Текст книги "Варяг IV (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Торгрим! – крикнул кто-то с башни. – Глянь туда!

Он поднял голову. Дозорный указывал рукой на соседний холм. Торгрим прищурился, приставил ладонь к глазам. Солнце било в лоб, и на миг ему показалось, что это просто игра света…

Но нет.

На холме выстраивались всадники. Они просто появлялись из-за гребня – один, другой, десять, двадцать – и замирали в боевом порядке. Торгрим насчитал около сотни. Может, чуть больше. Но главное крылось не в числе, а в их поведении: никто из них не держал в руке знамя, никто не трубил в рог…

– Кто это? – спросил дозорный.

– Не знаю, – честно ответил Торгрим, хотя уже догадывался. – Но гости к нам пожаловали явно недобрые.

Он повернулся к поселению и заорал так, что голос эхом разнёсся по всей долине:

– К ОРУЖИЮ! ВСЕМ К ОРУЖИЮ! ВРАГ У ВОРОТ!

После этого Торгрим сразу понял, что умрёт сегодня… Вся его судьба сошлась в этом дне…Поэтому он направился к своей мастерской, чтобы попрощаться…

Спустя минуту он стоял у входа в кузницу и отрешенно смотрел на свои руки. Чёрные от угольной пыли. В шрамах – один от осколка, который влетел в ладонь, когда он разбивал бракованный клинок. Другой – от раскалённого прута, соскользнувшего с наковальни двадцать лет назад. Третий – от ножа, которым он вырезал рукоять для первого молота. Он помнил каждую царапину. Каждая была чьей-то жизнью, чьей-то смертью, чьей-то надеждой.

Он перевёл взгляд на посёлок. То было его детище… Он шёл к этим Горным Копям много лет… Спотыкался, как и все люди на полотне жизни… Терял силы, любил, дружил и убивал… А затем строил, создавал, и вновь строил…

– Ну что, кузнец, – сказал он себе. – Здесь и заканчивается твоя сага…

Всадники замерли на холме. Кажется, их прибавилось, но Торгриму хватило одного взгляда, чтобы понять: их здесь всех перебьют. Даже если боги сойдут с небес. Даже если сам Тор спустится по радуге и встанет рядом.

– Эрленд! – позвал он, не оборачиваясь.

К нему выбежал молодой светловолосый парень с ясными и умными глазами. Торгрим вспомнил, как принимал его в подмастерья несколько месяцев назад. Эрленд тогда уронил молот, разбил себе палец и долго ругался… Старый кузнец не хотел, чтобы он здесь погиб.

– Забирай всех, – сказал ему Торгрим. – Женщин, детей, стариков. Отведи их в старую штольню. Туда, где мы руду прятали. Возможно, там их не найдут.

– А ты? – дрогнул голос Эрленда.

– А я задержу этих ублюдков.

– Ярл…

– Ты не понял меня, щенок? – Торгрим взял его за грудки, притянул к себе. Их лбы едва не столкнулись. – Если я узнаю, что ты пошёл за мной вместо того, чтобы сделать то, что я велел тебе, то я встану из могилы. Я найду тебя. Даже если мы оба будем в Хельхейме. Я придушу тебя вот этими руками. Ты меня понял⁉

Эрленд сглотнул, замялся а старый кузнец отвесил ему звонкую оплеуху. Парнишка тут же взбодрился, кивнул и, как подожженный, побежал выполнять поручение.

Торгрим дождался, пока подмастерье не скрылся за углом дальнего дома, потом тяжело вздохнул и зашёл в кузню.

Горны внутри догорали, пахло угольной пылью и деревом, которое пропиталось жаром до самых сердцевин.

Он прошёл мимо наковальни, провёл пальцем по её краю, вспомнил, как впервые поставил её сюда… Тогда он верил, что успеет всё. А теперь… Теперь он знал, что лишь рассмешил богов своей самоуверенностью… А с другой стороны… Он давно мечтал об этом дне. О своей последней песне, о последней работе с молотом…

Кстати, о молотах… Один висел на стене. Идеальный инструмент для ковки смерти…

На мгновение Торгрим залюбовался изысканной работой своего отца. Древко было сделано из ясеня, что рос в глубине Сумрачного леса. Он тогда со своим стариком долго бродил по чаще, чтобы отыскать подходящую ветвь. И вот уже тридцать лет этот молот беспрекословно слушался его руки…

Боёк был выкован из стали, которую отец выплавил из болотной руды. Три дня и три ночи они колдовали над горном, не смыкая глаз, пока металл не запел. А когда старик впервые поднял молот над наковальней и опустил – железо отозвалось таким чистым, высоким звоном, что Торгрим тогда пустил слезу. Он не знал, что металл может петь. Но отец доказал ему обратное…

Кузнец взвесил молот на руке и улыбнулся… Даже сейчас дух его предков был рядом – это успокаивало и настраивало на нужный лад…

На полке, у двери, стоял глиняный горшок с пламенем Суртра. Торгрим сунул его за пояс. Рюрик говорил, что это оружие последнего шанса. Торгрим усмехнулся. Похоже, сегодня был тот самый случай.

Выходя, он задержался на пороге, как скальд перед последним аккордом… Обернулся. Мазнул взглядом по горнам и наковальне, коснулся сердцем инструментов, развешанных по стенам…

– Прощайте, друзья… – сказал он с тихой грустью. – Прощайте…

И переступил порог…

Улица опрокинулась, ударила в голову шумной волной…

Женщины бежали к штольням, прижимая к груди кричащих младенцев – тех, кто ещё не умел бояться, но уже чувствовал страх кожей. Старые мастера, согнутые годами и горнами, ковыляли за ними, а зелёные мальчишки и девчонки поддерживали их под локти, словно те были древними кораблями, идущими в последнее плавание. Торгрим знавал каждого. Каждое лицо было для него как зарубка на рукояти молота – не спутаешь и не забудешь. Он был с ними на свадьбах, когда мед лился рекой, а невесты краснели ярче заката. Он давал их детям имена, которые те пронесут до кургана. Он точил их топоры, чтобы зимой дрова кололись легче, а летом – враги. И теперь он стоял между ними и смертью, потому что должен был дать им время…

– К стене! – пророкотал он. – К бреши! Все, кто может держать оружие – ко мне!

Кузнецы, подмастерья и рудокопы хлынули к нему единой волной. Их было крайне мало – человек тридцать… Не больше. Их мозолистые руки, отвыкшие от тяжести убийства, крепко сжимали топоры и мечи. Торгрим посмотрел на них – и у него сжалось сердце. Тут стояли мальчишки, у которых ещё не было права умирать. Стояли старики, у которых это право уже давно наступило. И не было ни одного, кто не являлся бы воином…

– Слушайте, братья! – начал старый кузнец. – Они пришли забрать то, что мы строили! И если мы отдадим им это, нас всё равно убьют! Поэтому готовьтесь продать свои жизни подороже! И не смейте продешевить! А то в Вальхалле я с вами за один стол не сяду!

Вокруг зазвучали мрачные смешки и ругань, а Торгрим перевел дух.

– Мы задержим их здесь, у бреши. Пока женщины и дети не уйдут в штольню. А когда они уйдут – мы не побежим. Мы умрём. Но умрём так, что они запомнят этот день до самой своей смерти! Мы напишем свою сагу кровью на их шкурах! Боги обязательно это увидят! И откроют перед нами свои пиршественные залы!

Словно заслышав его слова, всадники на холме двинулись.

Они спускались с неторопливой ленцой и ни капельки не сомневались в победе. Копыта взбивали землю, комья грязи летели в стороны, воздух наполнился топотом, ржанием, звоном сбруи. Торгрим насчитал около полусотни в первой волне. На фоне их стройных, закованных в кольчуги рядов его три десятка ремесленников выглядели жалко. Как горстка углей перед лесным пожаром.

Он шагнул вперёд. Отцепил от пояса топор, взвесил на руке, поймал баланс – и метнул.

Топор рассёк воздух, пропел сталью и вошёл в голову первого всадника. Лезвие пробило шлем, мозги выплеснулись из пролома розовой, дымящейся массой. Всадник дёрнулся, замер, рухнул с кобылы. Кони заржали, смешались, строй дрогнул и посыпался. Двое лучников с башен стали осыпать нападающих стрелами…

– Хороший бросок, – сказал кто-то рядом.

Торгрим хмыкнул и поудобнее перехватил молот.

Первый всадник влетел в провал – огромный детина с секирой, нацеленной прямо в грудь кузнеца. Старик шагнул навстречу, ушёл вниз, пропуская лезвие над головой, и обрушил молот на колено коня.

Хруст разнёсся по утрамбованной земле. От этого звука свело желудок. Кость коня подломилась под молотом, как переспелая груша, – и животное рухнуло, взметнув фонтан грязи. Всадник перелетел через голову лошади и глоткой рухнул на чьё-то копье. Кровь хлынула во все стороны, как вино и порванного бурдюка. Она залила лицо Торгрима тёплой и солёной волной. Он облизал губы, по-волчьи оскалился и вдруг дико запел, обрушивая молот на очередного врага:

' БУМ! БУМ! БУМ!

Вставай, кузнец, Вальхалла ждёт!

Пришёл тот день! Пришел тот час —

Поднять свой молот против орд,

Сковать из смерти добрый пляс!

БУМ! БУМ! БУМ!

БАМ! БАМ! БАМ!'

Песня рождалась из жужжания слепней над полем боя, из шелеста сухого вереска под ногами, из звона стали, который перекрыл стук его собственного сердца.

БУМ! БУМ! БУМ! – это был ритм молота, бьющего без устали. Ритм крови, пульсирующей в каждой свежей ране. Ритм того, что кузнецы называют «певучим железом»: когда металл сам подсказывает, куда бить, потому что знает, где враг тоньше и слабее…

– БАМ! БАМ! БАМ!

Вторая волна ударила сильнее. Торгрим крутанулся, молот описал дугу – и голова очередного викинга взорвалась кровавыми ошметками: тело бедолаги громко обделалось и успело сделать два шага, прежде чем рухнуть на трупы своих друзей. Молот опустился на грудь второго – и рёбра несчастного сложились внутрь, костяные осколки нашпиговали лёгкие, превратив их в решето. Кровь хлынула изо рта пузырящейся массой, потому что лёгкие пытались кашлять, но кашлять было уже нечему. Третий попытался ударить мечом в бок, но Торгрим перехватил лезвие молотом, скрутил, вырвал оружие из рук и тут же вогнал обух в лицо.

– БУМ-БУМ! БАМ-БАМ!

Нос провалился. Зубы брызнули в стороны. Торгрим ударил еще раз – и голова треснула, как переваренное яйцо.

Четвёртый ударил в спину. Меч вошёл мягко, почти нежно – Торгрим почувствовал, как лезвие скребёт по ребру, и замер. На миг. Потом развернулся с рыком, схватил врага за горло и швырнул на землю. Тот упал на спину, а кузнец навалился сверху, придавил коленом грудь. Он сунул два пальца в рот противнику и рванул вниз – челюсть треснула, враг забился, захлёбываясь кровью и ужасом. Торгрим вытер пальцы о его же кольчугу, встал, выдернул меч из спины – и сломал о колено.

– Ярл! – крикнул кто-то. – Ещё сзади!

Он обернулся. Ещё двое. И ещё. Они лезли, как крысы из подполья. Торгрим рубил, крушил, ломал, и каждый удар молота находил цель. Но их было слишком много…

Ты бьёшь в судьбу, а искры – кровь!

Куется гибель злых мечей!

Будь беспощаден, множь их вдов —

Кузнец страшнее палачей!

Рядом упал Халльвар – стрела вошла ему в плечо, но он выдернул её зубами, зажал рану рукой и продолжал рубиться. Другой кузнец лежал у ног Торгрима с разрубленной головой – мозги вытекли на камни, смешались с кровью и грязью. Братья Сигвальды бились спина к спине, отбиваясь от четверых, но один из них уже начинал плыть и терять сознание от многочисленных ран.

– БАМ! БАМ!

Торгрим сбил с ног очередного нападающего, наступил ему на горло, почувствовал, как хрустнули позвонки, и оглянулся.

Из тридцати в живых осталось не больше десяти. Они стояли за его спиной, израненные, окровавленные, но не сломленные.

– Уходите, – сказал Торгрим, не оборачиваясь.

– Ярл…

– Уходите, я сказал! Бегите к своим женщинам и детям. Живо!

Мастера послушались, и один за другим они отступили вглубь посёлка. Торгрим остался один. С молотом в руке.

А потом сквозь звон в ушах он услышал далёкий детский плач из штольни. Тонкий, как хрупкая снасть… Через него с ним говорили боги: «Ты – стена. А стены не должны падать, пока за ними кто-то есть».

Торгрим закрыл глаза.

У него тоже когда-то был ребёнок… Сын Магнус. Светловолосый мальчишка, который любил сидеть у горна и смотреть, как он куёт железо. «Папа, а я тоже стану кузнецом?» – «Конечно, станешь, сынок! Лучшим на всём Буяне».

Но Магнус пал у Борланда, прикрывая ярла. Торгрим тогда три дня не выходил из кузницы. Он ковал мечи и безудержно плакал, потому что каждый удар молота отзывался в пустой груди. А потом пришёл Рюрик, и Торгрим отдал ему сакс своего павшего сына…

Жене повезло больше – она ушла раньше от лихорадки, за три года до того. Она не пережила своё дитя… Не почувствовала эту величайшую пустоту внутри… Торгрим остался один. Только кузница. Только железо. Только память, которая жгла сильнее раскалённого прута.

И вот теперь умирал уже он… И, наверное, это было правильно. Скоро он увидит Магнуса и свою красавицу – супругу. Скоро они снова будут сидеть у горна, и сын спросит: «Папа, а ты научишь меня ковать?» А он ответит: «Теперь точно научу, сынок. Всему, что знаю сам. Теперь мы всегда будем вместе!»

– Я иду, Магнус, – прошептал Торгрим. – Потерпи ещё немного.

Он открыл глаза. И запел снова – громче, чище, как будто сам металл зазвучал в его груди.

БУМ! БАМ!

Гори, железо! Пой, железо!

Зови валькирий, дай им жать —

Пусть соберут колосья – жертву!

Наш горн обрушит эту рать!

Последняя волна стали накрыла его, как шторм накрывает утлую лодку. Торгрим уже не считал ударов и ран. Боль исчезла, потому что тело отказалось ее проводить к мозгу… Экономно, как старый мастер, оно решило: «Всё равно не поможет». Остался только ритм. Ритм песни, которая стала короче, чем он помнил. Ритм сердца, которое билось в последний раз, но билось так, будто хотело выскочить из груди и продолжить бой в одиночку.

Кто-то ткнул его мечом в бок – Торгрим даже не понял, кто. Просто почувствовал, как лезвие пробило печёнку, и подумал: «Глубоко. Заживать будет долго. Ах да… Не будет». Он развернулся, молот пошёл вперёд, и чья-то грудь встретила его с диким хрустом. Человек упал, и Торгрим не запомнил его лица. Они все стали одинаковыми – серые тени, которые хотели забрать его людей. Он рубил, крушил, ломал, пока вдруг не понял, что воздуха больше нет. Внутри что-то мешало ему дышать… Что-то тёплое и липкое.

А когда всё кончилось, он стоял на коленях. Вокруг темнела груда тел. Кузнец оперся на молот, потому что иначе мог упасть лицом в грязь. Та нагрелась от крови, покраснела, стала жирной… Только в такой и сажать рожь… Он перевел взгляд на молот. Боёк был в крови, струйки стекали по рукояти, капали на его пальцы. Он попытался сжать рукоять крепче, но вышло паршиво… Тело отказывало и не слушалось…

«Хороший инструмент, – подумал Торгрим, глядя на отцовский молот. – Не подвёл».

Затем он поднял голову к небу. Там, за тучами, его ждал Магнус.

– Я сделал всё, что мог, сынок, – прошептал он. – Прости, что так мало…

Тем временем один из всадников спешился.

Он был высок, но сутулился. Всю его фигуру скрывал тёмный плащ с капюшоном. Половина лица пряталась за шерстяным платком. Незнакомец достал лук и медленно пошёл к Торгриму.

Первая стрела вошла в плечо – Торгрим даже не вздрогнул. Боль давно стала привычной спутницей – он с ней просто в очередной раз поздоровался…

Вторая – в живот. Он закашлялся, выплюнул кровь.

Третья – в грудь, чуть выше сердца.

Торгрим посмотрел на её оперение, потом на всадника. И улыбнулся.

– Знаешь, – прохрипел он, – а ты промахнулся. Я ведь уже давно умер. Я сейчас в Вальхалле пододвигаю скамью к самому Одину и Тору! Сажусь за богатый стол и гляжу, как мой сын сражается с твоими павшими воинами… Моя жена гладит меня по голове и шепчет на ухо то, чем мы будем заниматься этой ночью…

Говоря всё это, Торгрим прикрыл веки и полез за пазуху. Его пальцы незаметно нащупали глиняный горшок. Он откупорил пробку.

Тёмная, масляничная жидкость полилась на землю, растекаясь лужей, смешиваясь с кровью и грязью…

– Двое, – крикнул всадник, не оборачиваясь. – Добейте его!

Пара викингов двинулись к Торгриму. Они шли осторожно, выставив щиты вперед, но он не шевелился и казался уже мёртвым. На самом деле он просто ждал, пока их тени не накроют его.

Когда первый перешагнул через лужу, Торгрим открыл глаза.

Молот бодро взметнулся над головой – будто кузнец собирался нанести последний удар по заготовке… удар, что должен был породить шедевр… И обрушил его на чужой меч, лежащий на земле.

Искра упала на маслянистую поверхность…

Жидкость вспыхнула.

Языки пламени поползли по луже, потом рванули вверх, охватывая ноги Торгрима, его пояс, грудь. Он почувствовал невыносимый и всепоглощающий жар… Ему вдруг показалось, что Велунд – бог кузнецов – сунул его в горн, чтобы сковать из него что-то особенное…

Двое викингов закричали. Они забились, закатались по земле, пытаясь сбить пламя, но огонь ел их кожу, плавил кольчуги, выжигал глаза.

Торгрим же молча стоял на коленях, объятый пламенем, и смотрел на Берра. Кожа на его руках трескалась, лопалась пузырями, обугливалась. Волосы на голове сгорели мгновенно. Ресницы скрутились. Он чувствовал, как жир вытапливается из мышц, как плавятся сухожилия. И в какой-то момент он не выдержал и заорал, как дикий зверь. Он протянул руку в сторону предателя и резко сжал ладонь в кулак…

Берр смотрел в ответ. Капюшон сполз, открывая знакомое лицо. Лысый череп. Седые косы. И холодные зеленые глаза… Но сейчас в этих глазах стояла неподдельная зависть. Да. Берр завидовал ему. Потому что Торгрим умирал как герой – с молотом в руке и с песней на устах. А Берр… Берр будет гнить в постели, окружённый серебром, которое никогда его не согреет.

Пламя поднялось выше, скрыло лицо Торгрима. Он пошатнулся – и упал. Но даже падая, он не выпустил молот из рук. Ударился о землю, и огонь разлетелся искрами, поджег траву, камни и кровь…

Он горел ещё долгое время. А когда пламя наконец опало, Торгрима уже не было. Остался только чёрный, обугленный скелет, сжимающий рукоять молота.

Берр медленно подошел к телу героя. Взглянул на молот.

Внутри у него что-то дрогнуло. Он вдруг вспомнил, как Торгрим когда-то выковал ему ладный меч. Это было двадцать лет назад. Берр тогда был молод и верил, что меч – это просто хорошая железка, которой удобно резать глотки… Но теперь он знал: оружие – это душа. Душа того, кто его сделал.

Он протянул руку к молоту Торгрима, почти схватился за обугленную рукоять, но резко отдернул…

– Сожгите здесь всё. – сказал он хрипло. – И уходим…

– Но, Берр, а как же штольни… Там есть еще люди…

– Я сказал – сжигаем всё и уходим!

Он развернулся и пошёл к коню, не оглядываясь.

А молот всё лежал среди углей. И ветер, пролетая над ним, пел ту же песню, что пел Торгрим. Тихо. Протяжно. Бесконечно… Вплетаясь в полотно этой жестокой истории…

Глава 15

Лето в Новгороде стояло в самом соку. По моим меркам, дело близилось к августу…Воздух за стенами плавился от жары, хватал воду и превращался в тяжёлое марево… Раскалённые бревна частокола источали смолистый дух, а в моём зале негде было яблоку упасть. Благо, внутри терема царила спасительная прохлада. Хоть это радовало.

Толстые бревенчатые стены держали тепло зимой и берегли холод летом. Ставни на окнах были закрыты, и лишь узкие щели пропускали яркий, полуденный свет. В углах зала стояли большие деревянные чаны, наполненные льдом, который мы заготовили ещё зимой в глубоких ледниках. Лед таял медленно, и воздух в горнице был влажным и свежим – настоящая роскошь в это время года…

Но лопатки всё равно прилипали к спинке трона. Помнится, Торгрим хотел украсить его резьбой, но я запретил. Всё никак руки не доходили да и слишком много срочных дел навалилось после пира… А вот Эйвинду кресло досталось получше – всё-таки Бьёрн разбирался в мебели… А мой был грубее, тяжелее и неудобнее – как и моя новая жизнь.

Справа от меня сидела Астрид. Я то и дело поглядывал на нее краем глаза…

Сейчас её животик казался холмом, под которым пряталось весеннее солнце – тёплое, живое, обещающее скорый рассвет. Она откинулась на спинку лавки, поправила тяжёлые складки платья из тёмной шерсти. Огненная коса, туго уложенная вокруг головы, отливала медью. Она была бледна, под глазами залегли глубокие тени, а на скулах проступил лихорадочный румянец…

Накануне, пытаясь уберечь ее от ненужной нервотрёпки, я предложил ей остаться в своих покоях, но она настояла быть здесь, мол люди должны видеть, что их конунг не один.

Слева недовольно хмурился Асгейр – он ненавидел такие мероприятия… Но несмотря на мрачность, его присутствие успокаивало.

Передо мной двое мужчин стояли так близко друг к другу, что ещё миг – и схватились бы за глотки.

– Он врёт, конунг! – рявкнул Халльгрим и ткнул корявой рукой в сторону соседа. Лицо старика побагровело от гнева. Левая рука висела на перевязи – неудачно упал с лошади, но винил он в этом Торда. – Я просто спросил, чего это всю дорогу занял и несется как угорелый! А он – хвать меня кнутом по лицу! Слез с коня, повалил в грязь, ногу мне подвернул!

Торд шагнул вперёд, сжимая кулаки. Молодой, горячий, с выбитым зубом и рассечённой бровью, он дышал так тяжело, будто только что пробежал марафон.

– Неправда! – выкрикнул он: слюна брызнула изо рта. – Это он сам напал! Перегородил дорогу, а когда я его оттолкнул, он упал и сломал руку! Я же не виноват, что он хрупкий, как его яйца!

Обычная история для этих мест. Вековая неприязнь между семействами… Сосед на соседа. Месть, которая переходила из поколения в поколение, пока кто-то не останавливал её.

– Халльгрим. – сурово начал я. – Это правда?

– Нет! Он врёт, как пёс шелудивый! – взбеленился Халльгрим и ткнул здоровой рукой в сторону парня. – Пусть боги нас рассудят! Я его и одной рукой смогу в Хелль спровадить!

Торд дёрнулся вперёд, но двое моих дружинников, стоявших у трона, перехватили его за плечи.

– Не смей порочить конунга! – рявкнул один из них.

– Я не порочу! – закричал Торд, вырываясь. – Хочет драки – пусть получит! Я правду говорю!

По толпе зрителей, столпившихся вдоль стен, прокатился смешок. Кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу. Я поднял руку, и шум стих.

– Свидетели есть?

– Никого не было, – буркнул Халльгрим.

– А ты, Торд?

– Тоже никого.

Я вздохнул. Вот так всегда. Одно слово против другого, и никто не знает, где правда. По закону, я мог назначить виру – штраф – и поделить его между ними. Или отправить их к годи, чтобы тот бросил жребий. Или предложить хольмганг, если оба согласны.

Но этот спор был слишком мелким, чтобы тратить на него время или чтобы позволить им убить друг друга…

– Вот что, – сказал я. – Вы оба виноваты. Халльгрим – за то, что не уступил дорогу. Торд – за то, что ударил старика. Вира – три гривны серебра с каждого. Половина – в казну, половина – пострадавшему. Халльгрим, ты получишь свои полторы марки от Торда. Торд – от Халльгрима. Если кто-то откажется платить – пойдёт в рабство на рудники, пока не отработает долг. Всё понятно?

Оба закивали, хотя глаза у Торда горели обидой, а у Халльгрима – злостью. Я махнул рукой, и их увели.

Следующими были двое братьев, которые не могли поделить отцовский хутор. Потом – женщина, обвинявшая соседа в краже овцы. Потом – кузнец, который продал бракованный меч и не захотел возвращать деньги.

Спор за спором. Слово за словом. Я выносил приговоры, назначал виры, иногда – наказания плетьми для особо ретивых, но не сильно – так… для острастки… Асгейр подсказывал обычаи, которые я мог подзабыть. Астрид сидела молча, но взглядом выказывала свою поддержку…

А сам я думал о другом…

Берра нигде не было уже третий день. Он просто исчез. Не пришёл на совет. Не ответил на зов гонца. Его новенький дом в Новгороде стоял пустым, слуги разбежались, не зная, где хозяин. Люди, которых я послал на его хутор, вернулись ни с чем – только собаки лаяли на пороге, да ветер хлопал ставнями.

Как сквозь землю провалился…

И это пугало меня больше всего. Враг, которого ты видишь, – понятный враг. Ты знаешь, куда он ударит, и можешь приготовить щит. А враг, который исчез, который стал тенью, – он может быть где угодно. Я почему-то ни капельки не сомневался в его злых намерениях. Меня банально предали…

Я перебирал в уме имена. Кто из хёвдингов мог переметнуться к Берру? Кто из старых бондов точил на меня зуб? Слишком много. Слишком…

– Конунг?

Я поднял голову.

Передо мной стоял молодой парень в рваной рубахе, с окровавленной повязкой на голове. Его поддерживал под руку старик с посохом.

– Это мой сын, конунг, – начал старик дрожащим голосом. – Его избили люди Грима Волчьей Пасти, когда он отказался платить им дань за проезд через их земли. Они сказали, что теперь все дороги – их, и кто не заплатит – того побьют. Мы пришли искать правды.

Я стиснул зубы. Грим был одним из старых хёвдингов, что сидел на пиру и смотрел на меня волком. Я знал, что он недоволен. Знал, что он на стороне Колля… Но чтобы грабить людей на дорогах, которые я приказал строить для общего блага⁈ Неслыханный саботаж!

– Грим здесь? – спросил я.

– Нет, конунг. Он сказал, что не признаёт твоей власти. Что ты – выскочка и самозванец.

По залу пронёсся ропот. Кто-то зашикал, кто-то, наоборот, закивал. Я видел, как лица разделились – на тех, кто верил мне, и тех, кто ждал, чем всё кончится.

– Асгейр, – сказал я тихо.

– Слушаю.

– Пошли людей к Гриму. Пусть приведут его сюда. Живого. Если будет сопротивляться – свяжите.

– А если он начнет убивать?

Я помолчал. Взвесил. Потом сказал:

– Если до такого дойдет – убейте. Но сначала попробуйте договориться. Мне нужен не труп, я хочу разобраться…

Асгейр кивнул и отошёл в сторону, отдавая приказы своим людям.

Я перевёл взгляд на парня с окровавленной головой.

– Ты получишь справедливость, – сказал я. – Клянусь Одином. Сходи к вёльве и перевяжи рану. Я лично рассмотрю твоё дело.

Старик поклонился, сын – тоже. Они отошли, и их место заняли другие.

А я снова подумал о Берре.

Вот где он прячется? Что замышляет? И почему именно сейчас, когда всё начало налаживаться, когда Новгород поднялся из пепла, когда люди поверили в новую жизнь – почему именно сейчас он решил ударить?

Астрид положила руку на мою ладонь.

– Ты сегодня сам не свой, – прошептала она. – Что случилось?

– Берр пропал, – прошептал я. – Уже третий день ни слуху ни духу.

Она нахмурилась.

– Думаешь, он что-то замышляет?

– Я уверен в этом…

– Следующий! – крикнул Асгейр.

Пришлось оторваться от Астрид. Передо мной вывели вора.

Он был молод – лет шестнадцати, не больше. Рыжие, нечёсаные волосы, веснушки на лице, испуганные глаза. Его держали за плечи двое стражников, а третья, пожилая женщина, стояла в стороне и трясла узелком с пожитками.

– Он украл у меня хлеб! – закричала она, едва я открыл рот. – Прямо из печи, когда я отвернулась! Горячий ещё был, из-под огня!

– Это правда? – спросил я парня.

Он опустил голову.

– Правда, конунг.

– Зачем?

– Я был голоден, конунг. У меня нет ни дома, ни родных. Я скитаюсь по хуторам, прошу милостыню. Но люди не дают – говорят, что молодой, заработаю… А работы нет – на стройке уже все при деле… Вот я и украл.

Я вздохнул. Вор – это всегда сложно. По закону, за кражу хлеба полагалась вира в три марки серебра. Если нечем платить – рабство на год. Но этот парень был не вором, а голодным щенком, который не знал, куда себя деть.

– Ты трудолюбивый? – спросил я.

– Да, конунг. Могу дрова колоть, воду носить, скотину пасти.

– В кузнице работать сможешь?

Он поднял на меня глаза. В них мелькнула надежда.

– Нет, конунг. Но научусь.

Я повернулся к старшему кузнецу, который стоял у стены, опираясь на свой молот. Его звали Халльвар – он был родом из Гранборга, пришёл в Новгород на стройку и остался. Хмурый, молчаливый… Конечно, не чета Торгриму, но тоже неплох.

– Халльвар, возьмёшь его в подмастерья? Парню нужна крыша над головой и кусок хлеба. А нам – лишние руки.

Кузнец посмотрел на парня долгим взглядом, потом кивнул.

– Возьму. Но если украдёт что – убью паршивца…

– Не украдёт, – сказал я. – Правда ведь?

Парень закивал так часто, что веснушки на его лице слились в одно рыжее пятно.

– Не украду, конунг! Клянусь перед богами!

Я махнул рукой. Стража отпустила его, и он, шатаясь, побрёл к Халльвару. Женщина с узелком ещё что-то кричала, требуя возмещения, но я велел выдать ей муки из казны – и она успокоилась.

Солнце за окнами уже клонилось к закату, когда я объявил перерыв.

Голова гудела, в висках стучало. Слишком много имён, слишком много споров, слишком много боли. Я устал – не столько телом, сколько душой.

Астрид взяла меня за руку.

– Пойдём, – сказала она. – Тебе нужно отдохнуть. Ты бледный, как покойник. Когда ты ел в последний раз?

Я не помнил.

Она вздохнула, подозвала Асгейра.

– Мы уходим. Если кто-то придёт с жалобами – пусть ждут до завтра. Или пусть идут к годи.

Асгейр кивнул.

– Ступайте. Я тут сам разберусь.

Мы пошли в нашу горницу.

Внутри было прохладно. Ставни закрыты, на столе горят две свечи – восковые, дорогие, привезённые с юга. Пахло можжевельником и сушёными травами, которые развесила Ингигерд. На стенах висели новенькие щиты и мечи, на полу стелились медвежьи шкуры, ав углу стояла кровать, застеленная льняными простынями и пуховым одеялом. Всё просто…

Астрид опустилась на лавку, вытянув ноги, и устало откинулась на спинку.

– Я больше не могу, – сказала она. – Эти люди… они как пиявки. Каждому что-то нужно. Каждый чего-то хочет. И никто не думает о том, что у тебя тоже есть свои заботы.

– Такова участь конунга, – я сел рядом, взял её заруку. – И его жены.

– Я не жалуюсь. Просто… устала.

Я поцеловал её пальцы.

– Как думаешь, может, сегодня? – спросил я.

– В смысле?

– Ты знаешь.

Она улыбнулась…

– Вёльва сказала – на этой неделе. Может, завтра. Может, через день. Дети уже готовы – толкаются, места мало. Скоро выйдут на свет.

Я положил ладонь на её живот. Кожа была горячей, натянутой. Под ней бились два сердца – часто, сильно, как два барабана перед боем.

– Ты по-прежнему боишься? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Я уже жду-не-дождусь, когда это всё закончится… Поясница отваливается…

Я провел рукой по ее волосам, поцеловал в висок, желая хоть как-то утешить…

– Рюрик, – сказала она вдруг.

– М?

– Что будет, если Берр не найдётся?

– Не знаю, – честно ответил я. – Он много знает. Многое видел. Если он переметнётся к врагам…

– Я думаю, он не переметнётся. Он и есть враг.

– Тогда тем более. Если он объединится с недовольными, если поднимет их против меня…

– Ты справишься.

– Откуда такая уверенность?

Она посмотрела мне в глаза. В её взгляде была такая сила, что я невольно выпрямился.

– Потому что ты – Рюрик. Потому что ты прошёл через рабство, через битвы, через предательство. Потому что ты построил этот город и объединил этот остров. Потому что ты – мой муж. И я верю в тебя.

Я захотел поцеловать ее в губы, но не успел.

Дверьс грохотом распахнулась, на пороге возник Эйвинд – запыхавшийся, взмокший, с красным лицом и бешеными глазами. Он влетел в комнату, как ураган, захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной, будто боялся, что кто-то войдёт следом.

– Рюрик! – выдохнул он. – Беда!

Я вскочил.

– Что случилось?

Он перевёл дух. Сглотнул. Посмотрел на Астрид, потом на меня.