Текст книги "Отвергнутая драконом (СИ)"
Автор книги: Ия Эмдин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Глава 11
Генри стоял в ювелирной лавке на главной улице столицы, и хозяин – маленький, суетливый человек с блестящими от жадности глазами, выкладывал перед ним бархатные подносы один за другим. Кольца, серьги, колье, браслеты. Золото, серебро, драгоценные камни – от скромных гранатов до огромных сапфиров, которые, казалось, впитали в себя цвет зимнего неба.
– Вот это, – сказал Генри, указывая на колье с кристаллами, оправленными в белое золото. И это. И ещё вот эти серьги.
Хозяин расплылся в улыбке.
– Прекрасный выбор, милорд. Ваша супруга будет в восторге. Это последняя работа мастера из Северных гор. Кристаллы добывают только там, и они...
– Сколько? – перебил Генри.
Хозяин назвал огромную цену. Генри выписал чек, забрал свёртки и вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но он не почувствовал. Внутри него горело что-то другое – тёплое, самодовольное. Удовлетворение.
Он думал об Изабель. О том, как она улыбнётся, когда увидит эти украшения. Как наденет их на ближайший бал. Как все будут смотреть на неё – на них – и завидовать.
Мать сидела в гостиной замка. В кресле у окна, с книгой в руках, которую, судя по закладке, не читала. Услышав шаги, она подняла голову.
Мать отложила книгу и подошла. Она развернула один из свёртков. Покрутила в руках колье. Потом кивнула.
– Хорошо, что ты балуешь Изабель, она – девушка дорогая. Она привыкла к роскоши. Её нельзя сильно баловать, но и обижать нельзя. Её отец – советник. Её братья – воины. За ней стоит сила. Не то что... – она замолчала, но Генри знал, что она хотела сказать. Не то, что эта простушка.
Он не стал спорить. Мать была права. Всегда была права. Адалин не стоила ничего. Ни денег, ни времени, ни внимания. А Изабель... Изабель стоила всего. И этот брак уже начал приносить плоды.
За две недели, прошедшие с тех пор, как они вернулись из свадебного путешествия, Генри успел обзавестись связями, о которых раньше мог только мечтать. Отец Изабель, старый советник, представил его нескольким влиятельным драконам. Братья Изабель, оба военные, свели его с командирами пограничных отрядов. А сама Изабель – с драконицами из высшего света. Тех самых, что раньше не замечали его на балах.
Теперь замечали. Теперь кланялись. Теперь приглашали.
Генри чувствовал, как растёт его вес. Как расширяется его влияние. Клан Серебряных, который ещё вчера был просто уважаемым, но не первым, сегодня становился чем-то большим. Совет клана начал прислушиваться к нему. Император – сам император! – упомянул его имя в разговоре с советниками.
Это было... опьяняюще.
Он поднялся в спальню. Изабель уже была там. Она сидела перед зеркалом, расчёсывала волосы – белые, длинные, струящиеся, как лунный свет. На ней был только тонкий шёлковый халат, который почти ничего не скрывал. Генри остановился в дверях и смотрел на неё.
– Ты купил мне подарок? – спросила она, не оборачиваясь. Она видела его отражение в зеркале.
– Купил, – ответил он, подходя.
Он положил свёртки на туалетный столик перед ней. Изабель развернула их – тщательно, как человек, который привык к дорогим вещам и знает им цену. Колье. Серьги. Браслет.
– Хорошо, – сказала она. – Ты учишься.
Генри наклонился и поцеловал её в шею. Она пахла чем-то сладким – духами, которые он купил ей в первый день после свадьбы. Она откинула голову, подставляя шею. Как кошка.
– Ты сегодня долго, – сказала она. – Я ждала.
– Дела, – ответил он, касаясь губами её плеча. – Совет. Потом лавка.
Она повернулась к нему. Её глаза смотрели на него с чем-то похожим на одобрение.
Он поднял её с кресла – легко, как пушинку, хотя она была не из лёгких, – и опрокинул на кровать. Изабель не сопротивлялась. Она обвила его шею руками и притянула к себе. Её халат распахнулся, обнажая грудь, живот, бёдра. Она не пыталась прикрыться. Не отводила глаз. Не краснела.
Генри накрыл её собой, и она приняла его – жадно, горячо, без тени стеснения. Она не боялась. Не стеснялась. Наоборот – она хотела, чтобы он видел. Всё. Каждое движение. Каждую эмоцию на её лице. Каждую реакцию её тела.
Адалин всегда стеснялась. Всегда отводила глаза. Всегда просила задуть свечу. Её тело было скованным, зажатым, как будто она боялась, что её осудят. Она не позволяла себе стонать громко. Не позволяла себе брать.
Изабель брала. Она брала и давала. Она перевернула его на спину, села сверху, и Генри смотрел, как она двигается – медленно, потом быстрее, потом снова медленно. Её белые волосы падали на лицо, грудь, плечи. Её кожа была прохладной на ощупь, но там, где она касалась его, вспыхивал огонь.
Она наклонялась к нему, целовала – глубоко, жадно, как будто хотела выпить его до дна. Её ногти впивались в его плечи. Её дыхание участилось. Она не сдерживала стоны.
Генри смотрел на неё и думал: «Вот. Вот что мне было нужно. Не слёзы. Не робость. Не эти вечные извинения. А это. Женщина, которая знает, чего хочет».
Он перевернул её обратно. Прижал к матрасу. Вошёл резко, глубоко. Она выгнулась, застонала. Её руки вцепились в простыни.
– Сильнее, – прошептала она.
…
Приём Изабель устроила через неделю после того, как получила украшения.
Генри не возражал. Наоборот – он сам предложил. Ему нужно было показать столице, что клан Серебряных больше не просто уважаемый род. Что они – сила. Что они те, с кем нужно считаться. А для этого нужны были гости. Много гостей. Самых высокородных. Тех, чьи имена открывают двери.
Изабель взялась за дело с той холодной, расчётливой энергией, которая всегда его восхищала. Она составила список приглашённых – длинный, в три столбца, с пометками напротив каждого имени. Кто с кем в ссоре. Кого нельзя сажать рядом. Кому нужно льстить. Кому – угрожать. Кого просто позвать, чтобы видели.
– Лорд и леди Пиралис, – говорила она, водя пером по бумаге. – Они нам нужны. У них рудники на севере.
Изабель потратила на прием столько, что даже казначей клана – старый, вечно недовольный дракон с пожелтевшими от времени глазами – присвистнул, когда увидел счета. Живые цветы из южных оранжерей. Вина из личных погребов Ледяных. Музыканты из столичной консерватории. Повара, выписанные из-за границы. Свечи из пчелиного воска, которые пахли мёдом и ирисом, ирисом, чёрт возьми, – и горели ровно, не коптя.
Генри не экономил. Он никогда не экономил, когда дело касалось статуса. Это было его кредо. Его слабость. Его сила.
Он стоял в бальном зале, глядя, как слуги расставляют последние штрихи. Хрустальные люстры сияли, отражая свет сотен свечей. Пол был натёрт до блеска. Столы ломились от яств. Всё было идеально. Идеально и холодно.
Адалин тоже устраивала приёмы. Не такие. Совсем не такие. У неё не было живых цветов зимой. Не было вин из чужих погребов. Не было музыкантов из консерватории. Но у неё было что-то другое.
Тепло.
Её приёмы были маленькими. Скромными. Но в них была душа. Она сама выбирала скатерти – льняные, кремовые, с вышивкой по краю. Сама расставляла свечи, чтобы было уютно. Сама придумывала меню – простое, но сытное. Пироги с яблоками. Жаркое в горшочках. Хлеб, который пекли прямо в замке, и запах его разносился по всем коридорам.
Гости приходили к ней и оставались дольше, чем планировали. Они смеялись. Говорили не о политике, а о пустяках. Играли в карты. Пели. Это было... по-домашнему. По-человечески.
Генри тогда не ценил этого. Он думал, что это скучно. Что это несерьёзно. Что для статуса нужны другие приёмы. Величественные. Холодные. Как у драконов.
Теперь он стоял в этом величественном, холодном зале и смотрел на идеально сервированные столы, и ему вдруг захотелось, чтобы здесь запахло яблочным пирогом.
Гости начали съезжаться к восьми. Кареты одна за другой подъезжали к крыльцу, и из них выходили драконы в дорогих нарядах, с драгоценностями, с надменными лицами. Изабель встречала их у входа. Она была великолепна. Белое платье, ледяные кристаллы в волосах, улыбка – холодная, но безупречная. Она знала каждого по имени. Знала, с кем и о чём говорить. Знала, как заставить человека чувствовать себя важным и одновременно ничтожным.
Генри стоял рядом. Пожимал руки. Кивал. Улыбался. Он делал всё, что должен был делать.
Вечер был... отвратительным.
Первые полчаса всё шло по плану. Гости рассаживались, пили вино, обменивались любезностями. Музыка играла – негромкая, ненавязчивая, как фон. Слуги сновали с подносами. Всё было чинно. Благопристойно. Идеально.
Слишком идеально.
Генри заметил это не сразу. Сначала он просто чувствовал смутное беспокойство, которое не мог объяснить. Потом начал замечать детали.
Гости не смеялись. Они улыбались – вежливо, холодно. Разговоры велись вполголоса, ровные, как гудение пчёл. Никто не повышал голос. Никто не жестикулировал. Никто не перебивал. Это была не беседа. Это был обмен репликами. Как на дипломатическом приёме.
Лорд Пиралис сидел рядом с леди Ледяной и говорил о рудниках. Леди Ледяная кивала, но её глаза были пустыми – она смотрела сквозь него, на кого-то другого, более важного. Советник Скалар обсуждал с кем-то погоду – погоду! – потому что не хотел обсуждать ничего настоящего. Молодые драконы и драконицы стояли у стен, косясь друг на друга.
Никто ни с кем не танцевал. Музыка играла, но пары не выходили в центр зала. Слишком много чести. Слишком много риска – показаться смешным.
Изабель ходила между гостями, как ледяная статуя. Она улыбалась, кивала, говорила нужные слова. Но её улыбка не касалась глаз. Её голос не менялся. Она была идеальной хозяйкой. И абсолютно безжизненной.
Адалин умела создавать другое. Она не была блестящей хозяйкой. Не была искушённой интриганкой. Но она была настоящей. И люди – даже драконы – это чувствовали. Они приходили к ней уставшими, зажатыми, в масках – и уходили расслабленными. Настоящими. Живыми.
Первое время, когда они только поженились, она устраивала ужины. Небольшие – на восемь, десять человек. Самых близких или тех, кого считала близкими. Она сама рассаживала гостей, следя, чтобы никто не остался в стороне. Сама придумывала темы для разговоров – не о политике, а о жизни. О детях. О садах. О книгах. О путешествиях.
Она смеялась. Искренне, звонко, иногда слишком громко для леди. Она могла вдруг прервать светскую беседу и сказать: «А помните, как в прошлом году на ярмарке...» – и все подхватывали. Все вспоминали. Все смеялись.
Это было не по правилам. Не по этикету. Но гости уходили от неё с тёплыми лицами. С улыбками – настоящими, не натянутыми. С чувством, что они были не на приёме, а в гостях. У друзей.
Теперь он стоял в этом идеальном, холодном зале и смотрел, как гости с пустыми лицами пьют дорогое вино, и думал: «Где тепло? Где жизнь? Где смех?»
Их не было.
Он подошёл к Изабель. Она как раз говорила с женой советника Ледяных – высокой, сухой женщиной с лисьими глазами.
– Дорогая, – сказал он тихо, взяв её под локоть. – Может, попросить музыкантов играть что-нибудь более... живое?
Изабель посмотрела на него с удивлением.
– Живое? – переспросила она. – Генри, это приём. Здесь не танцуют деревенские пляски.
– Я не о плясках. Я о том, чтобы люди... расслабились. Почувствовали себя свободнее.
Она прищурилась.
– Они чувствуют себя прекрасно. Всё идёт по плану. Не порти.
Генри остался стоять. Он смотрел на зал. На лица. На позы. На фальшивые улыбки. И чувствовал, как внутри него растёт глухое раздражение. Не на Изабель. На себя. На то, что он согласился на это. На то, что он думал, что так будет лучше.
Приём продолжался. Гости ели. Пили. Говорили. Музыка играла. Свечи горели. Всё было идеально.
И всё было отвратительно.
Генри продержался ещё час. Потом не выдержал. Он вышел из зала – тихо, не привлекая внимания, и пошёл по коридору.
Он зашел в кабинет. Он подошёл к столу. Сел в кресло. Закурил – хотя не курил уже много лет. Дым поплыл в темноте, и Генри смотрел на него, не видя.
Он не хотел так расставаться с Адалин. Не так. Не с этими словами – «ты даже не боролась». Не с этим её взглядом – спокойным, пустым, чужим.
Он хотел, чтобы она осталась. Не как жена. Как... кто-то. Кто-то, кто был бы рядом.
Он готов был дать ей всё. Прислугу. Деньги. Дом. Всё, что она попросила бы. Он бы не поскупился. Он бы... он бы даже, может быть, навещал её. Иногда. Когда Изабель уезжала.
Но она ушла.
Она ушла чуть ли не голая. Даже платья свои не забрала. Он потом заходил в её комнату – уже после того, как она уехала: шкафы полны. Платья, наряды, туфли, шляпки. Всё, что он ей дарил. Всё, что она покупала сама. Всё осталось. Она взяла только самое необходимое. Дорожный саквояж. Тёплый плащ. Кольцо с гранатом.
Она не вернулась. Прошло почти два месяца. Она не вернулась.
Генри сжал кулаки. Он думал о том, что, может быть, ошибся. Может быть, не нужно было так. Может быть, можно было иначе. Оставить её. Дать ей дом. Содержать её. Навещать. Она была бы счастлива. Она была бы благодарна. Она была бы... его.
Он затушил сигарету. Встал. Подошёл к окну. За стеклом был снег. Холодный. Белый. Бесконечный.
Он просидел в кабинете до утра. Не спал. Не думал. Просто сидел. А когда рассвело, встал, умылся, надел маску и вышел к гостям.
Глава 12
Аларика положили в комнате на втором этаже, в конце коридора рядом с комнатой Адалин.
Игнат и Нэлла перенесли его на кровать. Лира принесла ещё подушек и тёплое одеяло. Адалин стояла в дверях, глядя, как они укладывают его – бережно, как что-то драгоценное.
Он был красив. Адалин отметила это сразу, ещё на снегу, но тогда было не до того. Теперь, при свете свечей, она могла рассмотреть его как следует. И чем дольше смотрела, тем сильнее что-то сжималось у неё в груди.
Игнат закончил осмотр. Он промыл раны – их было несколько, но самая опасная, на шее, уже не кровоточила. Он наложил повязки, смазал какие-то ссадины мазью, которую достал из своей сумки. Потом приложил ухо к груди Аларика, послушал дыхание. Выпрямился.
– Дышит ровно, – сказал он. Но он не приходит в себя. Слишком много потерял. Слишком долго был в форме дракона. Тело истощено.
– Что мы можем сделать? – спросила Адалин.
Игнат покачал головой.
– Ждать. Поить отварами. Держать в тепле. Менять повязки.
Нэлла и Лира ушли – Игнат отправил их спать, сказал, что сам посидит первую половину ночи, а Адалин сменит его под утро. Но Адалин не ушла. Она осталась. Села в кресло у окна, стоявшее в углу комнаты, и стала смотреть на него.
Свеча горела на столике у кровати, отбрасывая на его лицо дрожащий жёлтый свет. Тени двигались, и лицо его менялось – то казалось моложе, то старше. Адалин смотрела и не могла отвести глаз.
Он был очень красив. В нём чувствовалась сила, не только физическая, но какая-то внутренняя, глубинная. Что-то древнее. Что-то, что не зависит от внешности.
Волосы – светлые, почти серебряные. Густые, длинные, они разметались по подушке, как расплавленный металл. Адалин захотелось потрогать их. Просто проверить, мягкие ли они. Но она не могла. Не имела права.
Брови – тёмные. Резко очерченные, они контрастировали со светлыми волосами и делали лицо ещё более выразительным. Скулы – высокие, острые.
Изгиб губ. Тень ресниц на бледной коже. Что-то в нём было такое, от чего у неё перехватывало дыхание. Что-то, чего она не могла назвать.
Он был без сознания, но даже сейчас в нём чувствовалась порода, которую Адалин видела в столице, среди драконов высшего круга. Только у него это было не напоказ. Не маска. Просто суть.
Адалин думала, сколько ему лет. На вид за тридцать. Может, тридцать пять. Может, больше – драконы жили долго и старели медленно. Но что-то в его лице говорило о том, что он многое видел. Многое пережил. Что за этими тридцатью с лишним годами – не одна жизнь. А несколько.
Она встала. Тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить Игната, который дремал в кресле у двери. Подошла к кровати. Ближе, чем следовало. Так близко, что слышала его дыхание – тихое, ровное, с лёгким хрипом.
Она смотрела на него. Долго. Потом протянула руку.
Пальцы дрожали. Она не хотела этого делать. Знала, что не должна.
Она коснулась его волос.
Она провела пальцами по прядям, убирая их со лба. Медленно, осторожно. Как будто касалась чего-то хрупкого.
Адалин убрала руку. Отступила на шаг. И тут же отругала себя.
Что ты делаешь? Он ранен. Он без сознания. А ты думаешь о нём как о мужчине. И ты стоишь над ним и трогаешь его, как девчонка. Это было неправильно. Она только что вырвалась из брака. Только начала жить сама. Только перестала быть чьей-то женой. И вот – уже думает о другом. О том, кого даже не знает. О том, кто, может быть, опасен. О том, кто, может быть, враг.
Она отвернулась. Вернулась в кресло. Села. Сжала руки на коленях.
…
Прошло два дня. Аларик не приходил в себя.
Внешне он был цел. Раны затягивались. Повязки, которые менял Игнат, оставались почти чистыми. Дыхание было ровным, глубоким. Сердце билось спокойно. Он не метался, не бредил, не стонал. Просто спал. Глубоко, непробудно, как будто провалился куда-то далеко и не мог найти дорогу назад.
Нэлла и Лира крутились вокруг него постоянно. Нэлла меняла воду в кувшине, взбивала подушки, поправляла одеяло. Лира приносила отвары, которые готовил Игнат.
– Тело здоровое, – говорил он. – Кровь восстановилась. Раны не воспалились. Но он не просыпается. Как будто что-то держит его. Что-то, чего я не вижу.
Адалин сидела в кресле у окна. Она почти не спала. Ела мало. Смотрела на него. Думала. И с каждым часом в ней росло странное, тянущее чувство. Как будто что-то внутри неё – тепло, которое жило под кожей, – тянулось к нему. Тянулось и не могло дотянуться. Как будто между ними была стена. Тонкая, но непроницаемая.
Она не знала, что делать. Игнат не знал.
На третий день Адалин не выдержала.
Она вошла в комнату рано утром, когда все ещё спали. Свеча на столике почти догорела. Адалин подошла к кровати. Села на край рядом с ним.
Она протянула руку. Сначала просто коснулась его лба – проверяя, нет ли жара. Потом провела пальцами по щеке. Она убрала руку. Но что-то её не отпускало. Она снова коснулась его – на этот раз плеча. Потом – груди. Сквозь тонкую ткань рубашки, которую они надели на него, чувствовалось сильное, крепкое тело. Она ощупала его – медленно, тщательно.
Она не знала, откуда пришло это знание. Может, из дневника Маргариты. Может, из того тепла, которое жило в ней. Может, из самого дома, который наблюдал за ней и ждал. Но она знала: его нужно разбудить. Не травами. Не временем. Ею. Её огнём.
Она встала. Подошла к окну. Открыла ставни. Серый зимний свет залил комнату. Адалин вернулась к кровати. Села рядом. Положила ладони ему на грудь.
– Помогите, – прошептала она. – Помогите мне его разбудить. Я не знаю как. Но вы знаете. Кого она просила? Небо? Богов? А может дом и духов ведьм?
Тишина. Долгая. Адалин уже думала, что ничего не будет. Что дом не ответит. Что она останется одна со своей беспомощностью.
Но потом что-то изменилось.
Сначала едва уловимый шорох. Как будто где-то в стенах, в самых старых их слоях, что-то шевельнулось. Потом – тепло. Дом просыпался. Дом отвечал.
Адалин почувствовала, как её собственное тепло – то, что жило в ней всегда, но проснулось только здесь, в этом доме, – поднимается. Оно поднималось откуда-то из глубины.
Адалин не открывала глаз. Она просто чувствовала. Как её огонь касается его. Как он ищет что-то внутри. Как находит и зажигает.
Она не знала, сколько времени прошло. Она стояла на коленях рядом с кроватью, положив руки ему на грудь, и чувствовала, как что-то перетекает из неё в него.
Что-то внутри Аларика щёлкнуло. Как замок, который долго не могли открыть. Как дверь, которая наконец поддалась. Адалин почувствовала, как его сердце под её ладонями бьётся сильнее. Как дыхание становится глубже. Как тело – расслабленное, неподвижное – начинает наливаться жизнью.
Он открыл свои невозможные золотые глаза с вертикальным зрачком. А после обмяк.
Свет под её ладонями погас. Адалин убрала руки. Отодвинулась. Села на пол, прислонившись спиной к кровати. Она чувствовала себя опустошённой. Как будто отдала что-то важное. Но не жалела. Ни капли.
Глава 13
Раздался резкий треск. Адалин прислушалась, но сейчас было тихо.
Она снова посмотрела в окно. Сначала ей показалось, что это тень. Просто тень от старого дерева.
За стеклом, на краю сада, у самых ворот, стоял человек. Высокий. В тёмном плаще. Лицо было скрыто капюшоном. Он не двигался. Не подходил.
Второй треск. Громче. Ближе. Как будто что-то ударило в стену дома. Адалин отшатнулась от окна. В коридоре что-то грохнуло. Потом ещё раз. Потом – звон. Как будто разбилось стекло.
– Нэлла! – крикнула она. – Лира!
Черная тьма пришла не сразу. Сначала – туман. Серый, густой, он пополз из щелей в полу, из-под дверей, из углов комнаты. Он поднимался по стенам, затягивал потолок, заполнял пространство. И вместе с ним пришёл холод. Ледяной, пронизывающий.
Адалин стояла посреди комнаты и не могла двинуться. Туман обвивал её ноги, её руки, её горло.
Дом задрожал. Стены затряслись. Пол заходил ходуном. С потолка посыпалась пыль. Свеча на столике упала. Погасла. Тьма стала полной.
Адалин вскрикнула. Она схватилась за спинку кровати. Пальцы скользнули. Она упала на колени. Больно ударилась.
– Аларик!
Она подползла к кровати. Схватила его за плечи. Начала трясти. Сильно. Не думая о том, что делает ему больно.
– Проснись! – крикнула она. – Проснись, слышишь?! Проснись!
– Прости, – прошептала Адалин. – Прости. Но ты должен проснуться. Слышишь? Ты должен. Иначе мы умрём.
Он не отвечал. А где-то за стенами дома что-то выло. Что-то скреблось. Что-то рвалось внутрь.
Дом трещал по швам. Балки стонали. Стёкла лопались. Где-то далеко, на первом этаже, что-то рухнуло. Как будто обвалился потолок.
Он открыл глаза. Золотые. С тёмной каймой.
Он посмотрел на её руки. Потом снова на неё.
– Убери, – сказал он. Голос был хриплым, слабым, но твёрдым. – Руки.
Адалин отдёрнула руки. Как обожглась.
– Прости, – прошептала она. – Я не хотела. Но там... – она мотнула головой в сторону окна. – Там кто-то. Маг. Тёмный. Он атакует дом.
Аларик не ответил. Он перевёл взгляд на окно. На туман. На трещины, которые бежали по стеклу. На тьму, которая становилась плотнее. Дом содрогнулся снова. Посыпались камни.
– Я знаю, – сказал он.
Адалин уставилась на него.
– Что? – переспросила она. – Что значит – знаешь?
Он закрыл глаза. На мгновение. Как будто собирался с силами. Потом открыл.
– Он пришёл за мной, – сказал Аларик. – Маг. Он преследовал меня. Я думал... я думал, что ушёл. Что смог уйти. Но он нашёл.
Он попытался сесть, она видела как ему было тяжело. Адалин хотела помочь. Но не посмела. После того, как он сказал «убери руки». После того, как она увидела это выражение в его глазах.
Он сел. Оперся спиной о стену. Посмотрел на неё. Как будто пытался понять, кто она такая.
– Ты, – сказал он. – Ты его чувствуешь. Я знаю. Я чувствую твой огонь. Ты можешь помочь.
– Чем? – прошептала Адалин.
Он протянул руку. Ладонью вверх. Длинные пальцы, широкая ладонь. Он смотрел на неё. Ждал.
– Дай мне руку, – сказал он.
Адалин уставилась на его ладонь. На свою руку. На порез, который уже зажил. Кровь, которую она пролила ради него.
– Ты... ты сам сказал убрать руки, – напомнила она.
Он чуть скривился. Едва заметно. Уголок губ дёрнулся.
– Тогда было другое, – сказал он.
– А сейчас?
– Сейчас я прошу.
Дом содрогнулся снова. С потолка посыпались камни. Один упал рядом с кроватью. Аларик не обратил на это внимания. Только смотрел на неё. Ждал.
Адалин протянула руку. Вложила ладонь в его. Его пальцы сомкнулись. Прохладные. Крепкие. Сильные. Он держал её. И смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего у неё в груди все дрожало.
– Слушай меня, – сказал он тихо. – Сейчас ты закроешь глаза. И почувствуешь свой огонь.
– Я приму его и отдам обратно. Только сильнее. Я не могу... – он замолчал. Сжал челюсти. – Я не могу сам
Туман поднялся до подоконника. Окно треснуло. Ещё раз. Ещё. Тьма за стеклом стала плотной, как чернила. И в этой тьме Адалин увидела силуэт. Человек. Высокий. В плаще. Он поднял руку. И что-то тёмное, длинное, как копьё, полетело в окно.
Адалин не открывала глаз. Она чувствовала. Как её огонь касается его. Как он течёт через пальцы.
Это было... близко. Слишком близко.
Она чувствовала его дыхание на своём лице. Чувствовала, как его пальцы сжимаются сильнее. Чувствовала, как его огонь – древний, тёмный, могучий – касается её собственного.
Она не знала, что он чувствует. Не знала, чувствует ли он вообще что-нибудь. Но для неё это било по нервам. Каждое движение его пальцев. Каждое касание его огня. Каждое дыхание.
Аларик отстранился первым.
Она открыла глаза. Посмотрела на него. Он дышал тяжело. На лбу выступила испарина. Но взгляд – когда он открыл глаза – был ясным. Чистым. Живым.
– Послушай, – сказал он. В доме есть подвал. Глубокий. Он его не пробьёт. Иди туда. Возьми слуг и жди.
– А ты? – спросила Адалин.
– Я останусь.
– Но ты ранен.
– Я знаю, – сказал он. – Но если я пойду с вами, он пойдёт следом. Я не могу рисковать вами.
Адалин посмотрела на его шею. Повязка пропиталась кровью. Рана открылась. Видела, как его лицо бледнеет.
– Нет!
– А что ты предлагаешь? – перебил он. Голос стал жёстче.
– Я не предлагаю остаться. Я предлагаю бороться. Вместе.
– Вместе? – он усмехнулся. – Ты думаешь, ты можешь помочь?
– Я... я только что помогла тебе, – сказала она. – Я разбудила тебя. Я дала тебе силу.
– Ты дала мне часть силы, – поправил он.
– Именно сюда приходит маг. За мной, хотя я замел все следы. Ты не находишь это странным?
– Что ты хочешь сказать? -прошептала она.
– Ты... ты думаешь, что я... – Адалин не могла поверить. – Что я с ним? С магом? Заодно?
– А разве нет? – он смотрел на неё. Глаза серые. Холодные. – Что вы замышляете против меня?
– Это не так! – Адалин вскочила. – Я не знала! Я ничего не знала! Я просто нашла тебя! Я просто хотела помочь!
– Помочь? – он тоже поднялся. Сделал шаг к ней. Потом ещё один. – Или заманить?
– Ты не в себе. Ты ранен. Ты бредишь.
– Я в себе, – он сделал ещё шаг. – Как никогда.
– Я не с магами, – прошептала она.
– Лжёшь! – он схватил её за плечи, прижал к двери спиной к дереву. – Ты думаешь, я не чувствую? Ты пахнешь... – он наклонился к ней. Близко. Слишком близко. Адалин обмякла в сильных руках. – Ты пахнешь огнём. Но не своим.
– Отпусти, – процедила она.
Портрет Маргариты покачнулся. Рама дёрнулась и портрет полетел вниз. Он ударил его по голове. Аларик рухнул на пол у её ног.
Спасибо, что помогла, подумала Адалин, она взяла портрет и повесила его обратно.
Адалин устало села рядом с генералом. А потом – где-то далеко, за стенами дома – что-то завыло. И дом содрогнулся снова.
То, что дом не разрушился, возможно, надо сказать спасибо Маргарите, скорее всего она установила невидимый барьер, который маг не мог пробить.
Адалин посмотрела в окно, тьма отступала, туман рассеивался, в комнате было прохладно и тихо, она даже зажгла свечи, думая о том, как убрать этот хаос после нападения.




























