось чуть побольше тепла:

– Ах, ну что вы!

– Нет, в самом деле! – весело настаивал он. – У вас все движения такие изящные. Вот любуюсь на вас и чувствую, как мне самому хочется стать тутовником, чтобы…

Хан запнулся, увидев, каким строгим сразу же сделалось лицо Тэ. Она притворилась, что ничего не слышала, и перевела разговор:

– Уже запустили тутовник, всего несколько лишних дней, а он чересчур густой стал.

Хан промолчал. Вид у него был смущенный. Наверное, Тэ заметила это и пожалела его, потому что она снова затеяла разговор:

– Что же вы не поможете мне, так быстрее будет. Одной и к обеду не управиться!

– Ох, простите! Конечно, помогу! – бурно обрадовался Хан. – Только вы не подумайте, что я…

– Я заплачу вам за труд!

– Нет, нет, никакой платы! Только уговор: давайте не будем на «вы». Мы ведь ровесники. Вам сколько лет?

– Простите…

– Нет, не «простите»…

Тэ, прикрывая рукавом смеющийся рот, кокетливо спросила:

– Так как же мне к вам обращаться?

– На «ты»… – проронил он и, чтобы избавиться от смущения, даже попробовал рассмеяться.

Тэ покраснела, однако тоже улыбнулась и перечить не стала. Он понял, что рыбка клюнула, и решил попытаться быть смелее:

– Скажи, сколько тебе лет?

– Сколько ты дашь?

– Восемнадцать?

– А вот и нет! Семнадцать!

– Как хорошо! Мне восемнадцать! Прямо как в пословице: парню пристало постарше быть. – И засмеялся.

– Вот еще! – Тэ сделала было вид, что разгневалась, но тут же сама разразилась смехом.

Так, слово за слово, их беседа зашла настолько далеко, что отпала необходимость в каких-то намеках. Завершилась она тем, что Тэ сказала:

– Об этом нужно моих родителей просить… А я не знаю, что и сказать…

Что означало: мою склонность ты и так завоевал. Не настолько он был дурак, чтобы не понять. И если бы он заикнулся матери, чтобы сосватали для него Тэ, то, скорее всего, они стали бы мужем и женой. Однако он постеснялся это сделать. Кстати, он не мог припомнить ни одного романа, где развязка выглядела бы столь банальной. К чему думать о браке: Хан мечтал только о любви. А чем их любовь была не хороша? Итак, он не стал просить мать взять ему в жены Тэ. Он попросил у нее только денег – на медную трубку, из каких стреляют по пернатым. Потом он наделал из глины маленьких пулек, высушил их, обжег, набил ими полные карманы и целыми днями стал пропадать на охоте. Чаще всего он караулил птичек за пагодой. Никто ничего и заподозрить не мог, благо птиц там было видимо-невидимо. А между тем рядом с пагодой были и заросли тутовника, притом очень хорошие, и каждые четыре-пять дней Тэ отправлялась туда на сбор листа. Раз за разом в этой книге романа прибавлялись все новые и новые страницы. И вот когда летние месяцы подошли к концу, Хан презентовал Тэ на память белый шелковый надушенный платочек с сиреневой каемочкой и вышивкой – сидящая на цветочке бабочка, а рядом сплетенные вензелем инициалы – «Х» и «Т». Платочек Хан заказал в городе, потом сам надушил его, завернул в глянцевую бумагу и преподнес Тэ…

У нас в деревнях есть такое поверье: стоит парню и девушке дать друг другу слово, как у них сразу все разладится. Верно ли это? Судите сами. В феврале Хан получил известие о том, что его возлюбленная вышла замуж. Ее отдали за отпрыска некоего Зиа, сподобившегося пройти только первый тур на конкурсных экзаменах[27]27
  Ранее во Вьетнаме существовала система конкурсных экзаменов, разбитых на отдельные туры, сдача которых обеспечивала определенную чиновничью должность.


[Закрыть]. Дом Зиа считался чуть ли не нищим. Сыну его сравнялось пятнадцать, однако по виду больше тринадцати и дать нельзя было, такой был заморыш. Личико сморщенное, не поймешь, то ли мышонок, то ли еще какой звереныш. Одним словом, ни рожи, ни кожи. И взял себе в жены такую красотку, как Тэ. У нас говорят про урода, женившегося на красавице: сыч на ветке цветущей сливы. Хан был вне себя от бешенства. Тэ винить было нечего, Хан понимал, что ее принудили к браку родители. И конечно же, спустя некоторое время до него дошли слухи о том, что Тэ бросила мужа и бежала из дому. Ее поймали, и родной отец, за волосы прикрутив к пальме, зверски избил ее кнутом, потом велел обрить наголо и обмазать известью, да еще пригрозил, что проволочет с позором под треск колотушек по селу, ежели она станет упорствовать и отказываться вернуться к мужу. Куда тут денешься! Хан с ужасом представлял, сколько слез пролила Тэ, и молил случая на несколько дней заглянуть домой – уговорить мать внести за Тэ выкуп. Однако мать, выслушав, воззрилась на него в неподдельном испуге: неужто девки в селе перевелись, что приспичило мужнюю жену отбивать?! Хан умолял, настаивал, угрожал, наконец, выкрасть Тэ. Мать не заставила себя ждать с ответом – мигом женила его на другой.

Снадобье это могло бы оказаться целебным, будь жена Хана красивой и ласковой. Женщине не стоит больших усилий вытеснить из памяти мужа соперницу. Однако, на беду, жена Хана оказалась большеротой и потливой. Хана раздирали досада и ярость. Даже говорить ни с кем не хотелось. Он молча собрался и уехал в город, казалось, что со случившимся он примирился. Однако тогда уже он был полностью поглощен обдумыванием некоего весьма дерзкого плана…

* * *

Хан наконец увидел мужа Тэ. Вон он, стоит там, этот недоросток, крысеныш. Пялится, задрав стою жалкую физиономию и хохоча во все горло, на то, как продавец тянучек забавными припевками зазывает покупателей. Хан смотрел на него взглядом, полным презрения. Черт побери! Кого-кого, а уж такого сопляка он запросто одним пинком на тот свет отправит. Снова взявшись за велосипед, Хан вышел на дорогу и свернул к высокому баньяну. Прислонив велосипед к дереву, он постоял немного, размышляя о чем-то и обмахиваясь полой белого аозай[28]28
  Аозай – вид национальной одежды, напоминает длинный халат с застежкой на боку и стоячим воротником.


[Закрыть]. Могло показаться, что он просто прячется здесь в тени. Однако это было не так. Хан наблюдал за девушками и женщинами, собравшимися сюда с намерением полакомиться разными яствами.

Их было довольно много. Оплывшие, бесформенные матери семейств со своими чадами, чьи головенки, только что наголо обритые и лоснящиеся, очень напоминали плод быоя. Тучные старухи, напялившие на себя одну поверх другой множество разных одежек. Грациозные и тоненькие молодые девушки. Все они стояли небольшими группами, человека по три-четыре, и увлеченно болтали о чем-то или же, присев перед лавчонками, с наслаждением уплетали вермишелевую похлебку и пирожки баньдук. Что это было за зрелище! Становилось просто страшно, с таким аппетитом, упоением, даже жадностью они все поглощали, алчно уставившись в свою пиалу, на свой кусок, бросая быстрые взгляды то на соседок, то на порции, разложенные перед торговками… Казалось, они прикидывали на глазок: своим я, пожалуй, не наемся, вон соседке повезло больше, если б не деньги, взяла бы себе вон тот и вон тот кусочек, да и вон еще тот тоже, пожалуй, бы съела. Горка пирожков баньдук таяла на глазах. Тогда они начинали есть помедленнее, смакуя каждый кусочек. Лишь когда от всего оставались одни только пустые зеленые листья, в которые заворачивали пирожки, они с большим сожалением опускали палочки для еды, но тут же тянулись налить пополнее в пиалу похлебки с крабами, съедали и это и только после всего, опершись руками на колени, отдуваясь, тяжело поднимались с земли, предварительно еще раз бросив тоскующий взгляд на круглые крышки корзин, на которых раньше лежали пирожки…

Хан простоял так, наблюдая, как они едят, чуть ли не несколько часов, совсем позабыв о цели, что привела его сюда. Но ведь не затем же в самом деле появился он здесь, чтобы глазеть, как они объедаются. Нет, он пришел с намерением разыскать Тэ, отвести ее куда-нибудь в сторону, туда, где народу поменьше, высказать ей все, на что решился. И если Тэ еще любит его, если у нее осталось еще мужество, он уведет ее за собой. Они сами построят свою жизнь, а там будь что будет! Эту мысль Хан вынашивал целых три месяца, после чего и преисполнился отваги. Лица, которые он только что наблюдал в дине – неприступное его собственного отца и ненавистное отца Тэ, – только прибавили ему решимости. А об омерзительной физиономии мужа Тэ и говорить нечего. Он-то воображал, что его волю ничто не в состоянии поколебать. Но сейчас…

Господи! Ведь если б Тэ была здесь, она наверняка вот так же попросила бы торговку дать ей на три су пирожков баньдук и на су похлебки. Точно таким жестом поднесла бы она пиалу ко рту и, причмокивая, похлюпывая, принялась бы за еду. И ее губы, полные, свежие, кораллового цвета, стали бы такими же мокрыми, как у остальных, и похлебка точно так же стекала бы ей на хорошенький точеный подбородок, оставляя на нем жирные потеки и кусочки пищи, и она вот так же рукавом вытирала бы его… О господи! Где она, та красота, что привиделась Хану? Он вдруг почувствовал такую невероятную слабость во всем теле, что вынужден был присесть у баньяна прямо на землю. Его охватила тоска. Он не в состоянии был понять, что с ним творится. Такого смятения чувств он еще не переживал. Постепенно в этом хаосе как будто начало нечто вырисовываться. Многочисленные мечты развеялись, как дым. Остался один конфуз и капелька стыда, но любви – любви уж точно не оставалось никакой. Недолговечность – вот что губит пылкое юное чувство! Только человек решил жизни не пожалеть ради любимой, и на тебе – выясняется, что это лишено всякого смысла.

Хан устало поднялся.

Внимание его вдруг привлекли девушки, стоявшие неподалеку, – в разговоре они упомянули имя Тэ. Он глянул на них повнимательнее. Одна из девушек разворачивала белый платочек, остальные, разглядывая его, болтали:

– Тэ наверняка его где-то нашла. С чего это ее муженьку пришло бы в голову такую вещь покупать?

– Конечно!

– Сколько ты отдала?

– Два хао.

– Всего? Дешево.

– Конечно, дешево. Только я бы на него ни за что не польстилась. На что мне вышитый?..

– Может, ты и права… Ну а я вот сразу его схватила, ведь почти даром! Ну и что, чем я рискую? Луен запросто на него соблазнится, продам ей, пусть пофорсит. И три хао запрошу – все дешево покажется. Мне целое хао останется, куплю пирожков баньдук!

Куплю пирожков баньдук!.. Опять эти пирожки!.. Господи! Значит, этих прелестных, нежных, наивных созданий больше всего заботит еда. Им не часто удается всласть поесть, и в пище они нуждаются, по-видимому, больше, чем в любви. Не для того ли продала Тэ его подарок, чтобы поесть пирожков баньдук?

Щеки Хана залились краской, он понял, насколько оказался смешон! Нет, он не станет помнить зла и не будет казнить ее своим презреньем. Отныне он начнет жить с открытыми глазами…

Каким безумием было мечтать увести ее! Какое это мальчишество: думать, что можно быть сытым одной любовью!..

Ах, милые, дорогие девушки, надо, оказывается, заботиться и о вашем пропитанье! Спасибо вам, вы научили Хана уму-разуму!.. Теперь он наконец будет знать: прежде чем запечатлеть поцелуй на цветущих губках возлюбленной, накорми ее.

Может, такая мысль покажется не столь поэтичной, но что поделаешь – жизнь не щадит наших увлечений, в которых чересчур много поэзии…

1943

Перевод И. Зимониной.