Текст книги "Избранное"
Автор книги: Као Нам
Жанры:
Классическая проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
ПАРА СВИНЫХ НОЖЕК
Даже имя его звучало странно. Что стоило назвать человека Кео, Кот или Ха или, на худой конец, Донг. Все было бы лучше. Так нет, его нарекли Чать Ван Доань. Не имя, а пушечный залп. Громыхает прямо в ухо.
И физиономия у него была преотвратная, вся какая-то перекошенная. Скулы торчали угрожающе. А щеки словно нарочно ввалились, выпячивая скулы. Нос, сдавленный у переносицы, брал свое, расплющиваясь книзу, чтобы усесться на изрядном черном полумесяце – ни дать ни взять буйволовы рога. Но это были усы. Они то шевелились и подрагивали, то застывали неподвижно. Зубы росли вкривь и вкось, раздвигая губы, будто собравшись вцепиться в первого встречного, точь-в-точь как у собак, скалящихся друг на друга. Все это еще бы можно было ему простить. Кто знает, не виновата ли здесь повивальная бабка? Хуже, что и глаза его – а в них отражена душа человека – тоже внушали отвращение. Узкие, маленькие, они бегали по сторонам, подмаргивая и поблескивая, словно насмехаясь над всеми и презирая всех и вся. То уставятся на вас нагло, то косятся с ехидцей. Они взирали на мир с гордостью и самодовольством, словно очи славного мужа, чье единое слово может сдуть человека прочь, как пушинку. И глядеть-то на них было тошно!
Даже волосы Чать Ван Доань стриг не как все люди. По особенной моде. Сам он свою прическу называл «спереди прогресс, сзади бонза». Со лба несколько длинных прядей зачесывались кверху. А выскобленный бритвой затылок напоминал здоровенный грейпфрут. «Для чистоты», – пояснял он, щелкая языком. Это – будучи в хорошем настроении. В дурном настроении он ничего подобного не говорил. Да и вообще он не любил говорить о себе. Пусть, мол, толкуют о нем что угодно; он все одно поступит по-своему. Зачем еще объяснять да оправдываться?
И ел, и одевался он на свой лад. Ну, о еде распространяться нечего. У себя в дому всяк ест и пьет, как ему нравится. Сосед – по-одному, я – по-другому. У каждого свой уголок, где ему хорошо и вольготно, это хоть немного облегчает нам жизнь. Запри за собой дверь и выделывай что угодно, тут уж тебе на всех начхать. Зато на улице всякой свободе конец. Изволь приодеться да вести себя поприличней. И все это – ради посторонних глаз. Именно ради них; и хотелось бы мне отыскать человека, который не жаждет им угодить хоть самую малость. Ну, а если кто желает ублажить их в полную меру, это, скажу я вам прямо, только к лучшему. Но Чать Ван Доань был не таков. Едва речь заходила о его манере одеваться, люди вспоминали зиму. Когда же, как не зимой, иные люди напяливают на себя что ни попало – не красоты ради, а чтобы согреться. Так и Доань: всю зиму напролет расхаживал он в пардесю[16]16
Пардесю (от фр. «pardessus») – верхнее платье, пальто.
[Закрыть], буром, как собачья шкура. Он приобрел это свое одеянье, еще когда был солдатом в Европе, и отдал за него в то время тридцать семь франков. Сукно – первый сорт! С тех пор, почитай, миновало годков тридцать – не меньше. Подкладка давно изодралась. А верх хоть бы что. И грело пардесю жарче десятка стеганых телогреек. Он не снимал пальто ни днем, ни ночью; в нем ел и спал, прогуливался и занимался делами. Жаль, осталось оно без единой пуговицы. Но он пришил к каждой поле по здоровенному куску толстого крученого шнура. Шнуры эти походили на весла. И, шагая по полю за плугом, он стягивал их узлом на спине. Прочно и на вид прилично, не хуже шитого пояса. На прогулке же или по дороге в динь[17]17
Динь – общинный дом.
[Закрыть] он развязывал шнуры, и они болтались под длинными полами. А он знай вышагивал с невозмутимейшим видом. Кто бы посмел в такой миг утверждать, будто в этом пардесю пашут землю?! А если и окажут, что с того?
* * *
По словам деревенских старичков и стариц, Чать Ван Доань был сыном одного полоумного старика. Тот промышлял рыбною ловлей. Заработает донг-другой и тотчас пропьет. Все потому, что не было у него жены; вернее, была, да померла. Вот только оставила ему сына. Сынок весь пошел в отца: подрос и стал рыбаком да горьким пьяницей. Жили они оба в шалаше у реки. Люди что ни вечер, проходя мимо, слышали, как они хохочут, словно одержимые. Небось упились вконец. А человек во хмелю забывает все тяготы и заботы. Короче, считает себя счастливцем.
Но однажды студеной зимней ночью старик неведомо как свалился в реку и утонул. Течение здесь быстрое. И тело его унесла вода. С тех пор в маленьком шалаше у реки не слышно было безумного смеха. Сын вскоре затосковал.
Он бросил свою деревню и пошел бродить по свету. Обошел всю Южную землю[18]18
Южная земля – старинное название Вьетнама.
[Закрыть].
Ему нипочем были лесные чащи и горные выси. Он побывал и в Лаосе, и в Камбодже. Забредал даже в Сиам. Но страны эти близко – рукой подать. А ему хотелось отправиться далеко-далеко. И вот он в один прекрасный день записался в солдаты, чтобы поехать в Европу. Было это в году миль неф сант каторз[19]19
Тысяча девятьсот четырнадцатый (фр.).
[Закрыть].
Потом война кончилась, его посадили на пароход и отправили восвояси. Он остался цел и невредим. Ни бомбы, ни пули его не задели. Как-то приятель его, в прошлом премудрый конфуцианец, рассказал ему об одном знаменитом воине Танской империи. Удалец этот десятки раз был на грани смерти, но смерть его не брала. Чать Ван Доань слушал и похохатывал: уж больно похож был он сам на этого молодца. Выходит, и ему смерть нипочем. Тут он уверовал в свою судьбу. А человеку со счастливой судьбой на все наплевать. Ему ни в ком нужды нет.
В деревню свою он воротился женатым, с большими деньгами (по тем временам и сто донгов серебром считались крупною суммой) и великой амбицией. Он раскошелился, велел забить быка и свинью и выставил угощение всей деревне. Люди собрались, попировали и стали с тех пор величать его господином. Это его-то, безродного, чей отец-рыболов сдуру утоп в реке, его, что, бросив свою деревню, ошивался бог знает где на чужбине, возвели прямиком в старейшины! Да кто же такое вынесет? А он сразу сел отцам деревни на шею, им теперь и головы не поднять. Ну, да все это одни словеса. Разве что им и впрямь пришлось потесниться, чтоб отвести ему место на устланном циновкою почетном возвышении в дине. Потесниться ради этакого проходимца, который даже родителя своего не схоронил как положено! Позор, да и только! Каково почтеннейшим старостам с этим смириться? И они порешили между собой ни в чем не давать ему воли, а буде откроет рот, пусть подавится собственным языком. Настрадался он с ними немало. Завидят его на крыльце диня – и ну изводить придирками да насмешками. Начнут, бывало, с головы – она, мол, вся у него в космах, как у утопленника (это намек на позорную смерть родителя), а кончают пардесю, дырявым и драным, как старая верша (здесь намекалось на рыбацкую снасть). Не забывали они ни кривых зубов его, ни растительности на лице, ни самого лица, задранного к небесам. Но Доаню, спесивому и упрямому, все было нипочем. Он знай себе ухмылялся да посмеивался. И не удостаивал взглядом ни самих старост, ни шелковых их одеяний, пропахших кислятиной. Но зато он вникал все глубже в темные их делишки. И вот в один прекрасный день он заставил четырех почтенных старейшин держать ответ в уезде за присвоение общинных наделов. В другой раз он притянул еще кого-то из них за растрату общественных денег. Потом он вывел на чистую воду… Затем… И снова… Раз пять или шесть терпели они убытки и поношенье. Оно и понятно: злодейства их не сосчитать, как листья в лесу. И пусть все прочие были слепы, он-то слеп не был. Доань раскрывал преступленья старейшин одно за другим, решив во что бы то ни стало изобличить их до конца. Старост обуял страх. Пришлось им примириться с Доанем. Они собрались уж совсем заткнуть ему рот лакомыми кусками. Только он на наживку не клюнул, знал: заглотишь приманку, да и угодишь к дьяволу в петлю. Впрочем, он согласился не затевать больше тяжб. Едва отцы деревни начали трепетать перед ним, он проникся презрением к ним. И глядел на них как на забаву для детворы. Разве что высмеет их с пьяных глаз…
* * *
В прошлом году справляли деревенский праздник. В последний день его закололи свинью, и решено было, совершив жертвоприношенья, задать пир на весь мир. Слова «на весь мир» здесь означали «для старост». Потому как, если простому люду охота попировать, для него вокруг диня понаставлены лавчонки да пивные.
Всю церемонию жертвоприношенья господин Доань проспал дома. Он не был сведущ в этих делах, да и не желал менять свое пардесю на широченный торжественный халат с длинными рукавами. Отцы деревни охотно ему это прощали. Зачем, мол, ему затруднять себя: они на него и не рассчитывали, пусть себе отдыхает в доме. Им же, старостам, легче!
Но он не усидел дома. Едва завершилось жертвоприношенье, все узрели Доаня: сунув руки в карманы бурого пардесю и задрав голову к небесам, он шагал в сторону диня. И издалека-то на него смотреть было тошно! Но разве прогонишь его назад? Отцы деревни сладко заулыбались, приветствуя и приглашая его:
– О-о, господин Доань!.. Милости просим… А мы уж совсем заждались… Сюда, сюда пожалуйте. Будьте подателем наград…
Но он замахал руками, не вынимая их из карманов. Полы захлопали, разошлись раз… другой, выставив на обозренье веслоподобные шнуры. Это означало отказ.
– Что вы, что вы, почтеннейшие! Не беспокойтесь из-за меня. Развлекайтесь. Мне, солдату, привычней пройтись прогуляться, чем восседать в раздумьях.
Он подмигнул им несколько раз кряду.
– Да уж знаю я вас! – с понимающим видом молвил один из старост. – С виду вы пожилой, а сердцем молоды. Решили небось на девиц глянуть.
– Ваша правда!
Но господин Доань не пошел глядеть на девиц. Он постоял тут, постоял там. Потом приблизился к двум кухарям, раскладывавшим угощенье, и уставился на блюда. Поглядел и давай помогать им делить порции. Где возьмет лишний кусок, куда доложит, одну долю уравняет с другой. А старосты, видя такую его простоту, посмеивались втихомолку. Что взять с невежды? Делить яства – дело кухарей. Ему ли в это встревать? Зря только руки марает.
Вскоре все увидали, как он громогласно толкует о чем-то под баньяном. Минуту-другую спустя он уже хохотал с ордой деревенской детворы, глядя куда-то в ржавый бинокль. Кухари в положенный срок подали угощенье. И старосты послали кого-то чином пониже за господином Доанем. Тут лишь он устремил свои стопы, точнее – громыхающие туфли к диню. А там заварилась суматоха. Отцы деревни допрашивали кухарей, куда подевались две свиные ножки. Ведь их должно быть четыре. Какую свинью ни возьми… Четыре ножки – четырем виднейшим мужам. Таков обычай деревни издревле и доныне. И пусть ни один из четырех не сохранил зубов, чтоб управиться со свиной ножкой, отказываться от нее никто не желал. Легко ли – единственный кусок на всю деревню!.. И ничего не придумаешь!.. Если осталось две ножки, кто удостоится чести, кто – нет? Все это кричали они кухарям. Те побелели. Потом стали честить друг друга. Каждый валил вину на другого: тот, мол, недоглядел. Ну, да старостам кто ни виновен – все едино! Недоглядели – пусть выставляют честной компании бетель и выпивку!.. Лишь господин Доань не промолвил им слова. И знай себе ухмылялся: уж он-то где только не побывал, навидался вещей похлестче этих свиных ножек. Они и слова-то доброго не стоят. Эко диво, с чего было шум поднимать?!
* * *
Старосты покончили с выпивкой, кухари убрали посуду. Снова певцы завели песни. И господин Доань теперь уж уселся раздавать награды.
– Старайтесь-ка, да получше, – сказал он музыканту, – иначе дело не выгорит. А уж кто мне угодит, за наградой не постою.
– О да, ваша милость! – ответила за того певица.
Потом обе певицы, уверовав в щедрость господина Доаня, стали: одна по правую от него руку, другая – по левую… Песня закончилась, музыкант опустил свой дан, певицы уронили на бедра руки, державшие фать[20]20
Фать – старинный музыкальный ударный инструмент.
[Закрыть]. Господин Доань встал, погрузил руки в карманы пардесю, бурого, как собачья шкура, и объявил:
– Уж если я что обещал, непременно исполню. Жаль только, деньги все вышли. Жалую вам дары, они, пожалуй, подороже денег…
Тут он извлек из кармана руку со свиной ножкой и дал ее музыканту. Затем вынул другую руку – опять со свиной ножкой, и отдал ее певице. Покончив с этим, он обернулся и сказал:
– Привет вам, почтеннейшие! Вы уж позвольте мне, невеже…
И повлек свои стучащие туфли сквозь толпу простого люда, который приветствовал его взрывами хохота, громыхавшего, точно телега на ухабах.
1942
Перевод М. Ткачева.
СЛЕЗЫ
Человек представляется злым
Лишь сухим глазам эгоизма,
Влага слез – это дивная призма,
И в ней мир предстает нам иным.
Пропели первые петухи. Диен открыл глаза, но из постели вылезать не хотелось. Почти всю ночь он не спал. Малыш до утра метался в жару. Он болел уже несколько дней, и жена не отходила от него ни днем ни ночью – совсем измучилась и стала раздражительной. Диен старался помочь ей чем мог – подавал лекарство, воду. И сейчас, после бессонной ночи, он чувствовал себя вконец разбитым.
Диен с трудом сел на постели и спустил ноги на пол. Светало. Жена и мальчишка-слуга уснули, видимо, совсем недавно. Диен не хотел никого тревожить и, чтобы не возиться с завтраком, решил не есть вовсе. Лучше пораньше выйти, чтобы не упустить часы утренней прохлады. Умывшись, он подошел к шкафу, оделся, сунул в карман бумажник, затем запер шкаф и тихонько положил ключ жене в карман. Но она сразу же проснулась.
– Уже уходишь?
– Да.
– Разбуди мальчишку, пусть приготовит тебе поесть.
– Не стоит, провозишься с завтраком, придется идти по солнцепеку.
– Смотри, раньше вечера не вернешься, разве можно весь день быть голодным?
– В городе поем, получу деньги и зайду в харчевню.
Диен направился к выходу, но жена снова окликнула его:
– Да, чуть не забыла! На обратном пути зайди к лекарю и возьми у него лекарство.
– Так ведь Тюен еще этого не выпил.
– Не для него, для Хыонг! У нее на лице опять сыпь.
– Ерунда! Дай какого-нибудь отвара, и все как рукой снимет! Сейчас за самое дешевое лекарство берут не меньше донга. Если от каждой болячки глотать лекарства, скоро есть нечего будет!
– Ну и пусть! Лекарство нужнее. Я уверена, что это снова лишай. Запустишь – пойдет по всему телу, тогда несколькими донгами не отделаешься. Помнишь, как было в прошлый раз?
– Тогда она была совсем крошка, а после пяти лишаи разве бывают?
– И у восьмилетних бывают, еще как бывают! Так что денег не жалей, здоровье дороже! Слышишь? Купи непременно.
– Ладно, куплю. Одному лекарство, другому лекарство… Из-за этих лекарств по миру пойдем.
Продолжая ворчать, Диен вышел. Жалованья его едва хватало на еду, он мог позволить себе лишь самые необходимые расходы, и каждую трату приходилось тщательно рассчитывать. Лекарств, сколько ни покупай, все мало, уж кому-кому, а ему это хорошо известно. Диен сам часто болел и ненавидел лекарства. Пользы от них никакой, только желудок расстраивают. Одному богу известно, сколько он их выпил. А что толку? Денег ухлопал уйму, а болезни как были, так и остались. Наконец, разозлившись, он решил не брать больше в рот ни микстур, ни таблеток. И ведь не умер! Напротив, бросив глотать всю эту пакость, стал чувствовать себя гораздо лучше. Да что говорить! Если бы лекарства обладали той силой, которую им приписывают, богатые жили бы вечно, а бедняки давно бы уже все вымерли. А госпожа Хан Хынг, которая ссужает ему деньги из расчета десяти процентов? Разве оставалась бы она бездетной? У нее в доме небось полно женьшеня, корицы и других снадобий. Или взять Дак, у которой были неудачные роды. Ей давным-давно пора бы покинуть этот мир, а она все живет и иногда заходит к ним, скрюченная, едва волоча ноги, чтобы выпросить пять су на лепешки…
Подобными рассуждениями Диен утешал себя всякий раз, когда нужно было сэкономить деньги. Неизвестно, верил ли он в них сам, но жена его, во всяком случае, думала иначе. Для нее вся жизнь заключалась в детях. Ради детей она готова была голодать и ходить в лохмотьях, могла унизиться перед чужими людьми. Ей ничего не стоило продать кухонную утварь или заложить сад, лишь бы раздобыть денег на лекарства. Она сходила с ума, если кто-нибудь из детей простуживался, а когда они кашляли, сама ощущала боль в груди – совсем как героиня из старинного европейского романа.
«Все женщины таковы, и нечего на них сердиться, – говорил себе Диен, шагая по дороге в город. – И они должны быть такими». Будь его жена равнодушна к детям, он первый осудил бы ее и стал презирать. Раздражение быстро прошло, и Диен стал подсчитывать предстоящие расходы. Всего он получит тридцать донгов, семь должен аптекарю, да еще три придется отдать за новое лекарство, один донг уйдет на еду – это уже одиннадцать. Если прибавить еще проценты по долгам, взносы в кассу взаимопомощи, то почти все тридцать уйдут. А на что жить целый месяц? Где брать деньги на еду, стирку, парикмахерскую, чаевые почтальону, когда тот приносит письма или газеты? Снова занимать! Диен вспомнил о старых долгах, о книге, которую мечтал купить уже много месяцев, о выставленной в витрине швейной мастерской рубашке, которая дорожала из месяца в месяц… И вот сейчас он снова должен выбросить десять донгов на лекарство. Будет ли когда-нибудь конец его мучениям? Горечь наполнила сердце Диена. Но он больше не сердился, лишь тяжело вздохнул, думая о своей несчастной судьбе.
К десяти часам Диен добрался наконец до почтового отделения. Солнце палило нещадно. Ноги Диена были в пыли, рубашка намокла от пота, лицо раскраснелось. Прежде ему не приходилось лично получать письма на этой почте. Костлявый почтмейстер, прочитав имя в предъявленном ему паспорте, даже рот от изумления разинул. На это имя поступало много писем, газет, бандеролей, и его здесь хорошо знали. Адрес обычно бывал напечатан на машинке, а письма – на форменных бланках, поэтому почтмейстер был уверен, что Ле Кы Диен из Фуниня богатый и важный господин. И вот теперь этот господин стоял перед ним – тощий, как зубочистка, молодой человек в дешевом костюме, старой белой шляпе, которую давно не чистили, и босиком. Осмотрев своего клиента с ног до головы, почтмейстер спросил:
– На чем, мосье, вы так рано приехали из Фуниня?
– Я пришел пешком, – ответил Диен.
– Так быстро? Впрочем, до нас не больше двадцати километров. Вероятно, в ваших краях трудно достать рикшу?
– Рикш сколько угодно, но я предпочитаю ходить пешком. Рикши мне не по карману.
Столь прямого ответа почтмейстер не ожидал. Смущенный тем, что поставил Диена в неловкое положение, он попытался загладить оплошность шуткой:
– Ну и молодец! Эти рикши дерут с нас три шкуры. Будь все такими, как вы, им пришлось бы умерить свои аппетиты. Да, те, кто презирает студентов, говоря, что они и пешком-то ходить не умеют, могут попасть впросак.
Чувствуя доброжелательность, Диен улыбнулся:
– Я еще дома решил, что весь путь проделаю пешком, поэтому опасность со стороны рикш мне не угрожала. Слава богу, я еще не старик! Сами подумайте, уж если рикша может без отдыха везти меня из Фуниня сюда, то я и подавно могу проделать тот же путь один, без груза.
– Конечно! Конечно!
Почтмейстер с готовностью закивал головой, улыбаясь Диену в то время, как тот расписывался в ведомости. После этого он радушно предложил ему немного отдохнуть и выпить стакан воды. Диен сразу согласился – он очень устал, и его мучила жажда. Но едва он поднес стакан к губам, как в комнату вбежал сынишка почтмейстера, и Диен замер от ужаса: правила приличия требовали дать мальчику несколько хао, а у него в кармане было пусто. Залпом проглотив воду, Диен поспешно встал и начал прощаться с гостеприимным хозяином.
– Куда же вы? Отдохните!.. Сейчас самая жара…
– Прошу прощения, меня ждут неотложные дела…
– Ах, у вас, наверное, еще денежный перевод? Тогда не смею задерживать! Сын! Как тебя учили прощаться со старшими?
Диену стало мучительно стыдно. В такие минуты он особенно остро чувствовал, что бедность унизительна, Опустив голову, Диен выбежал на улицу, бормоча что-то себе под нос. Почта осталась позади, а щеки Диена все еще горели от стыда. Конечно, почтмейстер решил, что он бессовестный скряга или не знает приличий. Диен шагал, сердито причмокивая губами.
Пустой желудок все более настойчиво напоминал о себе. Земля, словно раскаленное железо, жгла босые ноги. От усталости ломило тело. Диену хотелось плакать. Отчего? От голода или усталости? От того, что почтмейстер мог о нем дурно подумать? Стоит ли обращать внимание на такие мелочи! Надо быть выше их! Но тщетно Диен старался настроить себя на философический лад. Чувство тоски все сильнее охватывало его.
На главном почтамте пришлось долго ждать. Желающих отправить или получить деньги было много. Диен терпеть не мог толкаться в очередях, но другого выхода не было. Он сразу убедился, что хорошие манеры здесь, на почтамте, никому не нужны.
– Прошу вас, господин, не откажите в любезности, – начал было Диен, протягивая кассиру документы, но тот грубо оборвал его:
– Какая тебе еще любезность? Жди!..
От неожиданности и смущения Диен даже поперхнулся. Почему он так груб? Диен раскаивался в том, что был так вежлив с этим хамом. Ни на кого не глядя, кассир продолжал быстро строчить пером, насупившись и бормоча что-то себе под нос. Казалось, он ненавидит всех, кто пришел за деньгами и доставляет ему хлопоты.
Напустив на себя высокомерный вид, Диен молча ждал… Наконец кассир поднял голову. Сразу же к его окошку потянулись десятки рук с документами. Кассир хватал паспорта и один за другим швырял на стол. Затем, все еще ворча, развернул их все и приготовился выплачивать деньги. К счастью для Диена, его извещение о переводе лежало сверху. Кассир сделал отметку в ведомости, списал номер паспорта и бросил его Диену. Вслед за паспортом полетела пачка замусоленных и рваных ассигнаций. Диен поморщился: в деревне не любят рваные бумажки. Он проверил пачку: ни одной целой банкноты. Конечно, нечего и думать получить все новые, но пусть заменят хоть одну, разорванную в трех местах и залитую чернилами. Однако кассир энергично замотал головой:
– Ничего не знаю! Ничего не знаю!
Диен взорвался и, побагровев от возмущения, бросил деньги обратно в окошко.
– Разве такие деньги возьмут в лавке? – крикнул он.
Тут кассир вскочил с места и набросился на Диена:
– Ты как разговариваешь? В тюрьму захотел?
Диен вспомнил о своей убогой шляпе, изношенном костюме и понял, почему кассир с ним так обращается. Поэтому он решил перейти на французский язык:
– Вам следует быть повежливее и не забывать, за что получаете жалованье. Вам платят за обслуживание клиентов, а вы обращаетесь с ними, как с нищими, которые пришли за милостыней, – сказал Диен каким только мог внушительным тоном.
Кассир был ошеломлен. Слова застряли у него в горле, лицо стало кирпичным. Он грузно опустился на стул, но затем подобрал деньги и снова швырнул их Диену.
– Не возьмут в лавке – выбросьте!
Струя воздуха от большого вентилятора под потолком увлекла одну из ассигнаций. Диен поспешно выбрался из толпы людей, нетерпеливо оттолкнувших его от окошка, и устремился за бумажкой, но при этом сбил с ног ребенка лет пяти, который пришел сюда с матерью. Диен поспешил поднять мальчика, отряхнул и поправил на нем одежду, но за это время ассигнации и след простыл…
У Диена был настолько растерянный вид, что стоявшие вокруг захихикали. Досадуя, что попал в дурацкое положение, Диен стремительно выбежал на улицу и зашагал прочь, не смея поднять головы. Лишь выйдя из города, он замедлил шаг. Итак, целый донг потерян! Злость душила Диена. Он ругал кассира, ругал самого себя! Конечно, он сам тоже виноват. Надо было взять эту злосчастную бумажку, отнести в банк и там обменять! Мысли Диена упорно возвращались к потерянному донгу, и чувство досады не проходило. Чтобы возместить потерю, Диен не стал обедать и поплелся прямо домой.
Когда Диен добрался наконец до своего жилища, уже смеркалось. Он едва волочил ноги от усталости и даже слегка хромал. Но не успел он войти во двор, как навстречу раздался голос жены:
– Лекарство принес?
Тут только Диен вспомнил о данном ему поручении. Ни слова не ответив, он подошел к чайнику, налил себе воды и жадно выпил. Он пил стакан за стаканом, не обращая внимания на заструившийся по всему телу пот. Напившись в конце концов, он тяжело вздохнул:
– Забыл!
У жены даже дух занялся от негодования.
– Забыл! Всю жизнь забываешь… Деньги пожалел, вот что! Забыл!.. Да как можно забыть такое? Ребенок болен, а он… Это же подло!..
Диен с трудом удержался, чтобы не схватить жену за горло. Бессовестная! Он столько вынес за сегодняшний день, а она еще смеет ругаться, хочет доконать его.
– Замолчи! Заткни глотку! – рявкнул Диен с перекошенным от ярости лицом.
– Молчать?.. Чего захотел! Да ты взгляни на ребенка. У нее все личико распухло от сыпи, даже глаз не видно.
Лицо у девочки действительно сильно распухло. Диен посмотрел на дочь, и жалость комом подступила к горлу. А жена продолжала кричать на весь двор:
– Деньги… деньги пожалел! Погоди, вот она умрет, тогда все деньги тебе останутся!
И снова Диена охватила ярость. Глаза его налились кровью. Дрожа от гнева, он заговорил, брызгая слюной, подкрепляя каждое слово энергичным взмахом руки:
– И пусть умрет! Пусть! К чему ей жить, если она вечно болеет? Сама мучается и людей мучает. Пусть лучше умрет! Эй, Бинь, – позвал он слугу.
Ответа не было.
– Куда запропастился этот поганец? – сердито спросил Диен у дочери.
– У него опять разболелся живот, и он отправился домой – запинаясь, ответила испуганная девочка.
– И этот еще! Чтоб ему тоже сдохнуть! Работать – так не заставишь, вечно со своим животом…
Диен вошел в комнату, сорвал с себя одежду и в изнеможении упал на постель, тяжело дыша, будто загнанная лошадь. Он все еще был во власти гнева и чувствовал себя настолько разбитым и несчастным, что готов был позавидовать любой бездомной собаке. С самого утра он ничего не ел, сбил в кровь ноги, обгорел на солнце. Чтобы сэкономить деньги, он отказался даже от чая, а сколько пришлось вынести унижений! Разве все это не ради семьи? Но жене на все наплевать. Ни одного слова благодарности и утешения. Не успел прийти, как она подняла скандал. И все из-за проклятых лекарств. Скажите пожалуйста! Не верит, что он забыл. Пусть бы и вправду хотел сберечь деньги. Ну и что же? Разве это дает право поносить его, как последнего негодяя? Зачем он экономит, ради кого мучается, отказывает себе в любой мелочи? Сколько раз жена сама говорила, что надо сшить ему новую рубашку? Он поддакивал, а у самого и в мыслях не было согласиться. В конечном счете все деньги идут на нее и детей. А теперь, видите ли, его называют бессовестным, деньги он жалеет… Для кого, спрашивается? «Довольно, – с горечью думал Диен, – нечего больше о них заботиться, уйду куда глаза глядят. – С каждой минутой он чувствовал себя все более несчастным. – Дети умрут? Пускай! Тогда жена хлебнет горя, поймет, как она была неправа!»
Его угрюмые мысли прервал голос жены, донесшийся со двора:
– Поди узнай, будет ли отец ужинать. Если он голоден, я что-нибудь приготовлю.
Диен проглотил слюну. Голод давно его мучил, но сейчас это доставляло даже какую-то горькую радость. Ему хотелось страдать еще сильнее. Поэтому, когда дочь вошла в комнату и робко спросила, хочет ли он есть, Диен сердито крикнул:
– Не буду я ужинать!
Девочка едва не расплакалась и выскочила во двор. Пошептавшись о чем-то с матерью, она снова подошла к отцу:
– Папа, ты, может быть, хочешь фасолевого супу? Мама сварит…
– Не хочу!
Видя, что муж рассержен не на шутку, жена сама вошла к нему в комнату.
– Разве ты уже поел сегодня? – ласково спросила она.
Диен не отвечал. Помолчав немного, жена продолжала:
– Но если ты и поел в полдень, то сейчас наверняка опять голоден. Или так устал, что рис в глотку не лезет? Давай я тебе что-нибудь другое приготовлю?
– Сказал, не буду, значит, нечего приставать!
Жена ничего не сказала и пошла укладывать ребенка. Ее расстроенный вид доставил Диену мрачное удовольствие. Но в этот момент он услышал, как по кирпичной дорожке застучали деревянные башмачки. Потом все стихло, а еще через мгновенье до Диена донеслись звуки, похожие на всхлипывание. Он догадался: это маленькая Хыонг обежала вокруг дома и остановилась за стеной напротив его кровати. Что она делает? Сморкается или плачет? Диен прислушался. Ну конечно, девочка плачет. Внутри у него будто что-то оборвалось. Горькие и злые мысли, еще мгновенье назад державшие его в своей власти, исчезли без следа. Диен представил себе опухшее, все в сыпи личико дочери, которая тщетно старалась сдерживать слезы. Еще совсем маленькая, она уже научилась плакать тайком и каждый раз старалась забиться подальше в укромный уголок, чтобы никто не услышал. Диен ощутил острую жалость. Несчастный ребенок! Мало того, что все время хворает, так еще с утра до вечера мать бранит ее, часто без всякой причины. Но удивительное дело! Думая об этом сейчас, Диен нисколько не винил жену. Ведь она горячо любила детей, потому и ругала их, не могла оставаться спокойной, когда что-нибудь случалось. Да и он сам сейчас обидел жену по той же причине. Поистине страдания ожесточают сердца. Люди ведь не святые, особенно те, кому тяжело живется. Кто может сохранить спокойствие и не стать сварливым и раздражительным, изнывая под бременем забот и тягот, которым нет конца? Если сам оказался жертвой несправедливости, чаще всего срываешь злость на близких. Никто не станет скандалить просто так, без всякой причины… И с женой он поссорился сегодня совсем не случайно.
И еще он подумал, что нельзя винить кассира на почтамте, который так грубо обошелся с ним. Наверное, у этого кассира огромная семья и он так же беден. После целого дня работы, с головой, распухшей от цифр, счетов, невыполненных поручений, этот человек, усталый и издерганный, возвращается домой. Но и дома ему нет покоя. Старшие дети орут и дерутся, младшие ревут, жена молчит и дуется либо закатывает истерику, а ночью рассказывает о своих бесчисленных заботах. Кредиторы приходят требовать уплаты долгов. Он вынужден вникать в десятки хозяйственных дел, изыскивать деньги… Наконец он засыпает… И видит во сне, что он выиграл по лотерее, а утром просыпается с горьким чувством разочарования, снова идет в свою осточертевшую контору и снова видит лица опостылевших клиентов. Каждый норовит пролезть к окошку и получить деньги первым…
Диен вдруг вспомнил мелкого чиновника, бывшего соседом в ту пору, когда он еще работал учителем одной из частных школ в пригороде. У чиновника была большая семья: пятеро детей, жена, мать, теща и сестра. Он вечно ходил в потрепанном костюме, в рубашке, пестревшей заплатами, с воротником, протертым насквозь. Вот уж кто действительно не знал, что такое тишина. В доме у него вечно плакали дети, свекровь ругалась с невесткой, сестра подпускала шпильки обеим. И каждый винил в своих бедах другого. Должно быть, поэтому чиновник не очень-то спешил домой по вечерам и возвращался, когда на улицах уже зажигались фонари. Он усаживался и, ни на кого не глядя, поспешно съедал несколько чашек риса. Потом брал зубочистку и ложился, но отдохнуть ему никогда не удавалось. Теща донимала своим брюзжанием, жена – плачем и жалобами, обе старались привлечь его на свою сторону. Не зная, за кого вступиться, бедняга молчал со страдальческим выражением лица, недвижно, как мертвец, и на глаза его часто навертывались бессильные слезы.
