Текст книги "Севастополь 1941 (СИ)"

Автор книги: Иван Светлов

Соавторы: Евгений Миров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Огонь окончен. Раненых вниз. К продолжению приёма готовиться.

Палуба отвечает на команду движением: люди, которые всю ночь лежали, ползали и работали пригнувшись, начинают выпрямляться.

Не сразу. По одному.

Первым выпрямляется Ковтун – встаёт в полный рост, тянется до хруста в спине, и воздух выходит из него одним словом:

– Ох.

За ним поднимается кто-то у сходней. Потом двое от люка.

Пантелеев выпрямляется последним.

Он стоит, глядя на переборку, где под бескозыркой лежит Мошкин, потом снимает свою и суёт под мышку.

– Товарищ старшина, – Дудка останавливается с гильзой в каждой руке, не решаясь подойти ближе, – вы же сами говорили: голову простудишь.

– Я говорил про тебя. Про себя я ничего не говорил.

Он стоит так секунд десять, надевает бескозырку и поворачивается к расчёту.

– Ствол в диаметраль. Чехол не надевать, стоим в готовности до отхода. Гильзы к правому кранцу. Кранцы пополнить до полных – и не завтра, а сейчас, пока светло и видно, куда ставить ногу.

Замковый с Дудкой приседают к латуни на середине приказа и берут её по две в руку, донцем в ладонь.

– И вот ещё что. Мошкина понесём мы. Не санитары, не носильщики. Мы. После отхода. Когда встанем на ход и берег останется за кормой.

Кормовое орудие молчит. Его последний откат ещё живёт в ногах у расчёта, в запахе нагретого масла, в пустых латунных гильзах у щита. Я наклоняюсь к фальшборту и на секунду прижимаю щёку к деревянному поручню, потому что ноги после стрельбы ещё не верят ровной палубе. Под щекой дерево продолжает мелко дрожать от работающей машины.

Во рту стоит вкус краски и пороховой гари, хотя сам я к затвору не прикасался.

За бортом вода у мола ходит короткими кругами.

Я поднимаюсь сначала на колено. У переборки всё так же давят локтем в плечо, не сбавляя. Край тёмного пятна держится на отмеченной складке марли; отдельная струйка на рукаве уже подсохла.

– Приказ помнишь? – я приседаю так, чтобы моё лицо оказалось на одном уровне с его, и жду, пока взгляд остановится на мне.

– За носилками. К переборке, если снова, – он выговаривает это тише прежнего, зато ровнее, и подбородком показывает на трап. – Теперь можно не повторять?

– Теперь можно ползти.

Двое подхватывают его под здоровый локоть и пояс. Он пробует идти сам, качается на первом шаге и ругается без прежней усмешки.

– Ноги мои, – мичман упирается каблуками в настил и пытается выпрямиться между ними. Здоровой рукой он продолжает давить пакет; раненое плечо зажато чужим бушлатом. – Ведите, а не тащите.

– Ноги твои, трап наш, – тот, что у пояса, перехватывает его выше, когда палуба подаётся под корму. – Упадёшь – всем троим санитар добавит работы.

Второй шаг он делает уже вместе с ними, попадая в чужой счёт. Бондарь высовывается из люка по пояс и коротко бьёт ладонью по стенке: сюда вести.

– Сначала мичмана. Потом носилки. Проход не забивать.

По палубе уже собирают то, что успело сдвинуться: ремни, пустой перевязочный пакет, сбитую с крепления кружку. Ковтун поднимает один носилочный ремень, встряхивает, проходит по брезенту во всю длину, проверяя шов, и протягивает мне.

– Цел.

– Второй?

– У ящика. Тоже цел, – Ковтун не отдаёт ремень сразу, а сперва разворачивает его пряжкой ко мне. – Руки как?

– Держат, – я просовываю предплечье в петлю и разворачиваю пряжку наружу, чтобы металл не лёг на бинт. – Нагрузку приму локтем.

Ковтун не выпускает свой конец из кулака.

– А если раму качнёт?

– Подхватишь второй ремень и выровняешь, – я тяну петлю на себя. Он отвечает встречным рывком; боль проходит по ладони, хотя вес лежит на предплечье. Он остаётся на месте. – Вот так.

– Вот так у тебя лицо побелело, – Ковтун ослабляет натяжение, но ремень всё ещё не выпускает. – Бинт цел?

– Цел. Ремень тоже.

Ковтун наконец разжимает пальцы.

Я принимаю ремень на предплечье, отводя нажим от середины кисти. Бинт под ремнём остаётся на месте, боль отзывается глухо. У борта пустая шлюпка стукается привальным брусом о железо; у люка уже тянутся к носилочным ручкам.

Гринько идёт вдоль леера, проверяя лица, а не повреждения железа.

– Кто не слышит – к санитару. Кто не держит руками – сказать сейчас, – он останавливается перед каждым третьим и ждёт, пока человек поднимет на него глаза. – Через минуту возвращаем приём.

В ответ слышны только машина и вода у борта. Далеко на берегу проходит одиночная очередь, уже по другой цели; головы поворачиваются на звук, руки остаются на своих местах.

Гринько отпускает леер. Ковтун подаёт мне второй ремень, но у люка все ещё ждут голоса старшего.

– Приём продолжить.

Глава 18

Ремни я держу на предплечьях всю дорогу к молу, потому что в кулак их не взять. Гребцы кладут шлюпку к стенке, и я схожу на камень раньше, чем она перестаёт двигаться.

Их двое. Один лежит у самой кладки и не шевелится; второй сидит рядом и держит его за локоть. К лежачему я иду первым – осколок в боку, ладонь придавлена к ране собственным весом, дышит редко. Пакет ему уже наложили, и наложили правильно. Сидящий на меня не смотрит: он смотрит на своего.

– Там тоже зацепило? – я опускаюсь на корточки возле второго раненого. За спиной шлюпку подбрасывает у разбитой стенки мола, и мокрый борт с хрустом трётся о камень.

Раненый ругается сквозь зубы и зажимает бедро.

– Об камень ударился, – он пробует выпрямить ногу, но колено тут же уходит в сторону. – Ерунда.

– Не геройствуй, – я подвожу предплечье ему под колено и укладываю ногу ровнее. – Разберём после подъёма. Где оружие?

– Под стенкой две винтовки. У него ещё сумка.

Один из гребцов выпрыгивает из шлюпки и пригибается у камня.

– Вижу винтовки! Сумка какая?

– Брезентовая, через плечо. Не бросай, там перевязочное.

– Заберу, – он хватает сумку за лямку и вскидывает на плечо. – Шлюпку волной отводит!

Второй удерживает борт отпорным крюком. Нос лодки трётся о подмытый выступ; каждый подъём воды подбрасывает его на ладонь, каждый спад тянет вниз.

– Корму ближе! – он всем весом ложится на древко, и крюк выгибается дугой. – Одним левым подай!

– Весло о камень сломаю! – гребец разворачивает лопасть плашмя, чтобы не задеть кромку.

– Тогда крюком тянись за выступ!

– Здесь камень гладкий!

Петля носового конца мечется у самого камня. Я разворачиваюсь к шлюпке.

– Заводи носовой конец за тот зубец, правее, – ребро моей ладони прочерчивает над водой короткую линию от лодки к выступу. – Не крепи намертво, держи в руках.

– Короткий.

– Хватит на один оборот. Держать будешь с борта, чтобы при волне отдать.

Гребец перекидывает петлю. Она соскальзывает с первого раза. Второй бросок ложится за выступ, и шлюпка разворачивается вдоль кромки.

– Есть! Нос держу!

– Держи мягко, – я веду свободной рукой вдоль воображаемого троса, не смыкая пальцев. – Пойдёт вода вверх – потрави на локоть, иначе борт на камень положит.

– Понял. На локоть травить, – он сразу набирает в кулак запас конца и прижимает его к борту. – Выше вода – отдаю, ниже – выбираю.

Раненый у моих ног следит за этой работой и тяжело дышит.

– Старшина у вас толковый, – он выговаривает это между двумя вдохами, не отрывая взгляда от моих рук на ремне.

– Я не старшина, – я перехватываю ремень поудобнее, не поднимая головы от узла.

– А говоришь как старшина.

– Как тебя зовут?

– Лёва. Лев Григорьев. А его Сашка, Александр Недоля. Он крови много потерял, – он не выпускает локтя товарища и большим пальцем нащупывает запястье с внутренней стороны, где бьётся жила, и держит там палец, будто считает.

Человек с осколком открывает глаза на своё имя. Губы у него белеют.

– Лёва… – воздуха хватает только на два слова, и второе он выталкивает уже без голоса. – Сумку…

– Её взяли, Сашка, – Григорьев подтягивается на локтях ближе, к самому его уху. – Ты лежи. Сейчас на корабль пойдём.

– Там… список.

– Какой список? – палец Григорьева остаётся на жиле у запястья, а сам он наклоняется так, чтобы Недоля видел его губы, а не только слышал.

– У меня… в сумке.

– Твоя сумка с нами. Сам скажешь кому надо.

Недоля пробует втянуть колени и одновременно перехватить пакет поудобнее – то же движение, каким подтягивают сползший подсумок. Рука на боку смещается, кровь сразу идёт между пальцами.

– Руку верни! – я накрываю его предплечье своим и возвращаю кисть на место, не нажимая сверху. – Дави туда же.

– Больно.

– Знаю. Дави.

– Он уже не может, – Григорьев следит не за раной, а за тем, как расходятся пальцы товарища; палец на жиле у него при этом не сдвигается. – Третий раз расходятся. Считаю от той минуты, как вы подошли.

Он прав, и он поймал это раньше меня: я держал ремень и смотрел на пряжку.

– Тогда ты прижмёшь повязку, пока мы заводим ремни.

– Чем? Я отсюда не дотянусь, – Григорьев вытягивает здоровую руку через камень до отказа, до хруста в плече, и пальцы останавливаются, не дойдя до пакета.

– Подвинься к его плечу. Ногу не волоки, приподнимай таз.

Григорьев подбирает таз, переставляет локоть – и правое колено уходит вбок раньше, чем он успевает его нагрузить. Он загоняет стон в зубы и тянется второй раз. Пальцы приходят ровно туда же, где стояли.

– Не идёт.

– Краснофлотец, сюда! – я стучу каблуком по камню, чтобы он услышал сквозь воду. – Оружие положи выше отметки прибоя и спускайся. Коленом вон на тот сухой выступ.

– Тут всё мокрое.

– Тогда выбирай менее блестящий. Он шершавее.

Он спускается боком, одной рукой держась за кладку. Я подвожу его руку к свёрнутому пакету у раны.

– Прижми сверху вниз. Пальцами в рану не лезь.

– Так?

Недоля вскрикивает.

– Слабее! – Григорьев срывается вперёд, и то, чего ему не хватало, он проходит одним рывком; за этот рывок платит колено, и он оседает лбом на камень уже вплотную к товарищу.

– Не слабее, – я перекладываю его пальцы шире, всей плоскостью на пакет. – Равномернее. Сейчас у тебя давление краем ладони. Положи всю ладонь.

– Он же орёт, – он ослабляет пальцы, стараясь снять боль вместе с нажимом. – Так ещё сильнее будет.

– Пока орёт, дышит. Александр, слышишь меня?

– Слышу.

– Мы заведём два ремня: под лопатки и под таз, – я протаскиваю брезент под его спину коротким качающим движением, по ладони за раз. – На бок повернём один раз. Ты руку на повязке держишь до моей команды.

– Уроните…

– Не уроним. Григорьев, говори с ним.

– Сашка, помнишь, как ты котелок в первый день утопил? – Лев подставляет ему под затылок собственную рукавицу, чтобы голова не лежала на камне. – Воды по колено, а ты его два часа багром искал.

– Не два…

– Два. Я по часам засекал, от смены до смены, – Григорьев выкладывает счёт с той же уверенностью, с какой минуту назад считал расходящиеся пальцы, и голос у него садится до шёпота.

– Врёшь.

– Вот на корабле поспорим. Ты мне котелок должен всё равно.

– Твой был…

– Тем более. За мой котелок отвечать будешь лично, – Лёва царапает ногтем по камню короткую чёрточку у самого плеча товарища, чтобы тот её видел: долг записан, пока я подтягиваю пряжку у бедра.

Недоля пробует улыбнуться. Выходит движение одним углом рта.

– Ремень под лопатки готов, – я подбиваю пряжку ближе к боку, чтобы металл не пришёлся на кость. – Теперь нижний. Давление держи. Не смотри на кровь, смотри на свою кисть.

– Смотрю.

– Шлюпка идёт вниз! – кричат от воды.

– Травлю конец! – гребец пропускает пеньку через кулак на пол-локтя и зажимает. – Пол-локтя… хватит!

Борт опускается, чиркает о камень и снова поднимается. Тот, что с крюком, принимает удар древком, упёршись концом в банку.

– Долго не удержу! – древко гуляет в кулаках, и он сбивает эту гульбу, перехватываясь ближе к комлю. – Волна корму заносит!

– Один рейс носилок удержишь, – я не поднимаю головы от ремня. – Потом переставишь конец выше.

– А если лопнет? – он переступает на камне, перехватывая крюк ближе к концу.

– Конец целый. Следи, чтобы петля не перетёрлась о грань.

– Уже ворсится.

– Подложи рукавицу.

– Она на руке.

– Сними зубами, просунь под трос, – я не отрываю рук от ремня под спиной Недоли.

Он стягивает рукавицу, прикусив кончик пальца, и проталкивает толстую шерсть между пенькой и камнем.

– Легла!

– Теперь не ёрзай ею. Готовы поворачивать Александра.

Григорьев поднимает голову.

– Я помогу, – Григорьев упирается в камень, пробуя приподняться.

– Ты говоришь с ним. Это твоя помощь.

– Сашка, сейчас повернут. Руку держи, слышишь?

– Слышу… Котелок твой был.

– Конечно мой, – я подвожу плечо под нижний ремень, и оба по этому движению разбирают свои концы, не дожидаясь слова. – Раз, два!

Мы поворачиваем Недолю на бок ровно настолько, чтобы пропустить нижний ремень. Он кричит уже без слов, пятки стучат по камню. Он удерживает повязку, я протаскиваю брезент под тазом и сразу возвращаю раненого на спину.

– Всё, всё, легли, – Григорьев подхватывает его затылок и не даёт голове упасть на камень. – Самое поганое сделали.

– Затяни пряжку, – я подаю ему свободный конец ремня прямо в кулак.

– На какую дырку? – он ощупывает рамку вслепую, ища зубец, которого там нет.

– Здесь нет дырок, тяни свободный конец через рамку. Два пальца между ремнём и телом должны войти.

– Входят.

– Верхний затяни так же. Ремень под мышки не загоняй.

– Готово, – он отпускает конец и отводит руку подальше от рамки.

Я проверяю оба ремня тыльной стороной забинтованной ладони. Недоля лежит закреплённый; повязку на боку продолжает держать сам, но теперь носилки могут принять его вес целиком.

– Сначала его в шлюпку, – я расставляю людей по местам движением подбородка: этого к голове, этого к тазу. – Один у головы, один у таза. Я держу ноги предплечьями.

– А Лёва?

– Вернёмся за ним сразу. Шлюпка от камня не отходит.

– Я здесь, – Григорьев волочит себя боком, здоровой ногой отталкиваясь от камня, пока не выходит товарищу прямо в поле зрения, чтобы тому не пришлось искать его головой. – Сашка, слышишь? Я следующим.

– Сумка…

– Сумка уже в шлюпке. Винтовки тоже, – Григорьев проходит глазами по лодке всё, что было при них двоих, шевеля губами, и отвечает лишь тогда, когда сходится. – Ничего твоего здесь не оставим. И список отдашь сам.

Ремень скользит по мокрым рукавам, и я дважды перебрасываю его через локоть, ища сгиб, где брезент не поедет, пока он подтягивает пряжку ровно. Ладони держу раскрытыми и не даю им принять вес. Ремень тянет вправо – корпус подаётся ему навстречу сам; камень под сапогом просаживается на обмытой кромке – колени сгибаются прежде, чем я успеваю подумать. Так во мне отзываются двадцать лет другой службы.

– Взяли аккуратно, на счёт, – я развожу подошедших по четырём концам ремней и последним завожу свой конец выше локтей. – Раз, два – взяли.

Мы поднимаем раненого на носилки из ремней и несём к шлюпке. Под правым сапогом крошится ледяная корка, носок соскальзывает к воде; я заваливаю плечо к стенке, и остальные вслед за мной выравнивают ремни. Теперь подошва каждого ждёт, пока идущий впереди не перенесёт вес, и лишь тогда идёт на камень.

На середине пути второй раненый всё-таки пробует подняться сам. Нога подворачивается на обледенелом выступе, и он с коротким вскриком валится обратно, зацепив локтем острый край камня.

– Стой. Опускаем, – я приседаю вместе со своим концом ремня. Остальные повторяют движение, и Недоля ложится на камень без перекоса; голова остаётся выше таза, нажим на пакете не сходит с места. – Не отпускать повязку. Я сейчас.

– Куда полез? – на него рявкают не со злости, а от испуга, который всегда прячется за резким тоном.

– Достало лежать, – он огрызается сквозь зубы, но подниматься больше не пытается.

Пока мы стоим из-за него, Недоля лежит на голом камне, и холод идёт в спину раненому быстрее, чем в нас, стоящих. Григорьев считает это раньше меня: он смотрит не на свой локоть, а на то, сколько времени товарищ уже не двигается, и лицо у него делается пустым.

Я отвожу рукав от локтя тыльной стороной забинтованной кисти. Рассечение неглубокое, кровь течёт по коже, а не толчками; локоть сгибается. Зато правое колено снова проваливается, едва Григорьев переносит на него вес.

– Вторые ремни сюда, – свободная связка лежит у стенки, и я подцепляю её носком сапога и подтаскиваю ближе, не отпуская концов, на которых лежит Недоля. – Берём его тоже. До шлюпки он на этой ноге не дойдёт, а второго падения ждать не будем.

– Да я сам, – он опять подбирает под себя здоровую ногу, и остаток фразы я снимаю у него предплечьем поперёк груди, укладывая плечо обратно к камню:

– Приказа не будет, потому что я не твой командир. Но здравого смысла у тебя, кажется, тоже не осталось. Ложись.

Григорьев открывает рот для нового спора, и в этот самый момент Недоля стонет у нас за спиной – счёт, который Лёва вёл про себя, сходится вслух. Он выдыхает ругательство уже себе под нос, ни к кому, и ложится на подставленные ремни первым, раньше, чем ремни успевают расправить.

Недолю мы доводим первым. У кромки двое принимают концы из шлюпки, третий не отпускает повязку; на подъёме воды ремни провисают, и я подхватываю ноги раненого снизу, пока его спину укладывают вдоль слани. Только когда затылок ложится на свёрнутый бушлат, возвращаемся за Григорьевым.

Его не приходится крепить так же туго: он в сознании и держит корпус сам. Один ремень проходит под лопатками, второй – под тазом; повреждённая нога лежит поверх голени здоровой, чтобы колено не болталось при каждом шаге. На этот раз Григорьев не спорит. Он смотрит мимо нас, туда, где в шлюпке белеет лицо Недоли, и сам считает подъём:

– Раз… два.

Мы укладываем его рядом, не касаясь раненой ногой борта. Винтовки уходят под кормовую банку, брезентовая сумка остаётся у Недоли под локтем. Григорьев тянется к ней, чтобы придвинуть ближе к товарищу, но раненое колено съезжает с голени и ударяется о слань.

– Оставь сумку, – я упираю сапог в её брезентовый бок и удерживаю на месте. – Она никуда не уйдёт.

– Он за неё третий раз спрашивает, – Григорьев укладывает ногу поверх здоровой и всем корпусом отжимается к Недоле, забирая крен себе. – Там список какой-то.

– Список переживёт переход. Ты сейчас лодку на один борт кладёшь.

Баковый отдаёт носовой конец, гребцы одновременно выносят лопасти за борт. Первый гребок отрывает шлюпку от камня; она кренится к Григорьеву, вода подходит к верхней кромке борта. Лёва хватается за банку обеими руками и всё-таки остаётся лицом к товарищу. Недоля замечает сумку у своего локтя, проводит по брезенту костяшками и закрывает глаза.

Обратно идём тем же коротким сильным гребком, и я держу раненого с осколком за плечи, чувствуя, как дрожь пробегает по его телу от боли и холода одновременно. На каждом подъёме воды его спина отрывается от слани; я принимаю этот вес коленом под лопатку и возвращаю медленно, пока брезент снова не касается досок. Напротив Григорьев пытается считать гребки, но сбивается и начинает сначала, лишь бы товарищ слышал знакомый голос.

– Сашка, ещё немного – и борт, – он вытягивает шею, ловя лицо Недоли между нашими плечами.

– Не считай вслух, – гребец у правого борта выталкивает весло и не смотрит на него. – Мне ход собьёшь.

– Тогда говори сам.

– Я гребу.

– А я с ним говорю, – Григорьев сжимает край банки, когда шлюпку снова поднимает. – Каждый своё делает.

Гребец больше не спорит. Уключина скрипит, Недоля открывает глаза на звук и находит Лёву взглядом.

– Держись, браток, немного осталось, – я подставляю колено ему под лопатку, чтобы на волне его не било спиной о банку.

Недоля смотрит на меня мутными от боли глазами. При слове «осталось» пальцы на повязке перестают ползти в сторону; он снова прижимает пакет всей ладонью и удерживает до следующего удара волны.

Когда шлюпка снова подходит к борту тральщика, приём раненых наверху уже идёт полным ходом. Две пары рук тянутся через фальшборт к головному ремню, ещё одна ждёт у ног; никто не хватается за один и тот же конец. Маленький старый «Взрыватель» качается сильнее моего прежнего «Бдительного», но люди на нём работают в знакомом ритме: один принимает вес, второй освобождает проход, третий уже знает, куда шагнуть в следующую секунду.

– Гуляев, наверх первым, прими у меня носилки сверху! – старшина шлюпки заводит конец каната на предплечье и разворачивает меня к скобам.

Я передаю плечи Недоли гребцу за спиной. Тот сначала берёт под мышки, и пакет на боку натягивается; я качаю головой и перевожу его руку под лопатку. Только когда чужое колено занимает место моего и спина раненого перестаёт ударяться о слань, выпускаю ворот гимнастёрки.

Я ставлю носки сапог на нижнюю скобу и карабкаюсь к борту, цепляясь за мокрое железо сгибами локтей. Пальцы держу разжатыми: стоит забыться и стиснуть скобу, боль прожигает ладони под бинтами. Наверху тут же оборачиваюсь, принимаю носилочный ремень на обе руки и довожу носилки до места на палубе, где уже возится санитар с бинтами, не отдавая марле ни рывка, ни веса.

– Спасибо, что не бросили, – раненый выговаривает это хрипом, прежде чем санитар начинает разрезать его гимнастёрку у раны.

– Служба, – я подтыкаю край брезента ему под бок и отхожу, освобождая санитару руку.

Слово выходит прежде, чем я успеваю выбрать его. Соль на губах, мокрый брезент под пальцами, чужая палуба под сапогами – всё принимает это короткое «служба» как своё. А ещё сутки назад тем же голосом я отдавал команды на другом корабле и не знал имени Тимофея Гуляева.

Григорьева принимают следом, без задержки. Санитар проводит пальцами вдоль колена, убеждается, что голень не вывернута, затем осматривает рассечённый локоть и, уже разматывая бинт, откладывает в сторону шину, которую было потянул из сумки:

– Этому бинт и на ноги, до госпиталя сам дойдёт.

– Слышал? – я нахожу глазами лицо того, кто пробовал встать на камне. – В следующий раз слушай с первого раза, второй камень может оказаться не таким добрым.

Григорьев усмехается сквозь боль – впервые за всё это время – и подставляет санитару локоть сам, не дожидаясь, пока тот возьмёт руку. Он выиграл эту минуту: дошёл живым, довёз товарища, и есть кому его бинтовать.

– Ты ему про руку говорил четыре раза, – он выкладывает это, глядя не на санитара, а на меня, и по голосу слышно, что счёт вёлся с самого камня. – Я считал.

– И что?

– И то, что на последний он уже не слышал слов. Он услышал, что ты не отошёл.

Счёт у него точный, а вывод из счёта хуже, чем я готов принять сейчас: половину работы там держало не то, что я умею, а то, что я стоял над ним. Умение можно отдать другому. Стоять над каждым во всей бухте я не могу.

Недоля лежит на палубе, дышит ртом и всё ещё держит пакет у бока. Григорьев, пока санитар бинтует ему локоть, не сводит с товарища глаз. За их спинами шлюпка уже отходит за следующими. Я пробую сжать пальцы и останавливаюсь на половине движения: ладони горят под мокрыми бинтами, правый бинт протёрт о камень, ноги дрожат от непрерывной работы.

Я возвращаюсь к борту, туда, где продолжается общий цикл приёма, и нахожу Ковтуна. Он выбирает из-под ног мокрый носовой конец и укладывает его бухтой под фальшборт, чтобы не путался у сходни.

– Дейнека как?

– Внизу, у санитара. Рука на шинах, вставать ему запретили, – Ковтун кладёт последний шлаг и не выпускает меня из поля зрения. – Всё спрашивает, откуда ты знал про линь.

– Пока никак не отвечу. Дай сюда руку на минуту, – я развожу его пальцы у себя на предплечье, всей плоскостью, тем же движением, каким разводил их краснофлотцу на камне. – Пакет прижимают так, а не краем. Краем – боль, а крови ровно столько же.

Ковтун жмёт слишком сильно и не там; я подвожу его кисть ниже, к самому рукаву.

– И всё?

– И всё. Дальше он держит сам, а ты уже работаешь другими.

Он повторяет ещё раз, теперь ровно, и остаётся с этой хваткой в руке, будто примеряет её к следующей шлюпке. Отдал одному – на одного стало больше рук. До отхода их у мола понадобится много.

Ответ про линь всё это время упирается в зубы и остаётся там. Чтобы его выговорить, придётся сначала произнести вслух восемьдесят с лишним лет, чужое тело и собственную смерть. От одной мысли язык тяжелеет, как после ледяной воды.

Ковтун не настаивает. Он подбивает бухту глубже под фальшборт, чтобы её не смыло, и лишь перед тем, как отойти к воде, ещё раз задерживает взгляд на моих руках. Вопрос он не забыл; просто у борта скрипит уключина, и спокойной минуты до отхода может не случиться.