Текст книги "Варяг IV (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Он схватила меня за ворот плаща и потащила к высоким дубовым дверям.

Внутри пахло деревом и пиром. Это был уже не тот тесный дымный чертог, что помнился мне с первых дней. Потолок, поддерживаемый резными столбами с изображениями змеев и волков, уходил высоко вверх, в сумрак, где висели пучки сушёных трав. Стены, обитые тёсаными досками, украшали не только щиты и шкуры, но и плетёные ковры с разноцветными узорами. Длинные столы, сколоченные из толстых досок, стояли буквой «П», огибая центральное пространство. Места стало гораздо больше… Но и нас прибавилось…

Мы с Астрид заняли наши места на высоком месте – на резных стульях с высокими спинками, на которых были разостланы мягкие подушки и сверху накинуты шкуры – медвежья у меня, рысья у неё. Остальные расселись согласно чину, заслугам и давности знакомства. Ближе всего – Лейф, Эйвинд, Торгрим, Асгейр, другие хёвдинги и старейшины. Дальше – простые дружинники моего хирда, уважаемые мастера, зажиточные бонды. Слуги и рабы двигались вдоль стен, бесшумными тенями разнося огромные глиняные кувшины с мёдом, деревянные миски с едой, рога для питья.

Еды было ровно столько, чтобы все были сыты, но не было и намёка на расточительность. Тут и там стояли большие глубокие миски с дымящимся мясным бульоном, где плавали солидные куски оленины, лосятины и бледные, разварившиеся коренья. Были тут и свежий хлеб, и солёная рыба, и кружки с мягким солоноватым сыром, а также чашки с орехами и сушёными ягодами.

На всём лежала печать бережливости, кроме одного – золотой реки, что хлынула из глиняных чревов. Это было вторжение иного сезона. Густая, пьянящая эссенция лугов, насильно выплеснутая в каменный мешок зимы. Мы пили не столько мёд, сколько украденное у холода лето, и его хмельная сила была сладким бунтом против серой расчетливости.

Эйвинд уже вовсю разгонялся, рассказывая, судя по жестам, историю про медведя. Он вскакивал, приседал, изображал то зверя, то меня, и кубок в его руке описывал в воздухе опасные круги.

– … а он как зарычит! Я тебе говорю, сосны закачались! Иней с веток посыпался! А наш-то конунг – ни бровью! Стоит, рогатину в руках держит, будто не медведь на него несётся, а тёща недовольная за самовольную отлучку пришла выяснять отношения!

Громкий одобрительный смех прокатился по залу. Даже вечно хмурый Лейф позволил себе короткую улыбку.

За другим столом Торгрим и Асгейр склонились над расчерченной доской для хнефатафла. Костяные фигурки стояли тесным и задумчивым строем.

– Не может твой конь туда ходить! – ворчал Асгейр, тыча в поле толстым пальцем. – Ты правила забыл, кузнец? Конь ходит только как конь!

– Это ты забыл, что у меня тут два воина рядом стояли! – огрызался Торгрим, отпивая из своего кубка. – Смотри внимательнее, старый рыжий засранец! Твой король уже в мышеловке, а ты про коней говоришь!

– Мой король тебе ещё покажет, где раки зимуют! Дай-ка сюда кости, и решим, кто прав!

Они спорили, горячились, как малые дети, и от этого в моем теплом зале становилось только уютнее.

Я наблюдал за танцем службы в зале. Женщины, сгибаясь и выпрямляясь, несли яства и уносили пустошь. Среди них я разглядел вдову Торгильса – Ингигерд. Я вылечил ее, когда был обычным бондом. Она пронеслась мимо, как тихий корабль в бурном море пира. Наше молчаливое признание друг друга было красноречивее слов: кивок, поклон и мимолётная улыбка. В её взгляде я прочёл целую сагу: кровавый рассвет у ворот, погребальный костёр её мужа, великого воина, и ту странную, прочную тишину, что воцарилась между нами после.

Я был должен Торгильсу. И отдавал долг по крупицам: безопасностью под моей крышей, хлебом за моим столом для его вдовы. Но долг – он как река, меняет русло. Теперь он течёт к маленькому ребенку, которого я ещё не видел. К наследнику.

Мысль о том, чтобы стать ему крёстным, дать имя… это была не просто честь. Это был способ сплести концы и превратить долг в колыбельную для нового начала…

Астрид наклонилась ко мне: её губы почти коснулись моего уха.

– Я считала дни и… ночи без тебя. – прошептала она. – Они были очень-очень длинными. И пустыми. В доме гулял ветер, и мне казалось, что это ты ходишь по комнатам и не можешь найти себе покоя.

Её слова проникли в меня, как сильный хмельной мёд, и запустили тихую реакцию: кости стали мягче воска, дыхание – короче, а в груди зажглось маленькое неуклонное солнце. Весь мир превратился в ненужный фон для её лица. Я еле удержался, чтобы не схватить её за руку, не подняться и не унести ее в постель, подальше от этих глаз, от обязанностей, от необходимости быть конунгом.

– Астрид… – начал я, но провалился в неуклюжий хрип.

– Позже, – она отодвинулась на несколько дюймов. Её глаза блестели тёмным сапфиром, в котором была заключена наша будущая ночь. – Сначала ты должен накормить и потешить своих воинов. А потом… потом я позабочусь о тебе…

Я глотнул мёда большим, обжигающим глотком, пытаясь сбить этот пожар в горле. Не помогло. Стало лишь жарче…

Именно в этот момент один из молодых викингов, сидевших чуть дальше за столом, поднял свой деревянный кубок. Парень лет двадцати, со светлой, ещё не окрепшей бородкой и глазами, горевшими отвагой и той особой глупостью, что присуща юности, не видавшей ещё настоящей цены крови.

– Конунг! – крикнул он, и его звонкий голос перекрыл на миг общий гул. – Планы на весну есть? Куда направим весла? Пойдём на богатых и мягкотелых южан? Или, может, двинем к северному соседу? Ларсгардские ярлы точно ослабеют после смуты! Можно будет жирный кусок земли оттяпать!

Жадный шум одобрения прокатился по залу. Заблестели глаза. Застучали кубки и ножи о дерево столов. Все ждали привычного слова о добыче, о славе, о новых землях, которые можно взять просто потому, что они есть и они слабы.

Я медленно отставил свой кубок в сторону. Мёд внезапно показался мне слишком приторным и тяжёлым. Я посмотрел на эти лица – загорелые, обветренные, бородатые, оживлённые хмелем и перспективой. Они думали о набегах. О грабеже. О том, чтобы взять то, что плохо лежит. Как думали их отцы. И отцы их отцов…

А я думал о дорогах, которые нужно проложить так, чтобы по ним могли проехать телеги даже в распутицу. О погостах – центрах сбора и справедливости. О том, как поднять мельницы на каждом более-менее сильном ручье. Как очистить поля от валунов и пней. Как завести породистый скот, который даст больше мяса и шерсти. Как научить этих людей не только брать, но и строить…

Но сказать это вслух сейчас, в этом дымном зале, подвыпившим воинам, мечтающим о весенней добыче… это всё равно что плюнуть в очаг. Шипение и брызги будут, а толку – ноль.

Я плавно поднялся с места… Шум постепенно стих, как волны после брошенного камня. Сотни глаз воткнулись в мою фигуру.

– Думаю… – Я медленно обвёл взглядом зал, встречаясь глазами то с одним, то с другим. – Я думаю, что нанести ответный удар по тем землям, что когда-то принадлежали Харальду Прекрасноволосому, будет справедливо. По чести. Для острастки. Чтобы все помнили: Буян не согнулся. Буян не сломлен. Буян силён, и горе тому, кто тронет его.

Оглушительный рёв согласия потряс стены. Кулаки и ладони бахнули по столам, кубки коснулись губ, мед прыснул на бороды…

Я поднял руку, прося тишины.

– Но! Прежде чем идти и брать то, что лежит за морем… нам нужно кое-что построить здесь. На этой земле. Этой зимой. Пока лёд держит и волки воют у окраин. Многое нужно сделать. Очень многое…

– Что, конунг? – спросил тот же молодой викинг. Но в его голосе теперь сквозило не только юношеское любопытство, но и пробудившееся доверие. Он действительно хотел знать.

Я позволил себе улыбнуться. Уверен, улыбка вышла загадочной. Улыбкой скальда, который знает конец саги ещё до того, как начал её рассказывать.

– Они шепчут мне, – сказал я, и голос мой стал ниже, интимнее, будто я делился великой, опасной тайной только с этим залом, с этими людьми. – Боги. Духи этой земли. И мой собственный разум, что помнит иные страны. Они говорят на ухо: чтобы Буян стал не просто клочком суши в холодном море, а царством… чтобы он цвёл, как яблоня в защищённом саду, чтобы он был крепок, как сталь в руках хорошего кузнеца… и для этого нужно не только грабить.

Я дал тишине растянуться, стать полной и тяжёлой, как спелый плод.

– Верьте мне, – сказал я, и слова легли на тишину, как отпечатки на снегу. – Даже когда я попрошу вас обменять меч на плотницкий топор. Даже когда мои речи покажутся безумием северного ветра. Обещаете ли вы слышать не слова, а смысл, что стоит за ними?

– Обещаем! – грохнули в ответ десятки глоток.

– Для этого, – продолжал я, и взгляд сам собой скользнул по знакомым, дорогим лицам, сидящим на высоком месте. – Нужно, чтобы у корней нашего древа были сильные и здоровые ветви. Надёжные. Чтобы они держали тяжесть будущей кроны. Верные!

Я повернулся к Лейфу. Он смотрел на меня, нахмурив свои светлые брови, не понимая, куда я клоню. В его огромной, простой натуре не было места для подобных аллегорий.

– Нужно, чтобы Лейф сидел в Альфборге. В своей колыбели… Как законный правитель, верный союзник и наш брат. Чтобы восток, земли за лесом, были нашими не силой страха и меча, а силой братства, чести и общего дела!

Ошеломление накатило на Лейфа, как внезапный штиль на бурное море. Вся его богатырская мощь, вся его готовность к действию замерли, обратившись в неподвижную глыбу. Только безмолвное изумление раздвинуло границы его синих глаз, сделав взгляд прозрачным и беззащитным, как у ребёнка, впервые увидевшего чудо.

А я тем временем уже повернулся к своему развеселому другу…

– Нужно, чтобы Эйвинд сидел здесь, в Буянборге. Хранил сердце нашей земли, когда мои ноги будут в другом месте. Чтобы здесь, в этой крепости, всегда был мой меч, моя честь и моё доверие, даже если самого меня не будет рядом.

Эйвинд побледнел, потушив свой румянец на щеках… Кубок в его руке дрогнул, и золотистый мёд расплескался, упав каплями на его колени. Он даже не заметил.

Все замерли, пытаясь осмыслить и переварить услышанное… Но я не дал им опомниться…

– А я сяду в Новгороде.

– В чём⁈ – рявкнул Асгейр, не выдержав и вскакивая со скамьи так, что она заскрипела. – В каком городе?

– В Новгороде, – спокойно повторил я, как будто это слово было таким же привычным, как «дом» или «корабль». – В новом городе. Который мы построим на месте сожженного Гранборга – там, где сходятся речные пути, там, где будут сходиться все дороги острова. Там, откуда будет идти наш закон, наша торговля, наша слава и наша воля.

Я обвёл взглядом это море поражённых лиц. Уловил в нём искры непонимания, страха перед новым, сомнения. Но уловил и другое – зачарованное любопытство. Огромную, пугающую, но манящую возможность. Мечту, которую ещё даже не успели облечь в слова.

– Так сказали мне боги, – добавил я в конце, слегка пожимая плечами, как будто речь шла о самом простом и естественном деле в мире. – И кто я такой, чтобы спорить с богами и снами?

Я поднял свой кубок, до самых краёв наполненный золотым мёдом.

– За Новгород! – крикнул я. – И за год, который перевернёт все щиты!

На миг по залу прошелестело одеяло тишины. А потом – его сорвало. Лавина. Рёв, взметнувший кубки и голоса в едином порыве, где сила давно обогнала смысл, а слепая, медовая вера взяла верх над разумом:

– ЗА НОВГОРОД!

Глава 3

Шестьдесят зим…

Возраст проплыл в мутном сознании, обретя вес и горечь.

Шестьдесят весен, отмеченных на резном столбе у дома…

Тело, которое когда-то было гибким луком, готовым в любой миг распрямиться и метнуть стрелу, теперь походило на старый, пересушенный щит: кости скрипели, суставы ныли, а кожа стала тонкой пергаментной оболочкой для усталости. И всё это – плата за одну ночь. За один пир.

Колль нехотя приоткрыл глаза. Мрак под пологом кровати смердел его собственной немощью. Он полежал, прислушался… За стенами горницы уже вовсю кипела жизнь: кто-то долбил топором по дереву, кто-то о чем-то оживленно спорил, и всё это обволакивало неустанное мычание скотины из хлева. Утро входило в свои права, невзирая на его личное состояние.

Старый викинг сдавленно крякнул в попытке отогнать назойливые обрывки воспоминаний. Ему до сих пор мерещились яркий свет факелов в высоком чертоге Рюрика, оглушительный рокот мужских голосов и тяжелый запах тушеного мяса с хмельным мёдом. Колль обязан был присутствовать на том пиру. Это был долг, ритуал и справедливая цена за сохранение своего места под этим солнцем. Отсутствовать – значило нарисовать на себе знак затворника, стать невидимым, а затем и ненужным. А он был слишком стар, чтобы исчезать, и слишком горд, чтобы позволить себя стереть.

Но как же он презирал всю эту показуху!

Примерно так же он презирал Рюрика…

С самых первых дней, когда слухи о чужеземце-трэлле, ставшем любимцем Бьёрна, поползли по острову, Колль чувствовал к нему глубокое инстинктивное отторжение. Оно зрело тихо и верно, как ржавчина на старом мече.

Первое, что настораживало – он был чужеземцем. Его кровь не знала песен Буяна, его предки не спали в курганах на их холмах.

Во-вторых, за ним тянулся рабский шлейф. Он поднялся из грязи, перепрыгнув через естественный порядок вещей, через иерархию, выкованную поколениями. Это было против природы, как если бы волк стал пасти овец.

И в-третьих, (пожалуй самое страшное) эти его идеи. Беспокойные и дерзкие, раздражающие до тошноты.

С этим своим «Новгородом» он явно взял лишнего…

Какой нормальный конунг додумался бы до такого? Никто не стал бы возводить новый город на священных костях Гранборга! Никто не стал бы переименовать и стирать прошлое предков! Это был плевок в лицо богам…

Колль видел лица выживших гранборгцев. Их потухшие взгляды, сжатые в бессильной злобе кулаки… Они ненавидели это новое имя. Для них оно было могильной плитой, наглухо закрывающей память о доме. А этот… дваждырожденный стоял на возвышении и вещал о «новых временах», о «единых дорогах», о «великом будущем». Словно их боль и потери были лишь досадным препятствием на пути его новых идей…

Колль скрипнул зубами и заставил себя сесть. Позвоночник отозвался серией сухих недовольных щелчков. Бледный и водянистый свет пробивался сквозь узкие щели в дубовых ставнях, ложась на пол пыльными золотыми лентами.

Старик спустил ноги, ощутив под босыми ступнями прохладную шершавую поверхность плах. Каждое утро теперь было небольшим сражением, которое он давал собственному телу.

Он подошел к массивной деревянной бадье. Вода, налитая с вечера, пахла глиной и смолистым клёном. Колль зачерпнул пригоршню, швырнул себе в лицо. Холод обжег кожу, ворвался в носоглотку, на миг вышибив из головы всю хмельную муть. Он фыркнул, отряхивая седые волосы с лица. Еще одна пригоршня полетела на затылок. Мурашки пробежали по коже, но сознание прояснилось.

Одевался так же – без суеты. Это уже был привычный танец… Грубые шерстяные штаны и просторная рубаха из небеленого жесткого льна сели идеально. Сверху Колль нацепил стеганую безрукавку из овчины. Ни колец, ни гривен, ни браслетов – ничего этого не было… Он не хранил свое богатство на теле. Оно лежало в глубоких закромах, паслось на отдаленных пастбищах, звенело серебром в потаенных тайниках под порогом и в дупле старого ясеня. Богатство должно работать, а не блистать – этому учил его отец.

Выйдя из горницы в главный зал, он на мгновение остановился в дверном проеме, давая глазам привыкнуть к свету и хаосу движения.

Задымленный воздух дышал паром от незатейливого варева. В нем же прятались хлебная кислинка и особенный запах снега, что даже с улицы умудрялся прокрасться в дом. В центре, у открытого очага, где весело потрескивали толстые березовые поленья, царила Сигрид – его буря и вечный упрек. Она была с ним ровесницей, но годы, казалось, не сломили её, а сделали только сильнее…

Колль невольно улыбнулся, заглядевшись на супругу… Она была высокой и властной женщиной, чей взгляд мог спокойно остановить в бою даже берсерка. Её седые густые волосы были туго заплетены в тяжелую косу. Она верховодила домом, как валькирия – полем брани:

– Ты, Йоун, соль собирай не пальцами, а тряпицей! Каждая крупица сейчас на вес серебра! Хлеб, Ингвильд! Ты его в уголь превратить решила или всё-таки планируешь кормить им людей? И дров! Дров несите, огонь чахнет! Хальдор, я вижу, как ты считаешь щепки! Считай быстрее! Иначе я тебе их в зад засуну.

Рабы метались, стараясь угодить хозяйке. Их лица, опущенные вниз, были масками сосредоточенного страха и усталости. Колль знал их истории. Некоторых он купил на тинге, некоторых взял за долги, а некоторых привел сын из удачного набега. Он правил ими твердой рукой, но без излишней жестокости. Жестокий хозяин – глупый хозяин. Испуганный или озлобленный раб работает плохо, а больной или мертвый – не работает вовсе…

Поймав его взгляд, Сигрид резко повернула голову. Её серые и холодные глаза рубанули его по лицу. Она с ног до головы оглядела его, и ее тонкие губы сложились в выражение глубочайшего презрения. Затем она демонстративно отвернулась к рабыне с хлебной лопатой, будто он был здесь пустым местом.

Колль усмехнулся… Такая умная, а такая дура! Как будто он получал удовольствие от этого вчерашнего унижения тела! Но на том пиру вертелись колеса судьбы… Колль, при всей своей седине, еще был узлом в той сети влияний, что опутывала Буян. Его слово, сказанное в нужное ухо, его молчаливое одобрение или порицание ещё что-то да значили среди бондов старой формации, тех, кто помнил Бьёрна, а не этого выскочку. И этот вес нужно было поддерживать: поливать мёдом и смазывать жиром общения. Сигрид же видела лишь опустошенные бочки, его шатающуюся походку и красную от похмелья морду… Она ничего не смыслила в тонкой игре взглядов и намёков. Ничего не понимала…

Он тяжело опустился на своё место во главе длинного дубового стола. Колль какое-то время постучал костяшками пальцев по темному, отполированному дереву, а потом рявкнул в сторону рабов:

– Несите мёд! Да самого холодного, что в погребе есть! И еды! У меня все внутренности в кулак свернулись!

Сигрид даже не обернулась, но один из рабов, тощий, вечно испуганный паренёк по имени Скеви, метнулся к люку, ведущему в подпол. Другая рабыня тут же принялась неторопливо и аккуратно расставлять перед ним посуду.

Пока ему носили еду, из боковой двери, ведущей в женскую половину, выпорхнули две его дочки, Асвейг и Хельга. Двадцать весен каждой. Расцвет, который в их суровом мире уже начинал отдавать легкой горечью переспелой брусники. Они унаследовали от матери рост и стать, но черты их лиц были мягче, а в глазах еще жила нерастраченная и наивная надежда на настоящее счастье. Обе были одеты в хорошие праздничные платья из тонкой шерсти, окрашенные в дорогие цвета – в охру и лесную зелень. Платья были скреплены на плечах изящными бронзовыми фибулами в форме стилизованных птиц. Их белокурые волосы солнечными лучиками сверкали в полумраке зала…

Они подсели к нему с двух сторон, как два ручейка, готовые проложить себе путь в его каменистом молчании.

– Доброго утро, папа! – начала Асвейг. – Как… как самочувствие?

– Жив ещё, – буркнул Колль, поднося к губам поданный кубок. Холодный, разбавленный ключевой водой мёд был подобен нектару богов. Он омыл горло, притупил жажду. – Не испустил дух среди ночи. Так что можете радоваться!

– Расскажи про пир! – молящим тоном попросила Хельга. – Что подавали? И кто там был?

Колль осторожно взглянул на них поверх края кубка. Девчонки явно хотели услышать что-нибудь о молодых и красивых женихах.

– Стол был щедрым… – отозвался он, отставив кубок в сторону, и схватился за ложку. В миске перед ним дымилась густая наваристая похлёбка с крупными кусками вяленой баранины, репой и луком. – Была там и оленина, и кабан, и лосось копчёный. Даже сыр! Мёд рекой тёк, как в сагах про конунгов древности. Мужи… все, у кого есть имя и вес на этом острове, тоже были там.

– А молодые? – спросили они синхронно. – Были ли молодые воины? Хёвдинги?

Он хмыкнул, разминая во рту жестковатое мясо.

– Были. И не очень. А вам-то что до молодых?

– Как «что», отец? – вспыхнула Асвейг, её щеки зарделись. – Нам же пора… мы же хотим…

– Хотите замуж, – холодно закончил за неё Колль. – Знаю. Слышу не первый год. И знаешь что? Я на том пиру о вас думал…

Девушки затаили дыхание, их глаза стали круглыми, как монеты. Даже Фридла, расставлявшая на столе блюдо с дымящимися лепешками, замедлила движения.

– И… и что? – прошептала Хельга.

– И нашёл, – сказал Колль с нарочитой неспешностью. Он отломил кусок лепешки, обмакнул в похлёбку. – Это люди с положением: с достатком, который не сгинет после первой же суровой зимы, и с уважением, которого хватит, чтобы закрыть рты любым сплетникам.

– Кто они? – выдохнула Асвейг.

– Торбьёрн, сын Эйольва. Хёвдинг с северных фьордов. Земли у него каменисты, но народ верный, а сам он в походах не один корабль поводил. И Асмунд Сигтрюггсон. Бонд с западных долин. Его стада – тучи на склонах, его закромам позавидует сам конунг. Оба – столпы общины. Оба ищут молодых и плодовитых жен для укрепления своих родов.

Надежда на лицах дочерей тут же прогорела и почернела, как сырое полено в огне. Вместо неё проступило недоумение, растерянность, а затем и тихий ужас.

– Отец… – начала Хельга дрожащим голосом. – Торбьёрну… ему ведь уже далеко за пятьдесят зим. У него… у него три жены в курганах лежат.

– А Асмунд… – обиженно добавила Асвейг. – Он ведь едва ходит, отец! Нога у него калеченная! И он… он лысый, как колено!

Колль резко опустил ложку, и она громко стукнула о край миски. Обе девушки вздрогнули.

– Сила мужчины! – произнес он тихо. – Не в волосах на голове и не в прыти его ног. Сила – вот здесь. – Он ударил себя кулаком в грудь. – В богатстве, которое согреет его семью в стужу. В весе его слова, когда на тинге решается судьба народа. В уважении, что заставляет других слушаться без лишних вопросов. Вы думаете, красивый лик накормит ваших детей, когда урожай погубит мороз? Молодые мышцы защитят ваш очаг, когда придут грабители с моря?

Он смотрел на их побледневшие, обиженные лица. Они были красивы, как первые весенние цветы на ещё холодной земле. И так же недолговечны, если не найти им прочную опору. Он дал им слишком много воли после того, как их старший брат погиб в шторме у южных берегов. Слишком много нежности, слишком много поблажек. И теперь вот пожинал то, что посеял: ветреные мечты о юных героях из саг!

– Они дадут вам крышу над головой, еду и защиту, – продолжил он с ноткой усталого убеждения. – Ваши дети не узнают голода. А вы… вы подарите им то, чего им уже не вернуть: молодость, свежесть и жизнь для продолжения рода. Это честный торг. Самый честный из возможных. И со временем вы мне за него еще спасибо скажете!

– Но мы… мы не любим их, – прошептала Хельга, и в её глазах блеснули слезы.

Колль сморщился, как от изжоги…

– Любовь – это для скальдов и девушек у ручья. Жизнь – это долг перед будущим. Каждой из вас уже по двадцать весен! Не вечно же вам в девах сидеть, как мифическим валькириям в Высоком Зале⁈ Братья ваши свои гнёзда давно свили. Им хоть за вас краснеть не придётся.

Девушки переглянулись. В их глазах погас последний огонёк сопротивления и осталась лишь горькая смиренная пустота. Они молча поднялись и ушли, не оглядываясь…

Колль проводил их взглядом, потом тяжело вздохнул и буркнул в уже остывающую похлёбку:

– И так засиделись…

Затем он с угрюмым видом доел похлебку. Мысли вернулись к своему привычному, изъезженному руслу.

Он видел, как молодой конунг, сидя рядом со своей огненноволосой Астрид, говорил о грядущем. Говорил с жаром, с искрой в глазах, и многие, особенно молодежь, смотрели на него, как на провидца. Словно он принес с собой не только странные знания, но и сам дух перемен. Говорил о дорогах, что свяжут хутора воедино. О мельницах на каждом ручье. О едином своде правил для всех. Словно забыл, что настоящий закон всегда пишется острием меча, а не резцом на дереве. Забыл, что сила – в разобщенности и независимости сильных родов, а не в центральной власти, которая рано или поздно станет тиранией.

Рабыня принесла ему еще кубок мёда и небольшую деревянную тарелку с нарезанным сыром и вяленой олениной. Колль кивнул и взялся за сыр.

Как раз в этот момент один из рабов-сторожей появился в дверях зала с морозным румянцем на щеках.

– Хозяин! К воротам подъехали! Видные мужи! На крепких конях да в дорогих шубах.

Колль нахмурился. Нежданные гости ранним утром, когда голова едва вернулась к своему законному владельцу. Он терпеть не мог таких визитов – они нарушали порядок дня, вносили сумятицу. Но гостеприимство – не просто обычай. Это закон, завещанный предками. Отказать – значит навлечь на дом позор, прослыть скрягой и недалёким человеком. Его вес пошатнется.

– Впусти. И скажи остальным – пусть несут лучший мёд, что с осени стоит. Да мяса вяленого с салом… И про хлеб свежий не забудьте! Пошевеливайся!

Внутри всё насторожилось, засуетилось, но внешне Колль оставался спокоен. Он поправил ворот рубахи, откинулся на спинку кресла, приняв позу хозяина, которого застали врасплох, но который всегда рад добрым людям у своего очага.

В дверях появились знакомые фигуры. Мужчины скинули на протянутые руки раба свои роскошные, отороченные темным мехом шубы, и под ними открылись добротные шерстяные плащи поверх кожаных курток. На поясах у каждого висел длинный нож в искусно отделанных ножнах.

Первым переступил порог Торбьёрн Эйольвсон, тот самый, о ком недавно шла речь. Будущий зять был ровесником Колля, но годы согнули его сильнее. За ним, прихрамывая, но неся свою мощь с достоинством, вошел еще один будущий родственник – Асмунд Сигтрюггсон. Широкий в кости, с грудью, как бочка, и окладистой седой бородой, заплетенной в две косы. Его взгляд был тяжёл и властен. А вот третий был помоложе, лет пятидесяти. Грим, по прозвищу Волчья Пасть – так все звали этого хёвдинга с обрывистого южного берега.

Они устремились к очагу и протянули к живительному теплу окоченевшие пальцы.

– Здравствуй, Колль, – прохрипел Торбьёрн, растягивая беззубый рот в радушной улыбке. – Не ждал гостей с первыми лучами, поди?

– В такую погоду гость у очага – лучший подарок, – отозвался Колль, широким жестом указывая на скамьи вокруг стола. – Садитесь, грейтесь. Мёд сейчас поднесут, а он холод быстро отвадит.

Мужчины молча расселись, рабы задвигались быстрее: появились новые кубки, свежие миски, блюда с едой. Воздух наполнился запахом мокрой собаки и аппетитным духом только что испеченного хлеба.

Выпили первый глоток – за встречу. За здоровье хозяина. За удачу в делах. Колль ждал, не проявляя нетерпения. Он по опыту знал, что такие люди, в такой час, просто поболтать у огня не собираются…

Торбьёрн, осушив изрядную долю кубка, вытер губы тыльной стороной ладони и уперся своим проницательным взглядом в Колля.

– Ну что, старый ворон? Как тебе вчерашняя… речь нашего золотоволосого чужестранца?

Колль медленно поставил свой кубок на стол.

– Какая речь? Та, где он нас, вольных бондов и хёвдингов, в каменщиков и землекопов нарядить решил?

– Именно её, – кивнул Асмунд. – Про Новгород и стирание имени Гранборга из истории. Все эти… планы. Дороги, мельницы и так далее…

– Паршивое решение… – сказал Колль без утайки. – Крайне паршивое!

Торбьёрн перевел взгляд с Асмунда на Грима, потом снова на Колля. Уголки его глаз собрались в лучистые морщины.

– Вот и мы так полагаем. – произнес он. – Да и многие думают так же. Но рот открывать никто не торопится.

– А чего молчать-то? – Колль пожал дряхлыми плечами. – Правда – она как заноза в пятке. Чем дольше ходишь с ней, тем глубже входит, тем страшнее потом выковыривать. Надо что-то делать. А то он нас, старых псов, на своих стройках сгноит. Потеряем мы многое… Вот увидите! Боги его любят… Победы ему шлют, удачу. Только боги – народ капризный. Сегодня любят, а завтра – забыли.

– Смелые речи, Колль, – заметил Грим, и его единственный глаз блеснул, как отполированный кремень. – Очень смелые. При всех бы так говорил.

– А чего бояться-то? – Колль отхлебнул мёду. – Я перед богами чист. Никогда за спиной удар не наносил, слабого без причины не притеснял, клятвы не нарушал. И пожил я… ой, как пожил. Конунгов разных видал. И мудрых, и глупых, и жестоких. Пережил всех. Так что страх – не мой спутник. Смерть – она уже в сенях стоит, костяной рукой в дверь стучится. Не запугаешь.

Асмунд вдруг ударил кулаком по столу. Лицо его потемнело и налилось кровью.

– Я из Гранборга, Колль, – сказал он, и голос его налился старой, нестерпимой горечью. – Там родился. Там первый раз в бой пошел. Там первую жену взял, детей родил и детей же в курганы опустил. И я знаю, что не воины Торгнира первыми огонь к стенам поднесли. Это был его друг. Эйвинд, кажется… Они сожгли свой же город, чтобы врагу не достался. А мои братья и сестры… они остались. Добрые люди! Чтили богов, поминали предков. Их кости теперь – часть того пепла, на котором он свой «Новгород» воздвигнуть хочет!

Колль молча кивнул. Эти слухи давно ходили по Буяну. Но из уст Асмунда, чей род веками жил в Гранборге, они звучали не как сплетня, а как клятвенное свидетельство.

– Вот и я о том же, – тихо, но весомо сказал Колль. – Нельзя, чтобы нами правил человек, для которого наша память – сор. Для которого наши старики – балласт. Он молод. Он только вперед смотрит, говорят. А я вижу, как он подрубает сук, на котором сидит. Дерево рухнет. Его придавит. И нас вместе с ним заодно.

Торбьёрн обвел взглядом всех троих, и его лицо превратилось в маску делового купца.

– Было бы славно, Колль… было бы очень кстати, если бы нами правил человек старой выделки. Вроде тебя…

Колль, как раз подносивший кубок ко рту, поперхнулся.

– Я? – выдавил он.

– А что не так? – вступил в беседу Грим. – Тебя все знают, Колль. Все уважают. В молодости ты был почти берсерком, каких поискать еще надо. С Бьёрном Весельчаком, светлая ему память, за одним веслом сидел. Пол-юга на драккаре исходил. И головой ты всегда шевелил. Не лез, где можно обойти. Богатство у тебя… да, не такое показное, как у того торгаша Берра. Но зато умнее ты его вдесятеро! И надежнее. А Берр – как парус. Куда ветер, туда и он. А ты – как скала у входа в бухту. На тебя можно опереться.

Колль с удивлением почувствовал, как под грудью стало разливаться странное тепло. Ему льстили, и он был нужен… Но, боги, как она эта лесть была сладка. Как первый глоток воды после долгого перехода по солончаку. Он откинулся на спинку кресла, делая вид, что всё обдумывает и взвешивает. А старое сердце тем временем забилось чаще и сильнее от щемящего забытого азарта. Та жажда, что дремала в нем долгие годы, жажда настоящей, ощутимой власти, шевельнулась и подняла голову, как змея, согретая первым весенним солнцем.