Текст книги "Отвергнутая драконом (СИ)"
Автор книги: Ия Эмдин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Глава 18
Генерал и несколько магов ушли на рассвете. На разведку к границе.
Он стоял на крыльце, и с ним были Морвен, и двое магов – седой со шрамом через щёку и молодой, которого она раньше не видела.
– Зачем? – спросила Адалин, хотя знала, что не должна.
– Проверить обстановку, – ответил Аларик. – Узнать, что там. Кто там. Маги не появляются просто так. Если они были здесь – они вернутся. Я должен знать, откуда они придут. И когда.
– А если они уже там? – спросила она. – Если они ждут?
– Это нам и нужно, – сказал он.
Они вернулись к вечеру. Адалин смотрела в окно, солнце уже клонилось к западу, и снег стал синим, как бывает только перед сумерками.
Они шли по аллее медленно и устало. Все вместе, живые. Аларик был полуголый, рубашка разорвана. Светлые волосы развевались на ветру.
Адалин смотрела. И не могла отвести глаз.
Он шёл по обледенелым тропинкам зимнего сада, и окружающий холод только подчеркивал его чуждую, пугающую красоту. Его тело в человеческом облике казалось шедевром темного искусства. Высокий, безупречно сложенный, он двигался с текучей грацией крупного хищника. Свободная рубашка была расстегнута, обнажая острые линии ключиц и безупречный, сухой рельеф пресса. Солнечные блики скользили по его золотистой коже, и девушке показалось, что под ней на миг проступил едва заметный, мерцающий узор чешуи. Он казался сотканным из чистой магии и опасности, и этот контраст манил сильнее любого запретного плода.
А потом она заметила. Сначала – скованность в движениях, в плечах. В том, как он держал руку. Как будто что-то болело. Как будто что-то было не так. Потом – полоса под плечом, кровавая длинная. Как будто кто-то провёл клинком.
Она оттолкнулась от окна, побежала через холл на улицу.
Она выбежала на крыльцо. Слуги – Нэлла, Лира, кто-то ещё – обернулись и посмотрели на неё ошарашенно. Потому что она была раздета. Потому что она была в одном платье.
Она подбежала и остановилась в шаге от него. Раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами.
– Ты ранен, – сказала она. И голос её не дрогнул. Хотя внутри всё дрожало. – У тебя кровь.
– Царапина, – ответил он. – Ничего. До свадьбы заживёт.
– Не шути, – сказала она. – Это не царапина. Это рана. Ты потерял много крови.
– Я в порядке, – перебил он. – Драконы не умирают от царапин.
– Леди Адалин, зачем вы выбежали на мороз без одежды? – сказал он. – Скорее в дом. Вы простудитесь.
Адалин посмотрела на него. На кровь, которая всё ещё сочилась сквозь разорванную рубашку. И в ней что-то вскипело.
– А зачем эти опасные вылазки? – спросила она, и голос её прозвучал резко, громко, так, что слуги, стоявшие на крыльце, обернулись. – Вы ещё не восстановились после ранения. У вас полно солдат. Опытных драконов. Воинов. Магов. Они вполне справятся с разведкой без вас. Без того, чтобы вы рисковали собой.
– Вы... – начал он, но не договорил, потому что рядом стоял маг.
– Леди, – сказал он, – Простите, что вмешиваюсь. Но вы не совсем правы. Не гоже прекрасной хозяйке «Сердца Пламени» сомневаться в решениях того, кто взял на себя обязанность эту крепость защищать, – подал голос, шагавший чуть позади старый маг Ирвин, который, пряча лукавую усмешку в густой седой бороде, кутался в свой прожженный на рукавах плащ.
– Обычные солдаты, леди, слепы к некромантским плетениям, и если бы не чутье генерала, вовремя заметившего засаду у самой межи, мы бы сейчас не стояли на этой аллее, а кормили воронье на границе. К тому же, древняя кровь Асхардов – лучший компас там, где пахнет черной магией, так что не судите строго его пристрастие к передовой.
– В таком случае, многоуважаемый Ирвин, я искренне надеюсь, что у древней крови Асхардов в комплекте идет иммунитет к глупости, потому что компас вашего генерала явно барахлит, раз привел его обратно в виде порванного решета.
Аларик бросил на старого соратника короткий, предостерегающий взгляд, заставивший чародея тут же почтительно примолкнуть, после чего снова повернулся к Адалин, и его ладонь, горячая, несмотря на мороз, властно и надежно легла ей на талию, увлекая обратно к крыльцу, пока слуги в спешке распахивали перед ними двери.
– Разбор полетов переносится в тепло, – хрипло выдохнул он ей прямо в губы. – Иначе моя спасительница замерзнет быстрее, чем я успею прочесть ей лекцию о вреде прогулок без юбки.
Они шли по длинному, окутанному полумраком коридору, и Адалин улавливала исходящий от Аларика резкий, будоражащий шлейф: запах свежей крови, смешанный с хрустящей морозной омелой. Вместо того чтобы приказать слугам подготовить покои генерала, она, повинуясь интуитивному порыву, указала ему на скрытую узкую дверь, ведущую в её тайную комнату – уединенное святилище, где она втайне от чужих глаз экспериментировала с проснувшейся магией и изучала древние основы целительства.
– Ты приглашаешь меня в свою тайную комнату? – спросил он. – Я польщён. Но предупреждаю: если там окажется алтарь с жертвенным камнем, я, пожалуй, воздержусь. Я, знаешь ли, не настолько доверяю ведьмам.
– А если там окажется алтарь с жертвенным камнем, – ответила она, – то я, пожалуй, воздержусь от того, чтобы тебя туда приглашать. Ты – генерал. А генералы, как известно, плохо подходят для жертвоприношений. Слишком много крови. Слишком мало смирения.
Пока Адалин, накинув на плечи теплый шерстяной платок, поспешно собирала со стеллажей нужные мази и чистые холсты, дракон медленно пошел вдоль стен, с интересом рассматривая плотные ряды старинных, пахнущих кожей и сухими травами гримуаров, а также мерцающие в полумраке склянки с разноцветными настойками.
– И что же вы колдуете здесь в глубокой тайне от всего мира? – спросил он, аккуратно коснувшись пальцем горлышка флакона с бурлящей янтарной жидкостью, в глубине которой вспыхивали крошечные искры.
– Ищете рецепт идеального приворотного зелья или собираетесь устроить локальный апокалипсис на границе, чтобы маги и драконы наконец помирились от общего испуга?
Адалин, резко обернувшись к нему с чашей дымящегося отвара в руках.
– Не колдую, – ответила она. – Я учусь, пробую и исследую.
– И что ты исследуешь? – он подошёл к полке. Взял одну книгу, посмотрел и поставил на место. – Травы? Зелья? Проклятия?
– Целительство, – ответила она, – Я учусь лечить. Раны. Болезни. Ожоги. Всё, что может понадобиться. Всё, что может спасти. Всё, что может помочь. Потому что здесь люди, которые страдают. И я хочу быть полезной.
– Я пытаюсь исправить то, что ваши хваленые имперские целители веками считали невозможным, генерал! Пока вы и ваш брат меритесь размерами своих армий и выжигаете земли, обычные люди и отступники умирают от яда темных магов, против которого у ваших хваленых драконов нет ничего, кроме пафосных речей о чести!
Генерал молча и послушно стянул через голову остатки разорванной рубахи, швырнув их на пол, и Адалин, стараясь унять дрожь в пальцах, смочила чистый холст в дымящемся отваре и бережно прикоснулась к его потемневшей ране. Ощутив, как под её ладонями судорожно дернулись жесткие, горячие мышцы его плеча, она покачала головой и тихо произнесла:
– Вам нужно беречь себя, Аларик. Вы можете сколько угодно строить из себя неуязвимого бога войны перед своими солдатами, но я ведь не слепая – я чувствую, как ваша магия истощена, как она бьется внутри вас на самом донышке, едва сдерживая остатки некромантского плетения. Драконье пламя не вечно, если подпитывать его только упрямством.
Аларик приглушенно хмыкнул, и в его сузившемся зрачке промелькнул опасный, лукавый огонек, когда он, перехватив её запястье и заставив на секунду замереть, хрипло спросил:
– Неужели строгая леди Адалин так отчаянно переживает за мою жизнь, или дело лишь в том, что без своего генерала это поместье потеряет самого верного защитника?
– Я... – начала она. Но не договорила.
Она резко отстранилась и задела локтем склянку. Та покачнулась, упала и разбилась.
– Чёрт, – прошептала Адалин. И наклонилась, чтобы собрать.
Но он не позволил. Он притянул её к себе.
Адалин замерла, оказавшись в плотном кольце его рук, и снизу вверх посмотрела на его лицо, пораженная тем, как его глаза, еще мгновение назад бывшие светлыми, теперь почти полностью почернели от затопившей их голодной, первобытной страсти. В её груди в этот момент поднялся настоящий шторм из противоречивых чувств: дикий, до дрожи в коленях, страх перед этой необузданной драконьей силой смешивался с пьянящим, сладостным восторгом от осознания того, что этот великий воин, перед которым трепетали империи, сейчас замер перед ней, побежденный одним лишь её присутствием.
Прежде чем она успела произнести хотя бы слово, Аларик наклонился и накрыл её губы своими в глубоком поцелуе, а затем, не разрывая объятий, он увлек её за собой на мягкие шкуры кушетки, легко подмяв под себя её хрупкое тело.
Оказавшись прижатой к постели, Адалин уперлась ладонями в его обнаженную, вздымающуюся от частого дыхания грудь и они на несколько долгих секунд замерли, глядя друг на друга – она с отчаянным вызовом и мольбой в глазах, а он – с обожанием и темным, непреклонным желанием забрать её всю без остатка.
А затем сдерживать лавину стало невозможно: Аларик с новой силой набросился на неё с поцелуями, которые теперь стали удивительно гармонично сочетать в себе прежнюю властную жесткость и щемящую, почти отчаянную ласку. Его губы обжигали её шею, ключицы, спускались ниже к вырезу шелковой сорочки, пока его длинные пальцы уверенно и бережно очерчивали изгибы её бедер, заставляя её кожу покрываться крупной дрожью.
Ее запястья оказались перехвачены одной его рукой и прижаты чуть выше головы. Это лишало контроля, но вместо страха внутри вспыхнула жажда отдаться этой силе. Его поцелуи стали глубокими, требованиями, забирающими все дыхание без остатка. Каждое прикосновение оставляло на коже невидимые ожоги; пальцы впивались в тело крепко, собственнически, фиксируя и подчиняя.
Движения утратили мягкость, став мощными, рваными, подчиненными единому ритму. Это был танец на грани фола, где тела сталкивались с такой силой, словно пытались прорасти друг в друга. Хриплый шепот прямо в губы, тяжелые вздохи и полный отказ от рамок – они существовали в эпицентре шторма, который сами же и породили. Это был секс, лишенный масок и условностей – обнаженная, пульсирующая стихия, где жесткость была высшей формой доверия, а страсть – единственным законом.
Глава 19
Генри сидел за ужином, и его раздражало всё. Ужин подали в восемь, и уже на супе Генри понял: вечер не задался.
Суп был тёплый. Сверху на нём уже собралась плёнка, и ложка прошла сквозь неё с тихим шорохом.
Еда – изысканная, но безвкусная, потому что повар готовил не для того, чтобы накормить, а для того, чтобы поразить. Вино – дорогое, но кислое, потому что его выбирали не по вкусу, а по цене.
А голос Изабель – этот противный, писклявый, пронзительный голос, который раздавал указания слугам, звенел в ушах, как комариный писк.
– Нет, не так, – говорила она, и её голос поднимался на полтона, и от этого у Генри что-то начинало скрести в затылке. – Я же сказала: розы должны быть белые. Белые. Не кремовые. Белые. Вы что, не понимаете разницы? Или вы просто не хотите понимать? Если вы не хотите – я найду других. Которые хотят и понимают.
Генри сжал вилку. Пальцы побелели. Он смотрел в тарелку, рыбу подали с сильным запахом, а на серебре, у самого корешка ручки, остались отпечатки пальцев.
– Судака сегодня брали на рынке, – сказала Изабель, решив, что он рассматривает блюдо. – Я велела не скупиться.
– Вижу.
Слева, у его локтя, лежала папка. Донесения с восточной границы, второй день не читанные, потому что читать их надо было утром, с холодной головой, а утра у него не выдавалось уже неделю. Он накрыл папку ладонью и отодвинул.
– Ты не ешь, – сказала Изабель.
– Не хочу.
– Опять голова? Тебе надо к лекарю. У нас в клане лекарь есть, хороший, не то что…
Она не договорила. Умение не договаривать ей шло больше, чем всё остальное.
Он отложил вилку.
– И вот что ещё, Аглая, – сказала Изабель громче, повернувшись к старшей горничной, которая держала поднос у стены. – Медовые коржики, которые тут пекли по утрам, я больше видеть не желаю. Ни в доме, ни на кухне. От них вся столовая пахнет кондитерской, а у меня от сладкого портится аппетит.
Генри вспомнил этот запах: горячий мёд, корица, чуть подгоревшее тесто по краям. Коржики приносили на низком подносе к чаю, в малую гостиную, в конце второй галереи.
– Я пойду, – сказал он и встал.
– Куда? Мы же ещё…
– Чай пить. В малой гостиной.
Он сказал это раньше, чем успел подумать, и странно: сам не заметил, как решил. Малая гостиная в его жизни была три года, и всё это время он ходил мимо её дверей. За дверями стояли два глубоких кресла, обтянутых серой шерстью, с продавленными под локтями местами; между ними – столик, на столике – зелёная лампа, а на подоконнике в угловом окне – корзина с пряжей и мотком шерсти. Он не сидел в этих креслах ни разу.
Генри взял салфетку, бросил её на стол, и на скатерть скатилось кольцо из тёмного воска, отвалившееся от свечи.
– В малую гостиную, – повторил он, обернувшись к лакею. – Чай, мёд, и чтобы меня никто не беспокоил.
По галереи он шёл по свежему лаку: пол блестел и пах так, что перехватывало дыхание. Под стеной лежала стремянка, на ней стоял открытый горшок с клеем. В углу кто-то оставил рулоны обоев в синюю полосу, а рядом, стянутый верёвкой, лежал ковёр, и из-под верёвки торчал серый ворс. Рабочий пил чай из жестяной кружки, поставив её на газету, и от этой кружки на лакированном полу оставалось светлое кольцо.
Дверь в малую гостиную Генри открыл сам.
Пахло лаком. Стены, которые он помнил светлыми, в мелкий узор, теперь были тёмно-зелёные, с золотой ниткой по карнизу, и карниз этот положили заново, потому что старый был проще. На окнах висел плотный шёлк с кистями, и от него в комнате стояла вечерняя духота. Камин закрыли бронзовым щитом с цветным стеклом.
Кресел не было.
Там, где они стояли, теперь стояла кушетка на тонких золочёных ножках, обитая полосатой тканью. Столик, на котором Адалин держала чашки и книги, тоже исчез. Между кушеткой и окном вместо столика с лампой возвышался столик мраморный, а на нём лежали дамские часики в бронзовом кружеве. Книжный шкаф стоял на месте, но книг в нём не было: полки занимали фарфоровые пастушки, собачки и одна ваза с восковым плющом.
Слуга вошёл следом и поставил на мраморный столик поднос: чайник, чашку с нарисованными розами, блюдце с мёдом. Чашка была из нового сервиза, того, который Изабель заказала в столице.
– Что тут произошло? – спросил Генри.
Слуга опустил глаза и стал поправлять поднос, хотя поправлять было нечего.
– Кресла где?
– Вынесли, господин.
– Куда вынесли?
– В первую неделю после свадьбы, – сказал слуга тише. – Госпожа Изабель велела всё, что от прежней хозяйки оставалось, из дома убрать. Платья и мелочь отдали, мебель свезли в сарай, а потом приезжал торговец, он и забрал. Кресла тоже он.
Генри молчал. Он смотрел на свои руки и слушал, как в чайнике садится пар.
– Она в этой комнате бывает? – спросил он.
– Госпожа Изабель? – слуга удивился. – Ни разу, господин. Она сюда не заходит. Из галереи распорядилась, а сама не заходила.
– Что слышно из Сердца Пламени? – спросил он.
Слуга не сразу понял.
– Из поместья, господин?
– Из поместья.
– Ничего не слышно. Бумаги туда идут через восточную управу, а управа второй месяц молчит.
Он с размаху ударил по столешнице.
Мрамор разлетелся. Часики в бронзовом кружеве подпрыгнули и упали на пол. Чашка с розами перевернулась, и бурое пятно расползлось по ковру между ножками кушетки.
Три месяца назад ему казалось, что он всё устроил. Клану нужен наследник – он развёлся с женой и взял драконицу. Адалин требовалось отступное – он отдал поместье, которое двенадцать лет стояло без хозяина и не стоило ничего. Каждое из этих дел он сделал по расчёту, и ни одно из них не принесло ему покоя.
Его жизнь выходила из-под контроля.
В дверях стоял Лакей и не решался войти.
– Что? – спросил Генри.
Слуга сглотнул. Побледнел ещё больше. Если это было возможно.
– Гость, милорд, – сказал он. И голос его дрожал. – Прибыл гость. Лорд Брэндон. Он... он ждёт внизу. В холле.
Генри посмотрел на свои руки. На кровь, на костяшки. На то, что он сделал.
– Убери здесь, – сказал он. – И принеси мне чистую рубашку. Я иду встречать гостя.
– Брэндон, – сказал Генри, спускаясь в холл.– Сколько лет, сколько зим.
– Я был за границей. Далеко. – ответил Брэндон . – Четыре месяца я плыл на корабле, а вернулся сегодня утром. Дорога назад хуже, чем туда.
Он шагнул вперёд, и они обнялись.
– Ты изменился, – сказал Брэндон, отстраняясь и оглядывая его с головы до ног. – Постарел. Или, может, просто устал. Трудно понять. У тебя лицо, как у человека, который давно не спал.
– Дела, – ответил Генри, и это было не объяснение, а отговорка, и он сам это знал. – Совет. Клан. Война. Всё как всегда.
– Как всегда, – повторил Брэндон, и в его голосе было что-то, что Генри не понравилось.
– Твой дом изменился, – сказал он. – Сильно. Слишком. Я помню его другим. – Здесь было тепло, уютно, по-домашнему. А теперь... – он обвёл рукой комнату, и в этом жесте было столько всего, что Генри не нужно было объяснять. – Теперь здесь как в музее.
– Времена меняются, – сказал Генри, и голос его был ровным, но внутри всё кипело. – Люди меняются. Дома меняются. Всё меняется.
– А где Адалин? – спросил Брэндон, – Я хотел её увидеть. Я скучал по ее пирогам и тортикам.
– Адалин здесь больше нет, – сказал он наконец. – Мы развелись. Я женился на другой. На Изабель. Из клана Ледяных.
– Ты... – начал он, но не договорил. Замолчал. Сжал челюсти. Посмотрел в сторону. Потом снова на Генри. – Ты сделал глупость.
– Что? – переспросил Генри.
– Глупость, – повторил Брэндон. – Ты выгнал женщину, которая была тебе верна. Женщину, которая любила тебя. Женщину, которая делала твой дом домом. Адалин мой друг, я не знаю больше таких добрых и порядочных людей как Адалин. Три года. Она делила ложе с драконом, терпела твою родню, твой клан, твою мать, твой нрав и твою холодную постель, и всё это время вела твои книги лучше, чем твой казначей. И ты выгнал её за то, чего она сделать не могла. Это, по-твоему, не глупость?
– Это дело клана, – сказал Генри. – И тебя оно не касается.
– Касается. – Брендон шагнул ближе. – Считаю так: всё, что моё, ты мне вернёшь. Поместья, которые ты держишь из моих земель, шерсть, склады на реке, всё. Аренду я не продлю. И долг за прошлый год принесёшь к первому кварталу. Дел с тобой я больше не имею и иметь не буду.
Генри почувствовал, как под воротником, по шее, пошёл жар. Так у них всегда: сначала тепло за ушами, потом в груди, а потом в руках становится слишком много силы.
– Ты что, за Адалин так обиделся? Не переживай, Брендон. Скоро вернётся твоя ненаглядная, сама придёт, приползёт на коленях, в слезах, постаревшая, потому что север не для человеческих жён. А знаешь что? Я всё равно её обратно не приму. Побрезгую.
Брендон ударил его в челюсть.
Генри ударил Брендона в грудь и в ту же секунду получил локтем в скулу. Второй удар он принял на предплечье, третий прошёл мимо. Они сцепились, повалили лёгкий кованый столик с чернильницей, и чернильница раскололась о паркет, выбросив чёрную полосу по светлому дереву.
Внизу, на лестнице, уже бежали.
Первым в дверь влетел Лакей, за ним ещё двое, и Изабель. И все трое остановились на пороге, потому что не знали, кого из двоих им положено держать.
– Господин!
– Все вон, – сказал Генри.
– Но, милый, ты…
– Вон.
Генри сел на пол у шкафа, там, где было темнее всего, вытянул ноги и вытер лицо ладонью. Кровь шла из губы и из брови, и рука, та самая, что расколотила мрамор, теперь дрожала мелко, как у старика.
Под ним, вперемешку с рассыпанными книгами, лежали бумаги. Он взял верхний лист, поднёс к свече.
Доношение с восточной границы. Датировано восьмым днём назад, писано писарем из управы. Два сторожевых поста сожжены; кто жёг, не сказано; дознание не начато. Ниже, другим почерком, приписано: «А по ночам над пустыми усадьбами огонь виден».
Изабель вернулась раньше, чем он успел подняться с пола. Дверь распахнулась, свеча метнулась, и она влетела в кабинет босиком, в халате поверх сорочки, с мокрым полотенцем в руке, и сразу опустилась перед ним на колени, так что подол халата лёг на рассыпанные книги.
– Ты цел? Он тебя?.. Генри, он тебя по лицу! – Она потянулась к его скуле с полотенцем, а полотенце было смочено лавандовым настоем, и в разбитой брови защипало. – Да кто он такой, чтобы поднимать руку на главу клана? В твоём доме, за твоим столом! Где была стража? Я велю их выгнать, всех, сегодня же, я не потерплю, чтобы в моём доме…
– Не трогай.
– …чтобы в моём доме кто-то бил моего мужа!
– Я сказал, не трогай, – повторил он, и она отняла руку, но осталась сидеть на полу, глядя ему в лицо снизу вверх, и в этом взгляде любовь стояла вперемешку с чем-то ещё, цепким и быстрым, как у торговки на базаре.
– Он забрал склады, – сказала она уже другим голосом. – Он может забрать склады? Ты подписывал ему какие-то бумаги? Если он откажется продлить аренду, у нас в клане…
– Он может, – сказал Генри. – И возьмёт.
– Почему? Из-за чего? Из-за накладных, из-за пошлины, из-за…
– Из-за Адалин.
– Из-за неё, – сказала она медленно, а потом заговорила быстро, высоко, тем самым голосом, от которого у него начинало тянуть в виске. – Из-за неё! Я вынесла из этого дома всё, что от неё осталось, до последней тряпки: платья, шкатулки, её книги, её серые половики, её посуду, её кресла, я переложила ковры, я перекрасила стены, я велела срубить в саду её розы и посадить другие, потому что куда ни повернись, везде были её розы, и всё равно она здесь! Она здесь каждое утро, потому что кухарка до сих пор печёт эти её коржики, потому что старый садовник говорит «как при прежней госпоже», потому что твой казначей до сих пор держит её счета в отдельной папке и не даёт их никому свести. Из этого дома её ничем не вытравить.
Генри слушал её и смотрел не на неё, а мимо: на свечу, на трещину по стене, на книги, разъехавшиеся по полу веером.
– Кулон, – сказал он.
– Что?
– Кулон, который был у Адалин. Серебряный, на тонкой цепочке, с тёмным камнем в оправе. Где он?
– Какой кулон? – переспросила она.
Генри помнил этот кулон лучше, чем всё остальное, что покупал в своей жизни, потому что покупал его не в столице, не у своего ювелира, не по счёту из клановой казны, а в южном портовом городе, куда они уехали через месяц после свадьбы, спасаясь от родни, и где на четвёртый день дождь загнал их под навес к мастеру, у которого на прилавке стояли кольца, ложки и одна эта капля серебра с камнем, тёмным, как грозовая туча, и он велел вправить камень в оправу, не торгуясь и не примерив, потому что Адалин смотрела на него и держала зонт. Она носила кулон три года, не снимая; она трогала камень пальцами, когда волновалась, – перед ужином с его матерью, перед приёмом у старших родов.
– Так, где он? – повторил Генри.
– Это была ерунда, – сказала Изабелл. – Серебро низкой пробы, камень…
– Где он?
– Он был в её тряпках, – сказала она, и голос у неё сорвался на визг. – Я велела всё вынести, я не разбирала каждую ленточку, я не обязана…
– Куда вынесли?
– На помойку, куда же еще.
Теперь символ его любви с Адалин – на помойке. Вместе с её платьями. Вместе с её книгами. Вместе с её памятью. Вместе с надеждой. Всё. Всё, что было. Всё, что могло быть. Всё – на помойке.
Он думал, что Адалин всё ещё его любит. Три месяца – не срок. Любовь не исчезает за пару месяцев, она держится годами. Слова он подберёт позже.
Он не сказал ничего Изабель.
Она постояла над ним, ожидая ответа, которого он не собирался давать, и тогда Изабель завизжала.
И в ту секунду, Изабель показалась ему противной, как базарная торговка, которая всей грудью, на весь ряд, бранится из-за медяка: горло, выставленное вперёд лицо, раскрытый рот, и больше в ней ничего не было. Три месяца она спала в его постели, и за три месяца он не узнал о ней ничего, кроме того, что она умеет распоряжаться прислугой и помнит цену каждой вещи в доме.
Она крикнула ещё что-то про склады и про женщину, которая не смогла родить ему сына, всхлипнула и ушла, и он слышал её шаги на лестнице: сначала быстрые, потом медленнее. Дверь на первом этаже хлопнула.
Генри сидел у шкафа, при одной свече, и думал о том, как Адалин умудрилась уйти и забрать с собой весь его мир.
Она ведь уехала налегке. Сундук, наёмная карета, двести монет на дорогу, кольцо на стол, и всё; она не вынесла из дома ни ковра, ни подсвечника, ни единой вещи, которую можно было бы взвесить и оценить, и при этом забрала столько, что дом до сих пор стоит полупустым.
И всё-таки он не мог понять, как он повёлся на Изабель.
Вкус у неё был привозной, столичный, и весь на одно лицо: золочёные ножки, полосатый шёлк, фарфоровые пастушки, вазы с восковым плющом.
Обычная баба. Опытная. В постели побывала не у одного дракона, и этого, если подумать, следовало ожидать: не бывает такой уверенности у той, кого до тебя не видел никто.
Он принял её смелость за страсть, её уменье за чувство, её требовательные руки за то, что она его любит.
Но бросить её он не мог.
У Ледяных был выход к морю, был рудник в горах, было триста лет имени, и двери в высшую знать. Развод с Адалин ему уже стоил Брендона, складов на реке, долга к первому кварталу и трёх недель разговоров в столице; второй развод стоил бы ему всего остального.
Значит, надо было двигаться дальше. У главы клана нет права на упрямство, которое ничего не приносит; упрямство – роскошь для младших сыновей.
Генри умылся над тазом, который принес лакей, оттёр с подбородка кровь, стянул разорванный ворот и велел принести чистую рубашку и камзол.
Её комнаты были в южном крыле, там, где он велел протопить ещё с осени, потому что она мёрзла. За дверью слышались всхлипы, женские голоса и звон ложечки о стекло; одна из ее собак тявкнула, когда он вошёл.
Изабель лежала на постели лицом к стене, в том же халате, с распущенными волосами, размазанными по подушке, и горничная держала над ней пузырь с водой. Он сел на край постели.
– Изабель.
– Я не могу так, – сказала она. – Я не могу, когда в моём доме меня позорят перед прислугой, когда я остаюсь одна разбирать битую посуду, когда ты сидишь там из-за неё, из-за неё, из-за неё…
Он напряжённо улыбнулся.
Она села, вытерла лицо ладонью, как ребёнок, и стала перечислять условия, потому что она всегда торговалась и всегда начинала с мелочей, чтобы дойти до главного. Чтобы старую кухарку – в людскую или вовсе со двора. Чтобы садовника, этого старого пьяницу с её розами, – поставить под начало другому, а лучше отправить в деревню. Чтобы счета торгового дома шли через её человека, а не через казначея, который до сих пор держит чужие папки. Чтобы в столовой не пахло никакими коржиками.
Он соглашался на всё, и каждое согласие выходило у него легко, потому что стоило немного: старую кухарку он и сам не любил, розы уже срубили, а счета он вёл не сам, а казначей, и его можно было переставить.
Она кинулась ему на шею, зашептала что-то в ворот, потянула к себе за камзол, и он обнял. Горничные, стоявшие в коридоре, видели, как хозяин вошёл и как он вышел с женой под руку, и к полуночи в людской уже знали, что всё опять как надо, а старая кухарка сидела в чулане над узлом и плакала.




























