444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Ия Эмдин » Отвергнутая драконом (СИ) » Текст книги (страница 15)
Отвергнутая драконом (СИ)
  • Текст добавлен: 19 ноября 2026, 18:30

Текст книги "Отвергнутая драконом (СИ)"


Автор книги: Ия Эмдин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

И линии от этого горели ярче.

Адалин смотрела на них и вдруг поняла. Круг держался на ней.

Хальд не мог запереть огонь Асхарда собственной силой. Ледяной маг, пусть самый старый и самый сильный, не удержал бы пламя, от которого таяли колонны во дворце Каэлана. Ему нужен был огонь против огня. И он взял её огонь. Обвязал её ниткой, как невесте, на долгую жизнь, и сделал её замком на клетке её же мужа. Чем больше она билась, чем сильнее злилась, тем крепче становился круг.

«Огонь, который горит вдвоём, и гаснет вдвоём». Он сам ей сказал. Сам.

Адалин закрыла глаза. Это было единственное, что у неё ещё получалось.

И перестала бороться.

Это было самое трудное, что она делала в жизни. Труднее, чем выйти из дома Генри с одним сундуком. Труднее, чем сидеть в саду над умирающим драконом с разрезанной ладонью. Всё в ней кричало, что нельзя, что он там, у стены, что ледяной клинок уже поднят. А она заставила себя остановиться. Отпустить ярость. Отпустить страх. Опустить огонь вниз, всё ниже и ниже, как опускают фитиль в лампе, пока от пламени не останется крошечная синеватая точка.

Она вспомнила, как это было. Три года в доме Генри. Пустота. Тишина. Ничего внутри, совсем ничего. Она так долго жила в этой пустоте, что помнила её лучше, чем любое тепло. И сейчас нырнула в неё сама, добровольно, с головой.

Пусть думает, что я гасну.

Соломинка, которая тянула из неё огонь, всхлипнула впустую.

Адалин приоткрыла глаза. Белые линии на полу дрогнули. Знаки, похожие на птичьи следы, потускнели. Один, у самой её ноги, мигнул и исчез совсем.

Хальд обернулся.

Удивление на его лице она запомнила навсегда. В сером тумане открылась щель, тонкая. Но её хватило.

Знак на её шее отозвался. Слабо, едва-едва. Где-то очень далеко, будто через десять стен, она услышала стук его сердца. Он тоже её услышал. Она почувствовала, как он вздрогнул там, у стены.

«Когда погаснет – бей», – сказала она ему мысленно.

«Адалин?..»

«Не спорь. Когда погаснет».

Хальд шагнул к ней. Поднял руку, и нитка на запястье рванула холодом, пытаясь достать из неё хоть искру. Нечего было доставать. Она была пустая.

Ещё один знак на полу погас. Ещё один. Круг дрожал, как ледок на луже, когда на него наступают.

– Что ты делаешь, глупая? – тихо спросил Хальд. – Ты же себя убьёшь.

Адалин посмотрела ему в глаза.

И вспыхнула. Огонь прошёл от шеи по спине, по рукам, ударил в запястье изнутри, и серая шерстяная нитка вспыхнула. Серебряный узелок расплавился и капнул на пол.

Серая пелена над залом треснула и сползла. И вдруг сразу вернулось всё: музыка, свет, смех, запах вина и воска.

И чей-то пронзительный крик. Гости увидели.

Кейран выронил кубок. Аларик поднялся от стены.

А потом всё было очень быстро.

Аларик менялся прямо у стены, и золотая чешуя хлынула по коже. Хальд отпрыгнул назад и тоже начал меняться, белый, длинный, с прозрачными, как лёд, крыльями. Гости бросились к дверям. Столы полетели на пол.

Огонь Адалин не остановился. Он шёл и шёл из неё, и в какой-то миг ей стало тесно в собственном теле, как бывает тесно в платье, из которого выросла. Она почувствовала, как что-то тянет за лопатками, как вытягивается шея, как пол уходит вниз.

Кто-то закричал: «Императрица!»

Когда она снова смогла видеть, она смотрела на зал сверху. На перевёрнутые столы, на разбитые кубки, на Тессу, которая прижимала к себе Лианну и смотрела на неё, разинув рот. На собственные лапы, медно-золотые, с тёмными когтями. На крылья, которые разворачивались у неё за спиной и не помещались в зале.

«Ох», – подумала она.

«Потом, – сказал у неё в голове Аларик. – Потом насмотришься. Окно».

Хальд уже рвался к высокому окну в конце зала. Стёкла под его ледяным дыханием покрылись морозом и лопнули. Он вылетел в ночь.

Над Дворцовым холмом было черно и звёздно. Хальд уходил к реке, туда же, куда ушёл в ночь бала. Белый, длинный, быстрый.

Аларик догнал и сомкнул челюсти у Хальда на шее. Белый дракон забился, полоснул когтями по тёмному боку. Аларик не разжал зубов. Только выдохнул огонь, прямо в рану, весь, что у него был.

Они рухнули в реку вместе.

Адалин кружила над этим паром над рекой и ждала. Связь у неё в груди не гасла, но билась так слабо, что ей стало страшно.

Золотой дракон медленно выбрался на берег, волоча крыло, и рухнул на мокрую гальку. Белого не было. По реке, вниз по течению, плыли только куски ломаного льда. Они таяли, не доплыв до моста.

Адалин села рядом с ним неловко, боком, проехав когтями по камням. Она не знала, как превращаться обратно. Просто очень захотела оказаться рядом с ним. И огонь, кажется, понял.

Она стояла босиком на холодной гальке, в обрывках свадебного платья, и держала в руках огромную золотую голову.

– Ты живой, – сказала она.

Дракон фыркнул, обдав её тёплым паром. Потом закрыл глаза, и через несколько мгновений у неё на коленях лежал мужчина.

– Ты драконица, – сказал он.

– Кажется, да.

Аларик засмеялся и тут же закашлялся, держась за рёбра.

Адалин наклонилась и поцеловала его в мокрый лоб.

С холма к реке уже бежали люди. Она видела факелы, слышала голос Кейрана, который ругался на всю округу. Где-то вдалеке, на колокольне храма Первого Пламени, ударил колокол. На этот раз не тревожный. Свадебный. Видимо, кто-то решил, что раз уж ночь всё равно пропала, надо хоть позвонить.

Аларик поймал её руку и прижал ладонь к своей груди.

– Как ты это сделала? – спросил он.

– Он сам мне подсказал, – сказала Адалин. – Огонь.

Он закрыл глаза. Пальцы у него на её ладони сжались так крепко, что стало больно.

– Больше никогда так не делай, – сказал он.

Глава 32

Адалин спускалась по лестнице, придерживая подол, и на середине пролёта её чуть не сбили с ног.

– Мама! Мама, папа обещал, что сегодня полетим!

– Не обещал, а сказал «посмотрим»!

– «Посмотрим» значит «да»!

Первым добежал Рейн. Ему было восемь, и он считал себя уже почти взрослым. Тёмный, вихрастый, с отцовскими золотыми глазами и отцовским же упрямым подбородком. За ним неслась Элия, шестилетняя, рыжая, растрёпанная, в одном чулке. Второй чулок она держала в руке и размахивала им, как знаменем.

Последней, медленно и важно, по ступенькам спускалась Тави. Ей было три, и она никуда не торопилась. Она ехала у отца на плечах, вцепившись обеими руками ему в волосы, и сверху смотрела на всех, как маленькая императрица.

Впрочем, она и была маленькой императрицей.

– Доброе утро, – сказал Аларик, остановившись на ступеньку выше Адалин. – Я пытался их удержать.

– Вижу, как пытался.

– Честно. Они превосходят меня числом.

Тави дёрнула его за прядь, и император империи, гроза Западного рубежа, послушно наклонил голову.

– Мама, – сказала Тави сверху, очень серьёзно. – Папа сказал, мне можно варенье. Много.

– Папа сказал? – Адалин посмотрела на мужа.

Аларик сделал невинное лицо.

– Я сказал «посмотрим».

– «Посмотрим» значит «да»! – хором крикнули Рейн и Элия.

Адалин рассмеялась и поймала Элию, которая уже собиралась промчаться мимо неё вниз.

– Стой. Чулок.

– Он колется.

– Все чулки колются. – Адалин присела на ступеньку, усадила дочь рядом и стала натягивать чулок на маленькую вертлявую ногу. – Зато в небе ноги не замёрзнут.

Элия замерла.

– В небе? Значит, полетим?

Адалин подняла глаза на Аларика. Он смотрел на неё с той самой полуулыбкой, которую она помнила с первого их утра в Зимнем саду. За девять лет он почти не изменился.

– Если папа не устал на Совете, – сказала она.

– Папа на Совете спал, – сообщил Рейн. – Я сам видел. Я под столом сидел.

– Рейн!

– А что? Лорд Тиверн говорил два часа про налоги на соль. Ты бы тоже уснула.

Аларик кашлянул, очень стараясь не рассмеяться.

– Он прав, – признал он. – Я бы и тебе советовал.

Нелла ждала её внизу, у дверей в малую столовую, со списком в руке.

Адалин забрала её с границы шесть лет назад, когда объезжала западные заставы с Алариком.

Теперь Нелла вела весь дом императрицы так, что старшие камергеры обходили её стороной, а Кейран называл её «госпожа генерал» и боялся почти всерьёз.

– Доброе утро, ваше величество. – Нелла заглянула в список. – На завтрак овсянка с мёдом, яйца, сыр, ветчина. Принцу Рейну пирог с яблоками, он вчера просил. Принцессе Элии…

– Без комочков.

– Без комочков. Я помню. А маленькой принцессе…

– Варенье, – донеслось с лестницы.

– Нелла, – сказала Адалин, понизив голос, – Тиан вчера приходил к Аларику.

Нелла покраснела. Сразу, до самых ушей. Шесть лет назад Адалин не поверила бы, что эта девушка умеет краснеть.

– Я знаю, – буркнула она.

– Он просил разрешения на брак.

– Я знаю, ваше величество.

– Аларик сказал, что разрешение надо просить не у него, а у тебя. – Адалин улыбнулась. – Тиан сказал, что у тебя он уже спрашивал. Три раза. Ты три раза сказала «посмотрим».

Нелла подняла на неё глаза. Сердитые и счастливые одновременно.

– Ну и что, – сказала она. – «Посмотрим» значит «да». Тут все так говорят.

Адалин засмеялась и обняла её. Нелла терпеть не могла объятий, но в этот раз не вырвалась.

Завтракали все вместе, как каждое утро, если только Совет или граница не забирали Аларика до рассвета. Он и это правило установил в первый же год правления: никаких торжественных трапез в большом зале, никаких лакеев за спиной у каждого стула. Маленькая столовая, круглый стол, окна на восток. Придворные шептались, что новый император ведёт себя как простой солдат. Аларику было всё равно.

Тави сидела у отца на коленях и ела варенье ложкой прямо из вазочки. Аларик делал вид, что не замечает.

– Ты её портишь, – сказала Адалин.

– Я её балую. Это разные вещи.

– Она же ничего, кроме варенья, не съест.

– Съест, – сказал Аларик и подцепил на ложку кусочек омлета. – Тави. Это драконья еда. Самые сильные драконы такое едят.

Тави подозрительно посмотрела на омлет.

– А ты ешь?

– Каждый день.

– А мама?

– Мама вообще самая сильная.

Тави подумала и открыла рот.

– Видишь, – сказал Аларик с видом человека, только что выигравшего войну.

– Вижу, – сказала Адалин. – А кто вчера купил Рейну настоящий меч?

Рейн, не отрываясь от пирога, кивнул.

– А мне, – сказала Элия, – мама купила книжку. Про ведьм. Там нарисовано, как огонь из ладошки делать.

Аларик поднял бровь и посмотрел на жену.

– Она сама попросила, – сказала Адалин.

– Я подумал, что у меня в этом дворце скоро будет две огненные ведьмы. Против одного дракона.

– Против одного с половиной, – сказал Рейн. – Я тоже дракон. Наполовину. Ещё пока.

– На какую половину?

Рейн задумался.

– На верхнюю, – решил он. – Нижняя ещё растёт.

Элия засмеялась так, что подавилась кашей. Тави засмеялась просто потому, что смеялись все. Аларик хлопал Элию по спине и смеялся тоже, а Адалин сидела напротив и смотрела на них.

Девять лет назад она стояла у окна в чужом мраморном доме и думала, что внутри у неё ничего, кроме пустоты и пепла. Что её жизнь кончилась в двадцать шесть лет и больше ничего не будет.

Сейчас у неё каша была на рукаве, на коленях лежали крошки яблочного пирога, а за столом орали трое детей и один император. И она не променяла бы ни одной этой крошки ни на какую корону.

Вечером, когда детей наконец уложили, Аларик пришёл к ней в спальню позже обычного.

Она сидела у камина и расчёсывала волосы. Он постоял в дверях, опершись плечом о косяк, как тогда, девять лет назад, в ночь, когда отпустил предательницу.

– Тави спит? – спросила Адалин.

– Со второго раза. Требовала сказку про огненную ведьму и дракона, который упал в розы.

– Ты рассказал?

– Рассказал. Она сказала, что дракон глупый, раз падает. – Он подошёл к ней и забрал гребень у неё из рук. – Я не стал спорить.

Он сам стал расчёсывать ей волосы. Медленно, прядь за прядью, сверху вниз. Он делал это почти каждую ночь, и каждый раз она удивлялась, сколько терпения в руках, которые умеют держать меч.

– Ты устал, – сказала она.

– Немного.

Он отложил гребень и убрал волосы ей с шеи. Наклонился и коснулся губами знака на затылке. Знак сразу потеплел, и Адалин почувствовала, как тепло пошло вниз по спине, как идёт каждый раз, хоть за девять лет можно было и привыкнуть. Не привыкла. – Знаешь, о чём я думал весь Совет?

– О соли?

– Об этом. – Он снова поцеловал её шею, чуть ниже. – Как приду, и ты будешь сидеть у огня.

Он развернул её к себе вместе со стулом и опустился перед ней на колени, так что их лица оказались вровень. Он часто так делал. Будто ему было трудно говорить ей важное сверху вниз.

– Смотри на меня, – сказал он тихо.

Зрачки у него вытянулись. Тот самый признак, который она знала лучше любой карты империи.

Он поцеловал её. Она запустила пальцы ему в волосы, и потянула к себе ближе.

Потом он поднял её на руки, как поднимал всегда, хотя она давно уже не была ни худой, ни лёгкой, и понёс к постели.

…

Морвен нашёл свою истинную. Её звали Иветта, она была целительницей из приграничной деревни, вдовой, на десять лет моложе его, и в первую встречу обозвала его упрямым козлом за то, что он не дал ей перевязать себе руку. Знак проявился у них обоих через месяц, у каждого на ладони, в виде крошечного языка пламени. Морвен написал об этом Адалин письмо на четыре страницы, где три с половиной были про погоду и западные заставы. Свадьбу сыграли весной, в саду, полном цветущих яблонь. Адалин и Аларик прилетели на неё вдвоём, драконом и драконицей, и вся деревня высыпала смотреть.

Генри и Изабель Аларик сослал на север через полгода после свадьбы.

Изабель родила сына в начале лета. Трибунал долго решал её судьбу, и всё шло к тому, что её отправят в крепость на всю жизнь. Ребёнка отдадут Серебряным, а её имя вычеркнут из книги клана. Генри знал, что так будет. Он ждал этого почти с облегчением.

А потом пришёл указ о помиловании. Изабель Серебряной сохраняли жизнь и свободу, но лишали права когда-либо вернуться в столицу. Ей назначали жить в старом сторожевом замке Серебряных на северном рубеже, при муже, под надзором императорского мага. Указ был подписан рукой императора. Но Генри потом узнал от Бертрама, а Бертрам от кого-то из писарей, кто именно просил императора об этом. Кто сказал, что ребёнок не должен расти без матери, какой бы она ни была. Кто сказал, что смертей и так было довольно.

Генри долго держал эту новость в себе. Она простила Изабель. Изабель, которая хотела её смерти. А его, Генри, она даже прощать не стала. Не за что было, она сказала. Пусто.

Север оказался таким, каким он его и представлял. Серым, ветреным, бесконечным. Замок стоял на скале над холодным морем, и ветер выл в его трубах днём и ночью. Серебряные испокон веков считали ветер своим. Здесь ветер был сам по себе, ничей, и Генри быстро перестал пытаться им управлять.

Первую зиму он почти не спал. Ходил ночами по пустым коридорам, стоял у узких окон и смотрел на юг, где за сотнями миль тайги и гор была столица. Он думал о ней.

Потом он начал работать. Замок был запущен, земли вокруг него нищие, рыбаки в деревне под скалой голодали каждую зиму. Генри сам ездил в деревню. Сам считал мешки с солью и сети. Сам выучил имена всех рыбаков, их жён и детей. Он завёл себе зелёную книгу, точно такую же, как у неё, и писал на полях мелким почерком. «Старому Хеймо на новую лодку. «Дочь кузнеца, кашель. Отвёз мёд и сосновые почки». И долго сидел над этой страницей в пустом кабинете, и не мог понять, почему у него так болит в груди.

Изабель жила в другом крыле и магии в ней больше не было, её выжгли до последней искры. Она стала тихой, бледной, почти не выходила из своих комнат. Иногда Генри видел её на стене, когда она гуляла с сыном. Мальчик был светлый, серебристый, похожий на него самого в детстве. Генри любил его неловко и молча, как не умел любить никого.

Иногда, долгими северными ночами, когда ветер выл особенно громко, он приходил к ней. Она не прогоняла. Они почти не разговаривали. А он гасил свечу, закрывал глаза и представлял, что рядом другая женщина. Что волосы под его ладонью тёмные, а не светлые. Что от кожи пахнет лавандой, а не холодом. Что если он сейчас откроет глаза, то увидит загорелое лицо и прямой взгляд, которого он так никогда и не заслужил. Он не открывал глаз. Он знал, что увидит.

С годами это прошло. Не любовь, она не прошла, он ведь обещал любить всегда и держал слово, как не держал никакое другое. Прошла боль. Она стала тихой, ровной, привычной, как старая рана, которая ноет к перемене погоды. Он перестал смотреть на юг каждую ночь. Только иногда, когда с юга приходили вести. Что у императорской четы родился сын. Потом дочь. Потом ещё одна. Что в столице построили лечебницу для бедных, а императрица сама ездит туда по средам. Что на западных заставах больше не жгут деревень.

Тогда он поднимался на стену, вставал лицом к югу и долго стоял на ветру. И не просил ничего. Просто радовался за неё. Это было единственное, что ему осталось, и он научился это беречь.

А в столице, далеко на юге, в ту же самую ночь в одном окне Солнечного дворца долго горел свет.

Адалин сидела на подоконнике, закутавшись в шаль, и смотрела на спящий город. Огни на мостах. Серебро реки. Тёмные холмы за стенами, а дальше горы, за которыми когда-то начиналась её новая жизнь.

За спиной в постели спал Аларик, раскинувшись на всю кровать. За стеной спали дети.

Адалин подняла ладонь, и над ней вспыхнул маленький язычок пламени. Ровный, тёплый, золотой.

Когда-то ей сказали, что она пустышка. Что в ней ничего нет. Ни огня, ни жизни, ни будущего.

Она смотрела на пламя на своей ладони и улыбалась.

Знак у неё на шее потеплел. Где-то позади, в темноте, сонно заворочался Аларик и пробормотал её имя, не просыпаясь.

Адалин сжала ладонь, и пламя погасло. Просто вернулось туда, где ему было место. Под самое сердце.

Она слезла с подоконника и тихо легла рядом с мужем. Он, не просыпаясь, обнял её и притянул к себе.

За окном над столицей медленно светало.

Конец


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю