Текст книги "Севастополь 1941 (СИ)"

Автор книги: Иван Светлов

Соавторы: Евгений Миров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Евгений Миров, Иван Светлов
Севастополь 1941

Глава 1

– Как они нас нашли? – Пащенко прижимает чашку наушника к уху, а свободной рукой ведёт карандашом сходящиеся отметки. – Три корабля, товарищ командир. Идут прямо на нас.

До гибели «Бдительного» остаётся одиннадцать минут.

Я смотрю на карту, где карандаш свёл три чужие отметки в одну стаю. Они встали между нами и берегом – двадцать три мили, и с каждой минутой меньше. Идут не в ряд, а ступенькой, чтобы стрелять всем бортом сразу. Если резко довернуть, крайний из них потеряет нас за спинами своих же.

– Боевая тревога. Полный ход. Право на борт.

– Они откроют огонь раньше нас. – Пащенко снимает и тут же возвращает наушник, не отрывая глаз от отметок. – У них пушки бьют дальше. Мы достанем, только когда подойдём ещё на двадцать кабельтовых.

– Всем постам приготовиться к попаданию правого борта. Аварийным партиям – по местам.

Первый залп встаёт водяными столбами за кормой, второй ложится ближе, третий накрывает. Палуба бьёт в подошвы, по стеклу рубки ползёт трещина, свет мигает.

Воздух в рубке густеет от горелой проводки и стеклянной пыли. Крошка скрипит под каблуком, когда я переношу вес к правому краю стола: там отметки цели ещё целы, а левый угол уже залит водой из лопнувшей трубы. Корпус выходит из провала не до конца, и палуба остаётся под ногами с уклоном на корму.

– Дыра в борту, ниже воды! – голос снизу, из машинного, бьётся в переговорной трубе о треск помех. – Машину заливает!

Я знаю это место в корпусе и знаю, что за ним. Корабль приговорён. Оставшееся время ещё моё.

– Товарищ командир, до берега одиннадцать миль. – Пащенко не поднимает головы от карты, и в самой ровности голоса слышно, чего он просит. – Если отвернуть и дать всё, что осталось…

– Утонем на полпути, и шлюпки останутся посреди моря на голой воде. – Я не даю ему договорить, потому что считает он верно, а понимает неверно. – Здесь нас хотя бы прикроет свой же дым. Там не прикроет ничего.

Он проглатывает возражение вместе с воздухом и снова берётся за карандаш.

– Дыру заделать. Воду откачивать всем, что есть. Сколько идём?

– Ход падает. – Пащенко наваливается на переговорную трубу и не отлипает от неё. – Одна машина ещё тянет.

– Тянуть до последнего оборота. Артиллеристы – бейте по головному.

Наш залп ложится ему в скулу. Головной корабль катится влево, и крайний в их стае теряет нас из виду. Но второй снаряд уже рвёт нам корму, третий сносит антенну вместе с половиной связи. Корабль валится на бок быстрее, чем насосы успевают отбирать воду.

– Аварийная партия три не отвечает!

– Старпом – вниз. Живых наверх. После проверки возвращайся и докладывай лично.

Эту команду командир отдаёт один раз.

– Шлюпки и плоты к спуску. Раненых первыми. Экипажу покинуть корабль.

«Бдительный» оседает кормой. Я держу корабль так, чтобы горящая рубка стояла между чужими прицелами и уходящими шлюпками.

При каждом качке из коридора за рубкой выкатывается тёмная вода и уносит к трапу обрывки бумаги. По левому борту люди передают раненых через леер, стараясь попасть в подъём шлюпки, а не бросить тяжесть на руки тем, кто внизу.

– Правый борт отошёл. – Голос Северина прорезает треск в переговорном и на полуслове пропадает под ударом металла о металл. – На левом заканчиваем посадку. Дай минуту.

– У тебя сорок секунд. – Я прижимаю плечом штурвал, когда корма тянет его влево. – Документы бросить. Людей считать у борта и после отхода.

– За сорок живых подниму. Бумаги пусть тонут. Раненые уже на воде.

Замыкающий корабль противника отваливает от строя и поворачивает добивать нас. Я разворачиваю «Бдительный» левой машиной и рулём, отрабатывающим до половины. Каждый градус увеличивает крен, зато огонь надстройки закрывает шлюпки от врага.

– Артиллеристы, что у вас осталось?

– Носовая пушка разбита. У кормовой некому стоять. – Голос в переговорном ловит паузу между ударами воды за стеной. – Ракетная установка на правом борту цела, но наводить её нечем: света нет.

– Наведём кораблём. Дайте на неё ток с аварийного.

– Придётся снять его с насосов. Мы быстрее утонем.

– Шлюпки ещё держатся. Переключай.

– Есть переключать. – В переговорном слышно, как он отходит от трубы и возвращается. – Товарищ командир, вы понимаете, что этим вы себе последний трап отрезаете?

– Понимаю лучше тебя. Переключай.

Гул насосов обрывается. Внутри корабля сразу становится слышно воду: она бьёт за стеной глухо, тяжело, выше с каждым ударом. Я разворачиваю корабль одной машиной, понемногу, и держу чужой борт в треснувшем стекле. Приборы гаснут; остаётся палец, отстукивающий по тумбе компаса, – так я всю жизнь считал, насколько цель уходит вбок за секунду. Только теперь я отбиваю не поправку для выстрела, а время, которое нужно шлюпкам.

Левая машина толкает корпус порциями: винт цепляется за воду, корма проседает, нос нехотя ползёт вправо. Между двумя толчками цель успевает сместиться на толщину оконной стойки, и я поправляю расчёт именно на эту толщину.

– Ещё два градуса. Ещё один. Стоп.

– Плоскость пуска валится, товарищ командир! – Загорный у пусковой обеими руками держит установку против крена.

– Вижу. На счёт три. Раз… два… три!

Ракета уходит низко над водой. Реактивная струя бьёт в надстройку, остатки стекла сыплются под сапоги. На девятом счёте вспышка вспарывает борт противника; он ложится в крен и отворачивает от наших шлюпок.

– Попали. – В переговорном кто-то давится выдохом, и канал захлёбывается треском.

– Всем наверх. Немедленно. Северин, все с воды?

– Все в шлюпках. – За его голосом в переговорном слышен стук вёсел: он уже на воде и держит шлюпку ради меня. – Ждёт только вас.

– Она уходит. Ты старший на воде. Считай головы дважды, второй раз вслух.

– Товарищ командир… – Голос Северина в переговорном обрывается на полуслове.

– Выполняй.

– Есть считать дважды.

Вода поднимается к мостику и ледяным ударом сводит икры. Я держусь за поручень, пока металл под ладонью не кренится вбок, и вижу между валами огня, как дым закрывает от врага уходящие к берегу шлюпки. На кормовой кто-то машет; Северин заставляет людей пригнуться и пересчитывает головы. Значит, сорок секунд я у него не отнял.

Темнота входит вместе с водой. Поручень выскальзывает, палуба валится набок, и «Бдительный» проваливается из-под меня. Море смыкается над головой. Сердце успевает остановиться – и тут же ударяет, уже в другой груди.

Я вцепляюсь в мокрый планширь и рывком удерживаю себя у борта. Над водой висит осветительная ракета; её свет выхватывает мою кисть на железе – короче в кости, грубее в костяшках, с чужим рукавом робы на запястье. Мокрый ветер бьёт в лицо, грудь судорожно втягивает воздух.

Колени оказываются ближе к палубе, чем ждёт память, и первый шаг выходит шире нужного. Пальцы ног внутри чужих сапогов сами поджимают стельку, ловя качку. Во рту вкус махорки, хотя я её не курил, под ключицей тянет старая ушибленная мышца. Тело приносит с собой возраст, привычки и боль разом, но ни одна из них не требует сейчас имени.

Первым приходит профессиональное узнавание: рогатый шар в пятнадцати метрах – мина, наведённая волной прямо на мидель. Тело отвечает без всякого вопроса: я налегаю грудью на планширь, чтобы взять её на глаз.

Из темноты вокруг шара проступает всё остальное: низкий, тесный корпус рабочего корабля, люди у правого борта, спускающиеся в шлюпки живой цепочкой. Пахнет мокрой пенькой, соляркой и чужой одеждой. По обе стороны курса выставлены вешки: фарватер держит корабль жёстче приказа. Левый борт поднимается на волне, шар исчезает за планширем и выныривает уже ближе. Пять рогов торчат из мокрого металла; на нижнем висит нитка водорослей.

– Слева мина! – Чужое горло выталкивает крик хриплым, молодым, и я сам не узнаю этот голос. – У миделя, пятнадцать метров, под ракетой левее вешки!

– Вижу, – скуластый парень рядом перегибается через планширь и отпрядывает так резко, что плечом толкает меня. – Рогатая, сорванная. К нам идёт.

– Держать спуск! – Сверху, с мостика, незнакомый мне голос падает вниз без всякого сомнения в себе. – По одному, интервал тот же!

Интервал ломается на втором человеке: боец на ступени выворачивает шею к левому борту, а тот, что над ним, наступает ему на пальцы и тоже смотрит не туда. Снизу, из шлюпки, кричат сразу двое, и в крике уже нет счёта принятых.

– Не туда смотри, под ноги! – Матрос у трапа отдирает чужие пальцы от каната. – Пошёл!

Сбросить обороты можно одним приказом. Но поворот бросит корпус на мину или на шлюпку, а остановка затянет шлюпку под корму с человеком на нижней ступени: манёвр меняет лишь то, кого раздавит первым.

Под ногами, ниже ватерлинии, лежит кубрик, набитый пополнением до подволока. Я не думаю об этом словами – я просто вижу, как их подбрасывает настилом, и от этой ясности чужие колени сами разворачивают меня к лебёдке.

– Может, оттолкнуть? – Скуластый уже вытягивает из-под края брезента конец древка. – Я достану, ты только навались со мной.

– В рога попадёшь. – Я перехватываю древко над его кулаком и вдавливаю обратно под брезент. – И крючьём по корпусу нельзя. Минреп оборван, рубить нечего: рабочим линём берём и ходом отводим. Где лебёдка?

– За переборкой, под чехлом. – Скуластый тычет подбородком в сторону просмолённого брезента, а плечом заслоняет от меня воду. – Сбрасывающая, рукоять закусывает на полуобороте. Ты чего задумал, Гуляев?

Гуляев. Имя доходит не сразу – холод из мокрой робы отвлекает сильнее. Значит, так зовут тело, которое уже расставляет ноги на качке без моей команды и знает расстояние до переборки. Я принимаю это как очередной доклад: услышал, запомнил, использовал. Скуластый вскидывает на меня глаза – такой нажим до сих пор шёл к нему сверху, с мостика, – но древко отпускает.

Отпускает не он один. Тяжёлая рука ложится мне на плечо сзади и разворачивает вполоборота, прежде чем я успеваю сделать шаг к чехлу.

– Стоять. – Боцман смотрит не на меня, а на воду за моей спиной, и по тому, как у него ходит челюсть, я вижу: шар он уже посчитал. – К лебёдке допущен минёр, а не ты. Гринько я, если забыл. На место, к трапу.

Он прав по всякому уставу, какой я знаю. Спорить с ним – терять секунды, которых у нас считанные. Соглашаться – потерять корабль.

– Товарищ боцман, минёра тут нет, а шар в десяти метрах. – Я держу голос ровным и негромким, как держал бы его с мостика, и одновременно тяну руку к брезенту, чтобы за словами шло дело. – Отойдите на шаг влево и посмотрите под ракету. Он не в скулу правит, он в мидель. Под миделем кубрик.

Гринько делает этот шаг. Я слышу, как у него меняется дыхание.

– Крючьём нельзя, – говорит он уже себе, не мне.

– Нельзя. Петлёй на рабочий линь, и корабль сам его вынесет. Мне нужен человек на барабане и человек под древком. Больше ничего.

Секунду он держит меня взглядом. За эту секунду шар проходит ещё столько, что решение перестаёт быть его.

– Дейнека на барабан. Ковтун под древко. – Боцман снимает руку с моего плеча и тут же тычет пальцем мне в грудь. – Отведёшь – сам доложишь командиру, кто тебя учил. Не отведёшь – докладывать будет некому.

Я рву брезент от нижней кромки вверх. Сезневка впивается в основание большого пальца, полотнище срывается с креплений ледяной коркой и хлещет по лицу. В тесном гнезде рука Гуляева без поиска ложится на бухту рабочего линя, а рядом на шест с отпорным крюком; крюк зацепился за скобу, и я выворачиваю древко, пока оно не идёт со скрежетом.

Шар за это время проходит две леерные стойки. Восемь метров.

– Держишь барабан. – Я ставлю его ладонь на рукоять и прижимаю сверху своей, чтобы он почувствовал место. – До моей команды ни пальца. На слове «отдай» снимаешь защёлку, рукоять пойдёт назад – локоть в сторону, не на себя.

– А если не попадёшь? Там рога в полруки каждый.

– Тогда ты меня и не увидишь больше. Локоть в сторону, я сказал.

Он подбивает барабан и перед рывком прикусывает нижнюю губу. Жест вытягивает из чужой памяти полное имя – Тимофей Дейнека, – а из моей собственной, детской, дедовскую фразу, оборванную с обоих концов. Она тонет под гулом машины, а Дейнека встаёт рядом живым человеком, которого нельзя отдать мине.

Я подхватываю шест и бегу вдоль фальшборта, а свободный конец рабочего линя скользит следом из раскрытого гнезда. Между шаром и обшивкой остаётся одна чёрная полоса воды. Ковтун отрывается от штормтрапа, подбегает пригнувшись и без слов подставляет руки под древко.

– Ковтун, под локоть, ближе к середине. На себя не тяни, мне нужен размах. Зацепится петля – бросай и отскакивай к переборке.

Он разворачивает плечо, как живая сошка. Я собираю из поданного конца рабочие восемь метров и укладываю на левой руке два раздельных шлага, чтобы при броске сходили по очереди. Минреп видно, только когда волна вытягивает его у поверхности: косая тёмная черта показывается на секунду и тонет. Шар поднимается на гребень, показывает три рога и тяжёлое брюхо под ними. Меньше длины шеста. Второго броска не будет: его некуда положить.

За спиной у меня корабль продолжает жить своей ночью, и это слышно спиной. У правого борта не остановили спуск: подошвы бьют по ступеням вразнобой, кто-то внизу принимает людей и считает вслух, сбиваясь и начиная с единицы. Машина держит те же обороты – мостик не сбросил ни узла, и правильно сделал. С кормы тянет горелым маслом. Дальше, за молом, город отдаёт короткие вспышки, и между ними на воде успевает проступить полоса вешек, по которой нам нельзя выйти ни на сажень.

– Минреп! – Ковтун вскидывает свободную руку.

Петля уходит с плеча. Верхний шлаг сходит чисто, нижний цепляется за содранную сезневкой кожу и виснет над водой; я разжимаю пальцы прежде, чем он затянет их. В падении витки расправляются и накрывают минреп – но свободный конец ложится поверх шеста.

– Крюк вниз!

Ковтун валит древко к планширю. Я подхватываю концом крюка дальнюю ветвь петли и проталкиваю её под минреп. Вода давит на плоский бок крюка и выворачивает шест наружу; Ковтун подаёт его вверх с волной, я налегаю сверху и держу зев под тёмной чертой троса.

– Дейнека, выбирай по пальцу!

Лебёдка щёлкает по одному зубу. Обе ветви сходятся и прижимают мокрый минреп к зеву. Через дерево проходит другая дрожь – уже не удары волны, а волочение тяжёлого троса по металлу.

– Есть хват! – Ковтун чувствует это раньше, чем видит: шест перестаёт биться. – Куда его?

– Бросай!

Он отскакивает. Крюк скрежещет по планширю, вырывается из петли и повисает на страховочном конце. Корабль тянет всю систему на себя: рабочий линь выпрямляется от лебёдки через мои руки к кнехту, и я оказываюсь внутри его дуги – тумба впереди, барабан за спиной, натяг у левого бедра.

Рывок выпрямляет локти до отказа. Линь прожигает ладони, плечо бьётся о кнехт. Пол-оборота вокруг тумбы ложится, второй шлаг подпрыгивает на высоте голени. Прижать сапогом – и следующий рывок затянет ступню к железу; я поддеваю линь тыльной стороной кисти.

– Ковтун, прижми ниже моего локтя! К свободному концу не лезь!

Он наваливается на линь у тумбы, а я продавливаю второй шлаг под первым. Кнехт принимает нагрузку, и линь перестаёт резать – отдаёт низкий ровный гул, каким звучит натянутый трос, которого не трогают.

Дальше мускулы не решают ничего. Массу заряда руками не оттащить; её отведёт собственный ход корабля, если отдать линь в верный момент. Раньше – дугу не довернёт и мину прижмёт обратно к борту. Позже – маятник качнёт её туда же кормовым рывком. Я считаю вслух: счёт держит не только меня.

– Раз. Два.

Именно на «два» корабль качает боковой волной, дуга провисает, и шар вместо того, чтобы уходить, идёт ближе к борту.

– Не отпускай! – Холод проходит по чужому позвоночнику быстрее счёта, и я перехватываю ходовой конец накрест. – Держим!

– Корпус выправляется! – Дейнека ловит палубу коленом и переносит вес вслед за уходящим креном.

Полтора метра волна забрала, а с ними и прежний расчёт; поправку приходится брать сейчас, пока шар режет наш курс поперёк.

– Три с половиной! Четыре… Отдай!

Ровно на слове Дейнека отбрасывает защёлку и отдёргивается от рукояти. Я отпускаю ходовой конец: два шлага ползут по круглой головке кнехта, пенька в последний раз обжигает ладони, витки утягивает за планширь. Барабан срывается на свободный ход; освобождённая рукоять бьёт назад с силой кузнечного удара и всё-таки достаёт Дейнеку по предплечью. Короткий вскрик он обрывает зубами и прижимает руку к груди, но с места не сдвигается.

– Дейнека!

– Цела рука. Барабан смотри. – Он выталкивает слова сквозь зубы и прячет предплечье под борт бушлата. Локоть прижат к рёбрам, а кисть уходит в сторону под углом, которого здоровая кость не дала бы.

Мина, освобождённая от натяжения, качается по широкой дуге прочь от нас. В мутной пене рогатый силуэт проходит на расстоянии вытянутого весла и гладкой скулой – не рогом – чиркает выступ у миделя. Сухой металлический стук, каким отзывается пустая бочка под молотком. Шар откатывается в темноту за кормой, утягивая за собой петлю на оборванном минрепе.

Стук ещё звучит в ушах, а у правого борта сапоги один за другим опять находят мокрые ступени. Барабан крутится вхолостую, рукоять ходит веером.

– Защёлку не трогать, пока сам не встанет! – Я перехватываю Ковтуна за плечо. – Защёлкнешь на ходу – зуб сорвёт и железом в лицо.

Гринько подходит с наветренной стороны, и первое, что он делает, – смотрит не на меня и не на Дейнеку, а за корму, туда, где темнота уже забрала шар. Стоит так дольше, чем нужно, чтобы убедиться. Потом переводит взгляд на барабан, на защёлку, на мои руки.

– Ход не сбросили, – говорит он. – Я на мостик не крикнул, и ты не крикнул. Оба, значит, одно посчитали.

– Другого счёта не было.

– Был. – Боцман накрывает остывающий барабан и не сразу отнимает руку. – У меня был. Сколько служу, один и тот же: не лезь к тому, чего не знаешь, зови минёра. Сегодня он бы нам обошёлся в кубрик.

Всё это ровным голосом, без благодарности, и я понимаю, что благодарности не будет. Ему сейчас важнее другое, и он заходит на это прямо.

– Краснофлотец. – Гринько наконец смотрит мне в лицо, и в темноте различим лишь прищур левого глаза. – Рабочим линём, петлёй под минреп, отвод собственным ходом. Такому в учебном отряде не учат, такое показывают на палубе, и показывает тот, кто сам это делал. Кто тебе показывал, Гуляев?

Правильный ответ существует, и он у меня есть. Принадлежит он человеку, которого на этом корабле нет и не будет.

– Тральщики так работают, товарищ старшина первой статьи. Я смотрел, как работают.

– Смотрел он. – Гринько усмехается краем рта, коротко и невесело, и этой усмешкой закрывает вопрос – не потому, что поверил, а потому что палуба не место. – Ладно. Смотрел так смотрел. Руки покажи.

Я разворачиваю ладони к свету фонаря. Пенька сняла кожу поперёк обеих, от основания пальцев к запястью, и в бороздах уже стоит тёмное.

– К Бондарю обоих. – Боцман бросает это в сторону, кому-то за моей спиной. – Сначала Дейнеку.

Ковтун дожидается остановки, опускает защёлку и тянется к рукаву Дейнеки.

– Покажи, кому сказано. Чем ты её смотришь, бушлатом?

Дейнека всё-таки пробует разогнуть пальцы. Большой и указательный шевелятся, остальные вздрагивают и остаются полусогнутыми.

– Чувствую же. Значит, цела.

– При ушибе предплечье так не выгибается. – Я беру его запястье ниже отёка. – Ковтун, ремень сними. У него одной рукой пряжку не открыть.

Ковтун выдёргивает ремень из шлёвок и протягивает мне, но я мажу мимо пряжки: кровь смешалась с водой и смолой, кожа собралась красными складками.

– Дай сюда, ты сейчас пуговицу не застегнёшь. – Он забирает ремень. – Петлю под руку и за шею?

– Кисть выше локтя на ладонь.

Жёсткий край давит через мокрый рукав, и Дейнека дёргается всем телом.

– Тише ты! – Ковтун прижимает его плечом к переборке. – Я же не ломаю вторую.

– Ты на узел посмотри, коновал.

– Разговариваешь – жить будешь.

Ремня не хватает почти на четверть. Ковтун поднимает с палубы обрывок сезневки от брезента, продевает через пряжку и затягивает. Перевязь принимает вес руки; лицо Дейнеки становится серее, но плечо выравнивается.

– До санитара пальцами не шевели.

– До санитара очередь. – Он кивает подбородком в сторону тёмного мола. – Там люди хуже меня.

– Очередь решает санитар. Я видел, что бывает, когда сломанную руку не закрепляют вовремя.

– Где видел?

Вопрос приходит быстро и точно. Я смотрю на его молодое лицо, на прикушенную губу, на мокрый чуб под бескозыркой и понимаю: честный ответ потребует времени, которого палуба нам не даст.

– На корабле, где железо тоже било людей за спешку.

Дейнека садится на кнехт, упирается здоровым локтем в колено, и в глазах у него нет ни благодарности, ни насмешки.

– Считать мог любой, – опережаю я вопрос.

– Но начал ты. – Ременная петля натягивается у него при каждом вдохе. Он выговаривает вопрос ровно, стараясь успеть прежде, чем боль собьёт дыхание: – Ты откуда знал, что линём надо, а не…

Гринько на крыле мостика коротко смотрит в нашу сторону, потом дальше, к берегу. У дальнего пирса в предрассветной темноте сбились люди: несколько фигур лежат у самой кромки, остальные стоят над ними на коленях.

– Тральная партия – к пирсу! – Боцман режет рукой воздух в сторону лежащих. – Снимать немедленно, цикл не останавливать!

Он находит меня глазами, и я вижу, как он решает заново то, что решил пять минут назад.

– Гуляев, к шлюпке. Бондарь подождёт.

Ковтун бросает смотанный конец к переборке, минёры снимают с крюков носилочные лямки. Я иду за ними: ладони кровят, но пальцы держат. Недоговорённая фраза Дейнеки тонет в топоте партии.

Я оборачиваюсь один раз. Дейнека повернул не к лазаретному трапу, а к своему месту у весла; пробует отвести перевязанную руку от груди и сразу белеет губами. Тогда он кивает Ковтуну на банку, и тот перехватывает весло. Сам берёт штормовой фонарь и поднимает свет над фальшбортом: для весла нужны обе руки, фонарь он удержит одной.

Я переношу ногу через борт, нащупываю каблуком банку и сажусь за остальными. Через минуту гребли нос шершаво трётся о камень; подошва ползёт на полпальца по ледяной корке, и удержаться выходит лишь плечом о мокрую кладку.

У первого же раненого голова забинтована наспех, и на повязке от виска к уху расползается тёмное пятно. Мы разворачиваем носилки ногами к воде и несём мелкими шагами, пока гребцы держат шлюпку вёслами. Деревянный край вдавливается в сорванные ладони, и раны открываются заново.

– У него голова. – Я подвожу под затылок предплечье и придерживаю сгибом локтя, отставив содранное в сторону.

– Вижу. – Матрос напротив перехватывает свой край ниже. – Держи ровнее, не заваливай.

У самого планширя корма проседает под чужим весом. Мы ждём обратного качка и на нём переносим раненого через борт.

– Спасибо, браток. – Носилки ложатся на палубу, раненый пробует приподнять голову, но матрос рядом мягко удерживает его за плечо.

– Лежи. До госпиталя недалеко.

– Какой госпиталь? – Раненый опять напрягает шею, и повязка съезжает ему на бровь. – Где мои?