444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Ия Эмдин » Отвергнутая драконом (СИ) » Текст книги (страница 11)
Отвергнутая драконом (СИ)
  • Текст добавлен: 19 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Отвергнутая драконом (СИ)"


Автор книги: Ия Эмдин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Она поставила чашку на блюдце. Шоколад в ней, к её удивлению, вдруг забурлил, будто его снова поставили на огонь, и тётя Агата испуганно отдёрнула руку от стола.

– Ох! – Она уставилась на чашку, потом на племянницу. – Это что такое было?

Адалин улыбнулась. Свободной, лёгкой улыбкой.

– Это я, тётя. Просто я.

Адалин наклонилась и поцеловала её в напудренную щёку.

– До встречи, тётя, – сказала она. – Береги себя.

Глава 25

Когда Адалин поднялась в Янтарные покои, она распорядилась на счет ванны, от воды уже шёл пар, на табурете лежали полотенца, а на краю ванны стояла плошка с солью, пахнущей можжевельником.

Свёртки громоздились повсюду: на кровати, на креслах, на подоконнике.

– Мирта, Олли, спасибо. Идите ужинать. Вы сегодня набегались больше меня.

– А волосы, миледи?

– Сама.

Девушки ушли. Адалин стянула платье, вытащила шпильки из волос, сбросила на пол рубашку и забралась в воду.

Ноги гудели. Оказывается, ходить по модисткам тяжелее, чем пять дней ехать верхом. В седле хотя бы никто не колет тебя булавками и не заставляет стоять на табуретке, пока три мастерицы спорят, на палец или на два поднять подол.

Она сползла пониже, так, что вода дошла до подбородка, и закрыла глаза.

Голова была полна. Не мыслей даже, а обрывков. «Подцепил себе девку». Лорнет, медленно опускающийся вниз. Тётя Агата и её «а ведь Генри мне так нравился». Счёт мадам Флоранс, цифра на котором до сих пор стояла у неё перед глазами. Завтрашний бал. Каэлан, которого она никогда не видела, но уже почему-то боялась.

А ещё было слово «сестра». Его она старательно не трогала весь день. Как больной зуб.

Дверь открылась без стука.

Адалин не стала открывать глаза. Был только один человек в этом доме, который входил к ней без стука.

– Ты должен стучать, – сказала она.

– Я стучал. Вчера. Мне не понравилось.

Она услышала, как щёлкнула застёжка. Как прошуршал по полу плащ. Потом звякнула пряжка ремня, и Адалин открыла один глаз.

Аларик стоял у ванны и стягивал через голову рубашку.

– Что ты делаешь?

– Раздеваюсь.

– Я вижу. Зачем?

– А как ты думаешь? – Он бросил рубашку на кресло, прямо поверх коробки с перчатками, и взялся за сапоги.

– Аларик. Она на одного.

Адалин хотела возразить ещё что-нибудь, но он уже стоял над ней совсем без одежды, и все возражения куда-то делись. Она отвернулась к камину и подтянула колени к груди, освобождая место.

Места, конечно, не хватило.

Аларик опустился в воду у неё за спиной. Вода поднялась, перехлестнула через край и с весёлым плеском хлынула на ковёр. Адалин ахнула. Он подтянул её к себе, устроил спиной у себя на груди и вытянул ноги, насколько позволяла ванна.

– Удобно? – спросила она.

– Нет, – признался он. – Но мне плевать.

Адалин рассмеялась, и смех её отозвался в нём: она почувствовала, как дрогнула его грудь.

Вода, которая успела немного остыть, пока Адалин лежала одна, вдруг снова стала горячей. Над поверхностью поднялся пар.

– Хвастаешься, – сказала она.

– Забочусь.

Он обнял её. Одна рука легла поперёк живота, другая на плечи, и он прижался подбородком к её макушке. Какое-то время они просто молчали. Трещали дрова. С края ванны в лужу на ковре капала вода.

– Ну, – сказал он наконец. – Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Что тебя грызёт.

– Ничего меня не грызёт.

– Адалин. Что тебя беспокоит?

Она могла бы ему рассказать. Про то, что ей сейчас страшно: не Каэлана, не Совета, не сплетен, а того, что всё это слишком хорошо. Что так не бывает. Что она уже один раз верила, что её любят, и всё закончилось одним сундуком в карете на границу.

Но если сказать это вслух, будет похоже на жалобу. А она за сегодня и так потратила его денег на две деревни.

Она повернулась в его руках, вода снова плеснула через край, подняла мокрую ладонь и коснулась его щеки. Провела пальцами по скуле, по колючему подбородку. По губам.

Он поймал её запястье.

– Не-ет, – сказал он. – Так нечестно.

– Что нечестно?

– Ты всегда так делаешь. Когда не хочешь говорить. И я забываю обо всем.

– А сейчас не забудешь?

– Сейчас стараюсь изо всех сил.

Но держался он плохо, и оба это знали. Его пальцы на её запястье разжались и скользнули ниже, обхватили бедра. Адалин придвинулась ближе и, подтянувшись, устроилась у него на коленях лицом к лицу. Ванна протестующе булькнула, и на ковёр выплеснулось ещё полведра.

– Смотри на меня, – сказал Аларик.

Она смотрела ему в шею. На капли, стекающие по ключице. На то место, где билась жилка.

– Адалин. Смотри мне в глаза.

Зрачки у него были вертикальные, узкие, как прорези, в расплавленном золоте. Так бывало, когда дракон подходил совсем близко к коже: в бою, в полёте, и с ней. Она уже знала это. И каждый раз сердце у неё сбивалось с ритма.

– Вот так, – тихо сказал он. – Не отворачивайся.

Сначала он коснулся губами её губ. Потом уголка рта. Потом снова губ, уже глубже, и его рука легла ей на затылок, удерживая, хотя никуда она не собиралась.

Вода была горячей. Он был ещё горячее. Адалин запустила пальцы ему в мокрые волосы, и он глухо выдохнул ей в рот.

Его ладони скользили по её спине, между ног, и она не могла понять, где кончается одно тепло и начинается другое.

Он двигался в ней медленно. Нарочно. Каждый раз, когда она пыталась ускорить, его ладони на её бёдрах её останавливали. Вода ходила волнами и плескала через край, и Адалин сквозь шум в ушах успела подумать, что ковёр матушки Аларика сегодня точно не переживёт.

– Скажи, что не уйдёшь.

– Куда я… денусь из этой ванны…

– Адалин.

Он остановился. Совсем. Она застонала от возмущения и попыталась двинуться сама, но он держал крепко.

– Что бы завтра ни случилось на этом проклятом балу. Что бы про нас ни говорили. Что бы я ни сделал не так. А я сделаю, я себя знаю.

– Не уйду, – сказала она. – Клянусь.

Дальше всё смешалось. Вода, которая теперь почти кипела. Пар, поднимавшийся к потолку. Его руки. Её собственный огонь, выбивавшийся из ладоней мелкими искрами. Его голос, который продолжал требовать признаний.

Потом её накрыло. Она выгнулась у него в руках, вцепилась пальцами ему в волосы и, кажется, вскрикнула. Где-то совсем рядом, сквозь шум крови в ушах, она услышала его хриплое «Адалин», почувствовала, как он прижал её к себе так, что стало трудно дышать и обожгло затылок. Жжение пробежало вниз по позвоночнику и растаяло.

Из ванны они выбрались, когда вода всё-таки начала остывать, а Аларик, по его собственному признанию, перестал чувствовать ноги. Ковёр хлюпал. Адалин накинула полотенце и, ступая по мокрому ворсу, хихикала, представляя, как утром сюда войдёт Ведда.

А потом Аларик убрал ее мокрые волосы и поцеловал её в затылок.

Адалин вздрогнула. То место, где совсем недавно горело, отозвалось короткой тёплой волной, будто кто-то провёл по нему пёрышком.

– Холодно? – спросил он.

– Нет. – Она коснулась затылка пальцами. Кожа как кожа. Чуть теплее, чем всё остальное, но после такой ванны это нормально. – Показалось.

Он не стал переспрашивать. Подхватил её на руки, вместе с полотенцем, и понёс к кровати, обходя свёртки и коробки. Свалил её в подушки, лёг рядом и натянул на них обоих одеяло.

Глава 26

Дождь шёл третий день.

Он лил на крыши Серебряного Дола, на пустые загоны для овец и на мельничное колесо, которое не крутилось с конца зимы. По двору бежала мутная река, конюх утром ругался, что опять затопило нижнюю конюшню. Генри слышал это из окна кабинета и даже не стал выходить. Что он мог сделать? Остановить дождь?

Драконы Серебряного клана управляли ветром. Ветер, по крайней мере, слушался Генри. А вот всё остальное в последнее время перестало.

В дверь постучали.

– Войди.

Вошёл Бертрам. Управляющий служил Серебряным тридцать лет, начинал ещё при отце Генри. За последние полгода он постарел лет на десять. В руках у него была кожаная папка, раздувшаяся так, что тесёмки не сходились.

– Милорд. Счета за октябрь.

– Положи.

Бертрам положил папку на стол. Папка тяжело шлёпнулась, и из неё выскользнули несколько листов.

– Это не всё, милорд.

– Что ещё?

– Мельник Ганс прислал записку. Он уходит.

– Ганс? Он работает у нас двадцать лет.

– Двадцать два, милорд. – Бертрам помялся. – Уходит к лорду Брендону. С сыновьями. Лорд Брендон ставит новую мельницу на своём берегу, ему нужны люди.

Генри откинулся в кресле и закрыл глаза.

Земли за рекой, Заречные луга, принадлежали лорду Брендону. Склады у переправы тоже. Восемь длинных каменных амбаров, где хранили зерно и шерсть со всей округи, прежде чем везти их в столицу. А ещё пристань, весовая, дорога к тракту, которую Тейны сто лет назад вымостили за свой счёт.

Три года Генри пользовался всем этим почти даром. Аренда стоила столько, что над ней смеялись соседи. Он не задумывался почему. Брендон был старым другом отца Адалин, когда-то они вместе воевали на Западном рубеже. На свадьбе Брендон напился, плакал и называл Адалин «моя девочка». Договор подписали через месяц. Генри помнил, что подписывал что-то, а Адалин сидела рядом и объясняла ему пункты.

Зерно действительно привезли к воротам. Сорок телег, свалили под навес, потому что класть больше было некуда. На следующий день пошёл дождь. Половина урожая теперь гнила под навесом, и пахло во дворе так, что лошади фыркали.

– Сколько? – спросил Генри, не открывая глаз.

– Милорд?

– Сколько мы должны, Бертрам.

Управляющий молча развязал тесёмки и стал раскладывать листы на столе. Аккуратно, по одному, как карты в пасьянсе, который не сойдётся.

– Поставщику соли. Кузнецу за подковы, он ждёт с августа. Торговому дому Мерцеля за перевозку, они теперь возят через тракт, вдвое дальше и вдвое дороже. Жалованье работникам за сентябрь, ещё не выплачено. За октябрь тоже. Храму, ежегодный взнос. – Бертрам отложил последний лист. – И столичные счета леди Изабель. Портниха, ювелир, обойщик. Обойщик прислал уже третье напоминание.

– Обойщик?

– Леди Изабель велела перебить голубым шёлком все гостиные в городском доме. Все шесть.

Генри посмотрел на цифру внизу последнего листа. Посмотрел ещё раз.

– Она с ума сошла.

Генри потёр лицо ладонями.

– Почему работники уходят? Только из-за жалованья?

– Не только, милорд.

– Тогда почему?

– Леди Адалин знала всех по именам, милорд, – сказал он. – Знала, у кого жена рожает, у кого корова пала. Сама ездила в деревню, когда в прошлом году там ходила лихорадка. Возила травы. Когда задерживали жалованье, а при вашем батюшке задерживали часто, она платила из своих денег, а потом мы с ней тихонько сводили счета. Вам она не говорила. Просила не говорить. – Он помолчал. – Леди Изабель приезжала в феврале. Велела снизить плату на четверть, потому что «для деревенских и так довольно».

Генри смотрел на счета.

Он не знал. Ничего этого он не знал. Три года он был уверен, что поместье работает само. Что так было всегда: зерно растёт, амбары полны, люди кланяются. А его жена… его бывшая жена всё это время сидела над этими же бумагами. В этом же кабинете. Пока он был в столице, в клубе, на охоте, на советах клана.

Он вспомнил, как однажды зашёл сюда поздно вечером и увидел её за этим столом. Она сидела при свече, со счётами, и подняла на него усталые глаза. Он тогда сказал: «Не порть глаза, это работа Бертрама». И ушёл спать.

Мать приехала к обеду.

Голос леди Ровены Серебряной мог перекрыть бурю. Слышно было, как она отчитывает внизу горничную за мокрые следы на паркете, потом конюха за запах во дворе, потом Бертрама за то, что тот не вышел её встречать. Бертрам как раз был у Генри и, услышав своё имя, тихо, но очень быстро ушёл.

Леди Ровене было за семьдесят, но держалась она так, будто ей приходилось держать на спине весь клан Серебряных. Высокая, худая, с волосами того самого серебристого цвета, который давал имя их роду. В сером дорожном плаще, с которого капало прямо на ковёр.

– Что это за вонь во дворе? – спросила она вместо приветствия.

– Зерно, мама.

– Я вижу, что зерно. Почему оно гниёт у меня под окнами?

– Под моими окнами.

Леди Ровена посмотрела на него долгим взглядом. Потом сняла перчатки и бросила их на стол, прямо поверх счетов.

– Я встретила вчера в столице Матильду Тейн. Жену Брендона. Она была так любезна. Так искренне сочувствовала. Спросила, правда ли, что Серебряные продают западные пастбища, чтобы расплатиться с долгами. Её муж, говорит, был бы рад купить. По справедливой цене.

Генри молчал.

– Ты понимаешь, что ты наделал? – Голос матери стал тише, и это было хуже, чем крик. – Шесть веков, Генри. Шесть веков этот дол принадлежит нашему роду. Твой дед пережил войну с Ледяными. Твой отец пережил три неурожая подряд. А ты за полгода довёл всё до того, что жена какого-то пограничного лорда жалеет меня. Меня!

– Я не знал про договор.

– Ты не знал. – Она коротко рассмеялась. – Конечно, ты не знал. Ты никогда ничего не знаешь, Генри. Ты такой же, как твой отец.

Дальше Генри уже не слушал.

Он слышал эту речь раньше. Много раз, с самого детства. Менялись только подробности. «Если бы не я, ты бы провалил экзамен в Академии». «Если бы не я, тебя бы не взяли в Совет клана». «Если бы не я, ты бы женился на какой-нибудь певичке».

И всегда, всегда он старался. Учился там, где она велела. Служил там, где она велела. Ездил на те охоты, дружил с теми семьями, носил тот цвет.

Адалин когда-то мать одобрила. Не сразу и без радости, но одобрила. Винтеры были старой семьёй, пусть и обедневшей. Девушка тихая, воспитанная, хорошее приданое от крёстного. А потом прошёл год, второй, и мать начала смотреть на Адалин так, как смотрят на лошадь, которая не принесла жеребёнка.

К концу второго года мать впервые привезла в дом Изабель.

Просто на ужин. Просто дочь старых друзей, племянница лорда Хальда из Совета, какая очаровательная девушка, Генри, покажи ей оранжерею. Потом на бал, где Изабель почему-то оказалась его партнёршей во всех танцах. Потом на охоту. Потом в загородный дом Хальдов на неделю, куда Адалин «не стоит ехать, дорогая, у тебя такая слабость после последнего лек арства». Адалин осталась дома. Генри уехал. Он помнил, как она стояла на крыльце и смотрела вслед карете.

К концу третьего года мать уже не намекала. Она говорила прямо: род не может ждать, Совет клана задаёт вопросы, лекари сказали всё, что могли. Хальды согласны. Изабель согласна. Дракон имеет законное право на развод, если жена не дала наследника. Никакого позора в этом нет. Позор как раз в том, чтобы тянуть.

– …и теперь эта женщина при всех предлагает мне купить мои же пастбища! – Леди Ровена ударила ладонью по столу. Счета подпрыгнули. – Ты меня слушаешь?

– Слушаю, мама.

– Не похоже.

– Я слушаю тебя тридцать четыре года, – сказал Генри. – Можно уже и не стараться. Я знаю, что ты скажешь дальше.

– Вот как. И что же я скажу?

– Что, если бы не ты, я бы пропал. Что ты всё для меня сделала. Нашла мне Академию, место в Совете, жену. – Он взял со стола верхний лист, счёт обойщика, и протянул ей. – Вот, кстати, жена. Шесть гостиных, голубой шёлк. Пока у меня во дворе гниёт зерно, а работникам с сентября не плачено.

Леди Ровена даже не взглянула на счёт.

– Изабель из клана Ледяных. Она привыкла жить достойно. Это твоя обязанность – обеспечить ей достойную жизнь.

– Моя обязанность, – повторил Генри.

– Да. Твоя. А не моя и не её.

– Это ты её привезла. – Генри положил счёт на стол. – Помнишь? Просто ужин. Просто дочь старых друзей. Покажи ей оранжерею, Генри. Потанцуй с ней, Генри. Отвези её к Хальдам, Генри, а Адалин пусть сидит дома, у неё слабость. Ты сажала её рядом со мной за каждым столом два года подряд. При живой жене.

– А ты сопротивлялся? – холодно спросила мать. – Что-то не помню, чтобы ты сопротивлялся. Танцевал, ездил, улыбался. Тебе нравилось.

Это была правда, и от этого стало только хуже.

Ему нравилось. Изабель была красива, свежа, умела смеяться над его шутками и смотрела на него так, будто он был центром мира. Рядом с ней не надо было думать о лекарях, о жене, которая плачет за закрытой дверью. С Изабель было легко.

Ровно до свадьбы. После свадьбы смеяться над его шутками стало не нужно.

– Изабель – лучшее, что случилось с этим родом за последние десять лет, – сказала мать. – Её дядя сидит в Совете. Её кровь сильнее, чем у половины Серебряных. Она родит тебе сына, и вся эта история забудется.

– Она не хочет детей, мама.

– Что?

– Она так сказала. На второй неделе после свадьбы. Что не собирается портить фигуру раньше, чем через пять лет, а может, и через десять. – Генри невесело усмехнулся. – Ты не знала? Ну вот, теперь знаешь. Ты выгнала из дома женщину, которая три года пила всё, что ей приносили твои лекари, ради ребёнка. И привела ту, которой ребёнок не нужен.

Мать молчала. Впервые за весь разговор она не нашлась, что ответить.

Генри встал и отошёл к окну. Во дворе под дождём двое работников, последние, кто ещё не ушёл, накрывали гниющие мешки рогожей. Без толку, но накрывали.

– Я бы не развёлся, – сказал он, не оборачиваясь.

– Генри…

– Нет, послушай теперь ты. Я бы не развёлся. Если бы ты не стояла у меня над душой каждый день. Я бы врал про Изабель сколько угодно. – Но Адалин я бы не отпустил, – сказал он. – Никогда.

За спиной было тихо. Генри не оборачивался. Он смотрел на мокрый двор и видел совсем другой двор, городской, мощёный светлым камнем. Тот, что был в день, когда она уходила.

Внизу Адалин вышла на крыльцо. Одна, в дорожном плаще, с одним сундуком, который нёс за ней конюх. Генри ждал, что она будет плакать. Он даже приготовился к этому, убедил себя, что ему будет её жаль, но так будет правильно.

Она не плакала. Но Генри помнил ее взгляд до сих пор. В нём не было ни обиды, ни мольбы, ни упрёка. Так смотрят на грязь, в которую чуть не наступил. Она посмотрела на Генри и Изабель как на кусок дерьма у себя под ногами.

Изабель тогда засмеялась и сказала: «Ну вот и всё, дорогой». А Генри почему-то не мог отойти от окна, пока на улице не осел поднятый колёсами пыльный след.

– Довольно.

Голос матери был холодным и ровным. Генри обернулся. Леди Ровена стояла у стола, натягивала перчатки, палец за пальцем, и не смотрела на него.

– Довольно, Генри. Ты не мальчик, чтобы ныть о том, что сам подписал. – Она застегнула последнюю пуговку на запястье. – Ты хочешь знать, где твоя Адалин? Я скажу. Брендон Тейн уже два месяца не может получить от неё ни строчки. Матильда сама мне рассказала. На границе неспокойно, там тёмные маги. А в её развалине нет ни стражи, ни слуг, ни крепкой крыши.

– Твоя Адалин сгинула на севере. Где-нибудь в снегу, в своём проклятом доме. И чем раньше ты это поймёшь, тем раньше займёшься делом. Женой. Долгами. Пастбищами, которые я не позволю продать Тейнам.

Она взяла со стола дорожный хлыстик, развернулась и вышла.

Дверь хлопнула так, что звякнули стёкла в шкафу, и со стены соскользнул криво висевший пейзаж. Генри не стал его поднимать.

Он долго сидел за столом, не притрагиваясь к счетам.

Дождь стучал по подоконнику. Внизу мать ещё кого-то отчитывала, потом заржали лошади, захлопали дверцы кареты, и стало тихо. Леди Ровена Серебряная не оставалась ночевать там, где пахло гнилым зерном.

В дверь постучали.

– Войди.

Вошёл Бертрам с конвертом в руках.

–Простите, милорд. Гонец из столицы, только что прилетел. Говорит, срочно.

Конверт был из плотной голубоватой бумаги, запечатанный белым воском со снежинкой. Печать принца Каэлана. Генри сломал её.

Внутри оказалось приглашение, отпечатанное золотом. Бал во дворце преемника завтра вечером «в честь благополучного возвращения в столицу генерала Аларика Асхарда». К приглашению была приколота записка на надушенной бумаге, торопливым почерком Изабель:

«Мы едем, даже не думай отказываться. Дядя говорит, там будет весь Совет. И, дорогой, говорят, генерал привёз с границы какую-то ведьму и надел ей на палец кольцо своей покойной матери. Весь город с ума сходит. Я должна её увидеть. Вылетай сегодня же. И. »

– Бертрам, – сказал он медленно. – Вели седлать… нет. Ничего не надо. Я полечу сам.

– Сегодня, милорд? В такую погоду?

– Сегодня.

Мать сказала, что она сгинула. Но мать много в чём ошибалась. До столицы он добрался к полуночи.

Ветер всю дорогу дул навстречу, сырой, порывистый, со снегом пополам с дождём. Серебряные испокон веков считали ветер своим. Сегодня он бил Генри в морду так, будто тоже от него отрёкся. Дважды пришлось садиться в поле и пережидать шквал.

Он опустился во внутренний двор городского дома, сменил облик и долго стоял под дождём, пока перестало сводить плечи.

Дверь открыл слуга, которого Генри не знал. Молодой, бледный, в новой голубой ливрее.

– Милорд? – Слуга явно не сразу понял, кто перед ним. – Мы не ждали…

– Где Томас?

– Простите, милорд?

– Томас. Дворецкий. Он служит здесь двадцать лет.

– Леди Изабель рассчитала его в январе, милорд.

Генри не стал отвечать. Он прошёл мимо слуги в холл и остановился.

Дом он не видел почти две недели, с тех пор как уехал в Серебряный Дол разбираться с Брендоном. Изабель писала, что «немного освежает интерьеры». Он не вникал.

– Генри!

Изабель сбегала по лестнице, придерживая на груди накидку из белого песца. Под накидкой был пеньюар, волосы цвета инея рассыпались по плечам. Глаза покраснели. На шее, несмотря на полночь, сверкало бриллиантовое колье.

– Наконец-то! – Голос у неё сорвался почти на визг. – Ты знаешь, который час? Я писала тебе утром! Утром, Генри!

– Я прилетел, как только получил письмо.

– Через половину страны, под дождём, да, да, какой подвиг. – Она остановилась на нижней ступеньке, чтобы смотреть на него сверху. – А ты знаешь, что у меня сегодня было? Знаешь? Обойщик отказался доделывать малую гостиную. Отказался, пока ему не заплатят. Мне, Изабель Хальд! Какой-то обойщик! Ювелир прислал вежливое письмо, что больше не может отпускать в долг. А мадам Флоранс…

Она задохнулась от возмущения.

– Мадам Флоранс сказала, что все её мастерицы заняты. Все тридцать! До послезавтра! Знаешь, кому она шьёт? Этой ведьме Асхарда! Отменила всех клиенток, всех, ради какой-то девки с границы! Мне не в чем идти на бал, Генри! Мне нечего надеть!

– У тебя шкаф платьев, – устало сказал он.

– Старых! В которых меня все уже видели! – Она схватила с перил вазу с голубыми ирисами и швырнула её на пол. Ваза разлетелась вдребезги, вода растеклась по мрамору. Новый слуга в дверях вжал голову в плечи. – Ты понимаешь, что завтра там будет весь Совет? Весь двор? А я приду, как… как бедная родственница! Потому что мой муж не может заплатить по счетам!

– Изабель…

– И я беременна!

Она выкрикнула это так же, как всё остальное, на той же ноте, что и про обойщика. А потом замолчала и уставилась на него. Губы у неё дрожали.

В холле стало очень тихо. Только капала вода с перил да потрескивал синеватый огонь в камине.

Генри ждал этих слов три года.

Три года он слышал, как мать спрашивает за каждым ужином: «Ну что?» Видел, как лекари один за другим выходили из спальни Адалин и разводили руками. Видел, как сама Адалин сидела у окна с очередной склянкой горького отвара и пила, морщась, до дна.

Тогда он отдал бы за эти слова что угодно.

А сейчас он смотрел на плоский живот под белым мехом и не чувствовал ничего. Нет, не так. Он чувствовал холод, медленный, ползущий от затылка вниз по спине. Будто кто-то запер за ним дверь, а он только сейчас услышал, как щёлкнул замок.

– Ты же не хотела детей, – сказал он.

– Что?

– Ты сказала на второй неделе после свадьбы. Я хорошо помню.

– Ну… так получилось! – Она всплеснула руками. – Это же радость, Генри! Наследник! Твоя мать будет счастлива! Ты разве не рад?

Он смотрел на неё и думал: почему сейчас?

– Сходи к лекарю, – сказал он. – Завтра. Пусть даст тебе отвар.

Изабель застыла.

– Какой… отвар?

– Ты знаешь какой. Избавься от него.

Она смотрела на него так, будто он ударил её по лицу. Слёзы, которые только что стояли в её глазах, вдруг куда-то делись.

– Ты сам не понимаешь, что говоришь, – медленно произнесла она.

– Понимаю. Ты не хотела ребёнка. Вот и не надо.

Генри сам слышал, как это звучит. Где-то в глубине души ему стало противно от собственного голоса. Три года он молча смотрел, как его жена плачет из-за ребёнка, которого у неё не было. А теперь сам, своими словами, требует от другой женщины от ребёнка избавиться.

Но под противным, глубже, билось другое. Горячее, отчаянное, почти радостное.

Если не будет ребёнка, ничто его не держит.

Не всё потеряно. Он может развестись. Дракон имеет право на развод, мать сама это твердила полгода. Хальды разозлятся, Совет поворчит, мать устроит скандал, от которого задрожат стёкла во всём Серебряном Доле. Пусть. Он заплатит Изабель отступное, отдаст ей этот проклятый голубой шёлк вместе со стенами. А потом поедет на границу.

Он найдёт Адалин. Мать сказала, она сгинула. Но мать ошибалась про Изабель, ошибалась про лекарей, про договор с Тейнами. Может, ошиблась и тут. Он поедет в то поместье, в ту развалину, как её ни называй. Скажет ей, что он был дураком, слепым, трусливым дураком, и что больше так не будет. Она простит?

Она ведь всегда прощала. Прощала, когда он забыл про её день рождения. Когда не пришёл к лекарю, хотя обещал. Когда уехал к Хальдам на неделю, а она стояла на крыльце. Она была мягкой. Доброй. Она плакала за закрытой дверью, но к ужину всегда выходила с улыбкой.

Простит, сказал он себе. Конечно, простит.

– Ты устал, – сказала Изабель. Голос у неё снова стал другим: сладким, ласковым, каким был в ту осень, когда мать впервые посадила их рядом за ужином. Она спустилась с последней ступеньки и подошла к нему, переступая через осколки. – Ты летел всю ночь, ты замёрз, ты наговорил глупостей. Я понимаю. Иди переоденься, а утром мы поговорим. Утром ты извинишься. И я, может быть, тебя прощу.

Она протянула руку и поправила ему мокрый воротник. Пальцы у неё были холодные. На запястье звякнули три браслета, новые, он таких не помнил. Наверняка тот самый ювелир, который больше не отпускает в долг.

– И ещё, милый. Раз уж ты здесь. Найди к утру денег для мадам Флоранс. Если она возьмётся за платье сегодня ночью, может, ещё успеет. Я хочу серебряное. Нет, голубое. С жемчугом.

Генри смотрел на неё и не слушал.

Он видел её лицо: красивое, гладкое, без единой морщинки. Губы, которые что-то говорили про жемчуг. Бриллианты на шее в полночь, когда за окном льёт дождь и никто, кроме перепуганного слуги, её не видит. Он видел её и вдруг понял, что не знает, кто это.

Чужая женщина. Глупая чужая женщина, у которой в голове одни побрякушки: обойщики, жемчуг, платья, мадам Флоранс. Он прожил с ней полгода. И за всё это время ни разу не услышал от неё ни одного слова, которое стоило бы запомнить.

– Я хочу развода, – сказал Генри.

Изабель замолчала на полуслове.

– Что ты сказал?

– Я хочу развода, Изабель. Я подам прошение в Совет клана на следующей неделе. Можешь оставить себе дом. И шёлк.

Она засмеялась.

Огонь в камине съёжился. Синеватое пламя опало, ушло в поленья и превратилось в узкую бледную полоску. Свечи в настенных подсвечниках одна за другой мигнули и стали гореть голубым. На тёмном стекле окон, прямо у Генри на глазах, поползли морозные узоры: сначала у рам, потом всё выше и выше. Вода из разбитой вазы, растекшаяся по мрамору, затянулась ледяной коркой. Ирисы в луже почернели и съёжились.

Генри потянулся к ветру. Привычно, не думая, как тянутся за мечом. В холле всегда гуляли сквозняки, он мог бы поднять их одним движением пальцев.

Ветра не было. Воздух стоял неподвижный и тяжёлый, как вода на дне колодца.

– Развода, – повторила Изабель. – Ты. Мне.

Она шагнула к нему, и Генри увидел, что её тень на полу двигается не так, как она сама. Тень была длиннее и чернее, чем должна была быть, и по краям у неё шевелилось что-то похожее на тонкие чёрные нити. Там, где нити касались мрамора, камень покрывался инеем.

Глаза у неё побледнели почти до белизны.

– Генри, Генри. – Она покачала головой, как над непослушным ребёнком. – Ты правда думал, что я вышла за тебя ради твоих красивых глаз?

– Изабель…

– Леди Изабель. – Она улыбнулась. – Хотя скоро это будет уже не важно. Ты слышал, что болтают про тёмных магов на границе, милый? Ты думал, это сказки для деревенских?

Генри молчал. Губы у него немели.

– Мой дядя служит тому, кто очень скоро будет решать, как в этой империи всё устроено. – Изабель подошла вплотную. – И я тоже. Мы с дядей служим ему давно, гораздо дольше, чем ты меня знаешь. А Серебряный клан – один из древнейших в Совете. Старая кровь, голос в Совете, земли у самой столицы. Очень полезный клан. Если, конечно, во главе его сидит кто-то послушный.

Она положила ладонь ему на грудь. Холод прошёл сквозь одежду, как сквозь бумагу, и обжёг кожу. Генри хотел отступить, но ноги не послушались.

– Ребёнок будет, – сказала Изабель спокойно. – Наследник Серебряных с кровью Хальдов. Дядя очень этого ждёт. Никакого отвара, никакого лекаря. Ты будешь хорошим мужем. Ты найдёшь деньги для мадам Флоранс. Завтра ты наденешь парадный камзол, возьмёшь меня под руку и будешь улыбаться на балу у принца так, будто ты самый счастливый дракон в империи.

Она наклонилась к самому его уху. Дыхание у неё было ледяным.

– А если ослушаешься, мы сотрём тебя в порошок. Тебя, твою драгоценную мать, твой Серебряный Дол со всеми вонючими амбарами. И знаешь, что самое смешное? – Она тихо рассмеялась. – Для наследника отец вовсе не обязательно должен быть живым. Молодым вдовам у нас очень сочувствуют. Вдове с ребёнком под сердцем – тем более.

Она убрала руку.

Генри судорожно вдохнул. Воздух обжёг горло, на ресницах у него налип иней.

Изабель отступила на шаг и поправила на плечах песцовую накидку.

– А теперь иди переоденься, – сказала она прежним голосом, сладким и капризным. – С тебя капает на ковёр. И не забудь про мадам Флоранс. Голубое, с жемчугом. Спокойной ночи, дорогой.

Она поднялась по лестнице, не оглядываясь. Песец мягко волочился по ступенькам. Наверху хлопнула дверь.

Генри стоял посреди холла ещё долго.

Он попытался вспомнить, когда впервые услышал фамилию Хальд. Мать. Конечно, мать. Старые друзья, такая полезная семья, лорд Эврен сидит в Совете. Знала ли она? Нет. Генри почти засмеялся. Мать не знала. Мать никогда не видела дальше собственного носа и родословных книг. Она привела в дом змею и гордилась, что выбрала её сама. А он не видел ничего, даже ту, которую привёл в собственную постель.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю