Текст книги "Варяг IV (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Краем глаза я заметил странное мутное движение… Взглянув в ту сторону, я понял, что точно слетел с катушек…

Из пожара выплыл огромный викинг в тёмном плаще. Широкополая шляпа была надвинута на один глаз. На плече воина сидел чёрный, как ночь, ворон.

Один…

Бог встал рядом со мной, а время растянулось в тугую массу…

– Дважды-рождённый, – в его голосе зазвенела стужа, обещающая скорую разлуку с жизнью. – Посмотри-ка сюда…

Гигант поднял руку – и справа от него вспыхнул ослепительный свет, а за ним открылась Вальхалла. Огромный зал, крытый щитами тех, кто пал, но не сдался… Вдоль стен горели очаги – каждое полено в них было чьей-то костью, а пламя – чьей-то сгоревшей надеждой. Длинные столы из корней Мирового Древа ломились от многочисленных яств, а за ними сидели и пировали тысячи храбрецов…

Они вставали, когда я бросал на них взгляд, – вставали медленно, как лес перед бурей, как море перед штормом. Они поднимали кубки – золотые, серебряные, из моржовой кости, из черепов поверженных врагов, и в их глазах пламенела чистая доблесть…

Павшие качали головами и хмурились, как бы говоря:

– НЕ СЕЙЧАС, БРАТ… СЛИШКОМ МАЛО ПОДВИГОВ. ВЕРНИСЬ.

За их спинами я разглядел знакомые лица… Бьёрн Весельчак сидел во главе стола. Его обнимала Ингвильд, что пала в Буянборге, прикрывая сыновей своим телом. Их мальчики – Аксель и Олаф – сидели по бокам, болтая ногами, и на их мордашках застыла счастливая, детская беззаботность, какую могут дать только чертоги павших, где нет ни завтра, ни вчера, а только вечное «сейчас».

Бьёрн поднял кубок, его губы шевельнулись, и я услышал отголосок его старого, безумного смеха:

– Смейся, Рюрик! Смейся, как я под Гранборгом!

Ингвильд молча улыбнулась, а Аксель закричал:

– Рюрик! У тебя скоро родятся дети? Как думаешь, они будут красивые?

Олаф вытер рот рукавом и толкнул брата локтем.

– Ты ничего не видишь отсюда, дурак!

Я нехотя отвел взгляд и наткнулся на Торгрима. Старый кузнец стоял у стены, прислонившись к резному столбу. Его обнимала какая-то женщина, а рядом с ними стоял славный темноволосый воин с короткой бородкой. Глаза последнего были удивительно похожи на глаза Торгрима… Кузнец держал молот в руке и время от времени постукивал им по ладони – мерно, спокойно, как отбивал ритм в своей кузнице, когда ковал мечи для всей дружины.

– БЕЙ СИЛЬНЕЕ, РЮРИК! – рыкнул он. – ТЫ МОЖЕШЬ! Я КОВАЛ ТЕБЕ ОРУЖИЕ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ТЫ СДАВАЛСЯ!

Я поклонился своему другу, а потом услышал звуки боя. Метнув взгляд в сторону, я увидел, как в глубине зала расступился круг воинов, образовав живое кольцо из щитов и тел. В центре круга бился Ульрик Старый. Седой, сгорбленный – но меч его пел, как в молодости. Он сражался с Торгниром, который предал его и заточил в темнице, который сжёг Гранборг и пал от руки брата в эпической битве…

Но здесь, в этом зале, не было ни предательства, ни боли. Их мечи скрещивались в радости, как голоса в песне. Они наступали, отступали, кружили – и улыбались друг другу… Особенно меня порадовала улыбка Торгнира – добрая и лучащаяся под взглядом любимого отца…

Вокруг них бились и другие – пары, тройки, целые стены щитов. Но этот круг был особенным. Здесь не было ни победителей, ни побеждённых. Каждый удар был началом нового танца, а каждая рана – поводом для шутки.

И когда я бросил на них взгляд – сквозь само пространство между мирами, – Торгнир поймал его. Он улыбнулся мне, а затем – одновременно с отцом – поднял меч.

Их клинки скрестились над головами в салюте.

– ЖИВИ, РЮРИК! – крикнул Ульрик Старый. – ЖИВИ ЗА НАС! ЗА ТЕХ, КТО НЕ ВЕРНУЛСЯ!

– Он справится… – тихо сказал Торгнир. – Ведь его детям нужен отец…

И они снова сошлись. Но в этом последнем поединке уже не было ни злобы, ни спешки. Только любовь. Та, которую они не умели выражать при жизни. Та, что нашла свой язык здесь, в Вальхалле…

Тем временем в глубине зала открылась каменная дверь. И в проем хлынул невероятный свет. Он был золотым, как растопленный мёд, как солнечный луч сквозь облако, как первый рассвет после бесконечной ночи. В этом свете кружились белые и огромные крылья, мягкие, как пух одуванчика или ткань облаков…

То были Валькирии.

Их крылья поднимали волосы на головах воинов, и от этого прикосновения лица смельчаков становились спокойнее, а улыбки – шире. Иногда одна из них опускалась к столу, касалась плеча какого-нибудь парня, и тот улыбался так, будто вспоминал самое счастливое мгновение в своей жизни.

Одна из валькирий – самая высокая, самая светлая – отделилась от круга и шагнула ко мне. Её лицо было скрыто под шлемом, но я знал – она улыбается. Она протянула руку – и в её ладони лежало что-то маленькое, золотое и пульсирующее.

Две нити, сплетённые в одну – тонкую, но прочную, как канат, которым крепят драккар к причалу в самый сильный шторм. Одна – золотая и горячая, как кровь в жилах. Другая – серебряная и холодная, как лунный свет на снегу.

– НЕ ВРЕМЯ! – заорали воины хором. Их голоса слились в один – гулкий, как камнепад, как прибой, как битва тысячей мечей. – НЕ ВРЕМЯ УМИРАТЬ, КОНУНГ! ВСТАВАЙ! ТВОИ ДЕТИ ЖДУТ! ТВОЯ ЖЕНА ЖДЁТ! ТВОЙ НАРОД ЖДЁТ!

Этот рёв отбросил меня тараном обратно, и я открыл глаза. Берр по прежнему сверлил меня взглядом, но от былой решимости там не осталось и следа – теперь там сочился страх…

– СТРЕЛЯЙТЕ ЕЩЁ! – заорал он.

Лучники щёлкнули тетивой. Одна из стрел вошла мне в левое плечо, а другие нашпиговали щит.

– Я убью тебя. – зарычал я, направив топор в сторону предателя.

Затем выхватил глиняный горшок с «Пламенем Суртра», поджёг фитиль и метнул снаряд в группу всадников. Горшок упал в двух шагах – и погас. Смесь так и не загорелась.

– Даже боги против тебя! – громко заржал Берр.

Он рывком выхватил лук у одного из лучников, натянул тетиву. Но я опередил его.

Мой топор соколом взлетел в воздух и по прямой траектории понесся в сторону предателя. Берр попытался уйти из-под удара, но конь, испуганный запахом крови и криками, шарахнулся в другую сторону.

Бродекс вонзился купцу в ногу. Выше колена. Рассекая мышцы и сухожилия. Берр заорал, упал с коня и забился в грязи.

– УБЕЙТЕ ЕГО! – завопил он. – СЕЙЧАС ЖЕ!

– КТО ХОЧЕТ УМЕРЕТЬ ПЕРВЫМ⁈ – взревел я и вспомнил смех Бьёрна… Так я и поступил – захохотал, как сам дьявол…

Самые слабонервные отступили на шаг. Двое подхватили Берра и потащили к воротам.

– СТОЙТЕ, ТРУСЫ!

Я было бросился за ними.

Но меня быстро урезонили… Шаг за шагом. Удар за ударом. Самые верные псы Берра встали стеной и двинулись на меня, как лавина. Их щиты сомкнулись, копья уставились мне в лицо. Ублюдки знали, что я ранен, и что если они всё сделают правильно, я быстро сдохну.

Я поднял бродекс, сжал рукоять и шагнул навстречу.

Первый удар разбил мой щит в щепки. Копьё скользнуло по лезвию бродекса, высекло искры и вонзилось мне в левое бедро. Я упал на одно колено. Кровь хлынула из раны, заливая штанину.

Я невольно подумал: а сколько ещё во мне этой крови? Хватит ли, чтобы доползти до двери?

Тряхнув головой, я встал на ноги. За спиной, в тереме была Астрид и мои нерождённые дети, которых я даже не видел, но уже любил. Любил так, что сердце разрывалось от каждого удара. Любил так, что готов был умереть – но сначала убить всех, кто встанет между нами.

– БЕЙТЕ ЕГО! – заорал какой-то рыжий верзила.

Мир превратился в кровавую мешанину.

Они лезли со всех сторон, как черви из гниющей падали. Я перестал считать. Я перестал быть человеком. Я превратился в бурю. Я был той самой темной силой, что стоит между ними и дверью, за которой кричала моя жена, рожая моих детей.

Топор вошел в чье-то лицо – размозжил нос, выбил зубы, проломил скулу. Я выдернул его, и вместе с лезвием вылетел окровавленный осколок кости, прилипший к стали. Враг упал на колени, завыл, схватился за лицо, но я уже добил его – рубанул сверху, раскроив череп до подбородка. Глазное яблоко выскочило из орбиты и повисло на тонком нервном волокне, качаясь из стороны в сторону.

Другой сунулся под руку с длинным узким кинжалом. Я перехватил его запястье, сжал с такой силой, что кости хрустнули, и, не отпуская, всадил его же нож ему в бедро, прямо в артерию. Кровь хлынула рекой… Он закричал, попытался вырваться, но я полоснул еще раз – по горлу, распарывая трахею.

Кто-то с разбегу ткнул меня копьем в ногу. Я зарычал, схватился за древко, вырвал его из рук нападавшего и с силой всадил дротик ему в живот. Наконечник прошел сквозь кольчугу, пробил кожу и мышцы. Он упал, нанизанный на собственное оружие, забился в агонии, выпуская в грязь остатки своей жизни.

Мои руки двигались сами – быстрее, чем я успевал думать. Мое тело уклонялось от ударов, которые я даже не видел. Моя ярость питала меня, как огонь питает сухие дрова, сжигая все – усталость, боль, сомнения. Но их было слишком много. Шаг за шагом они теснили меня к двери. Я отступал, оставляя за собой кровавый след. Моя кровь и их кровь смешались в грязи в единое липкое, чавкающее месиво…

Крыльцо было уже близко. В двадцати шагах. В десяти. В пяти. Я видел дверь. Я слышал за ней крики Астрид. Я знал, что там, внутри, рождается мое будущее. Кто-то с разбегу ударил меня тяжелым щитом в грудь. Я отлетел на два шага, ударился спиной о дверной косяк и с грохотом рухнул на ступени. Голова мотнулась назад, затылок врезался в дерево, шлем слетел и покатился куда-то в темноту, звеня железом. Я остался беззащитным, с открытой головой.

– НЕ ПУЩУ! – заорал я диким вепрем. – НИКОГО НЕ ПУЩУ!

Я уперся спиной в дверь. Дерево было холодным и шершавым. Я чувствовал его сквозь рваную рубаху, сквозь пробитую кольчугу, сквозь кожу. Я чувствовал, как за этой дверью бьется сердце моей жены. Я слышал её крики от родовой боли. Самой страшной и самой святой боли на свете… И я вторил ей своим рёвом берсерка…

В этот миг краски мира поблекли, звуки стали глухими, как под толщей ледяной воды. Я закрыл глаза – и открыл их уже не в Новгороде.

Я сидел на краю пропасти – между жизнью и смертью. Внизу горели звёзды. А рядом со мной возник Один. Он бросал маленькие камушки в бездну и задумчиво следил за их полётом. Затем он усмехнулся и протянул мне руку. В его ладони лежала та самая нить. Две жизни в одной нити. Золотая и серебряная. Сплетенные в одну тугую, пульсирующую живым светом спираль.

– Пора… – его голос сложился в шелест страниц древней саги. – Ты дал им тело. Ты дал им кровь. Теперь дай им имя.

– Харальд, – выдохнул я, и слово вышло вместе с кровью, хлынувшей из прокушенной губы. – И Сигрид.

– Хорошие имена, тяжёлые… – кивнул Один, и в уголках его губ промелькнула улыбка. – Такие нужно носить с достоинством.

Затем бог положил руку на мою голову – и боль ушла. Как будто её никогда и не было. Исчезла жгучая, раздирающая боль в плече, исчезла ноющая, пульсирующая боль в боку, исчезла тупая, грызущая боль в ноге. Осталась только сила. Холодная, чистая и бесконечная. Сила льда и ветра. Сила, которая поднимает драккары на гребни волн и сокрушает скалы.

– А теперь вставай. – сказал Один. – Убей их всех…

Сознание вновь вернулось ко мне кровавым туманом…

Я по-прежнему сидел на крыльце, прислонившись спиной к двери. Вокруг стояли враги. Их лица были белыми, как полотно, и в свете пожарищ они казались призраками. Они видели, как я умирал. Они видели, как моя голова безвольно упала на грудь. Они видели, как кровь текла из десятка ран, заливая ступени, и они ждали. Ждали, когда я наконец испущу дух и оставлю их в покое…

– Он мертв. – сказал кто-то с робкой надеждой в голосе.

– Нет. – ответил другой. – Смотри. Он ещё дышит.

Я выплюнул сгусток крови на чьи-то сапоги и медленно встал, опираясь на дверной косяк.

– Вы… Не… Пройдёте. – хрипя, но чеканя каждое слово, отрезал я.

Самые слабонервные попятились, а остальные замерли, не зная, что делать дальше. Их копья дрожали в ослабевших руках, а мечи казались мне игрушечными.

Но всё же нашелся один смельчак – он выскочил сбоку, целя мне копьем в грудь. Я кровожадно оскалился и шагнул навстречу. Наконечник вошел мне под левую ключицу, пробил плечо насквозь и вышел с другой стороны. Боль была яркой, как первый крик младенца… Я сделал шаг вперед, копье вошло глубже. Затем еще… И еще… Я размахнулся и со всей дури впечатал свой кулак в испуганное лицо нападавшего. Он бревном отлетел на остальных ублюдков – а я словно в боулинг сыграл и выбил страйк… Клубок человеческих тел рухнул с крыльца, а я медленно вытащил копье из раны…

– Я же сказал… Никого не пущу… – бросил я исподлобья.

И в этот миг во двор хлынула новая волна воинов. Но в этот раз – со штандартами Альфборга. С мечами, ещё не остывшими после боя. Впереди, на взмыленном коне, с лицом, перекошенным от ярости и усталости, скакал Лейф.

– РЮРИК! – заорал он. – Я ПРИШЁЛ! Я НЕ БРОСИЛ ТЕБЯ!

– ЛЕЙФ! – заорал я в ответ. – БЕРРА НЕ УБИВАЙ! СЛЫШИШЬ⁈ ОН НУЖЕН МНЕ ЖИВЫМ!

Лейф кивнул, спрыгнул с коня, рубанул одного из нападавших. Его люди рассыпались по двору и завязалась короткая схватка, исход которой уже был предрешен… Тех, кто рухнул с крыльца быстро смели к огню да там и затоптали…

А я медленно развернулся и направился к Астрид.

Дверь распахнулась от моего плеча – последнего, что ещё могло двигаться.

Сени встретили меня запахом дыма и сырости. Запахом дома, который я построил своими руками, и который почти сгорел сегодня. Запахом смерти, которая не переступила этот порог. Только я её переступил. Весь был в ней, весь в крови…

В углу сеней стояла бадья с мутной водой. Я упал в неё лицом. Холод обжёг – как первый утренний мороз. Он впился в щёки, в лоб, в закрытые веки, в треснувшие губы. Он зашипел в ранах, и я зашипел в ответ…

Я плескал воду на лицо. На шею. На грудь. На эти проклятые руки, которые сегодня разрывали глотки и крушили черепа. Руки, которые убили столько, что я перестал считать. Руки, которые недостойны касаться того, что ждало за следующей дверью.

Вода в бадье стала красной. Сначала розовой – как заря над морем. Потом алой – как кровь на снегу. Потом чёрной – как та бездна, в которую я смотрел сегодня десятки раз, и каждый раз она отступала. Я смотрел в эту воду и не узнавал своего отражения. Бледное, провалившееся, чужое лицо. Глаза – два тлеющих уголька на пепелище.

Я вытер руки о чистую тряпку и пошел дальше… На одной воле… Шаг. Ещё шаг. Из глотки хрипело рваным парусом в шторм, а кровь не переставала оставлять следы на досках:

– Кап. Кап. Кап.

Дверь в покои была приоткрыта. Из щели пробивался свет очага, который горел весь вечер…

Я толкнул дверь.

И в ноздри ударил странный запах молока, которое только что покинуло вымя, аромат мёда, который ещё не успел застыть в сотах. Запах рождения. Запах начала. Запах, от которого у меня подкосились колени раньше, чем я успел увидеть хоть что-то.

Астрид с закрытыми глазами лежала на кровати и была белой, как луна, когда она только встаёт над фьордом. Её пламенные волосы прилипли ко лбу, мокрые от пота и слёз, от той тихой битвы, которую она выиграла без меча. Её грудь медленно вздымалась, будто парус после штиля.

Ау сосков, прижавшись друг к другу, как два котёнка в одной корзине, лежали два маленьких, сморщенных существа. Их кожа напоминала оттенок утреннего неба. Их кулачки были сжаты так крепко, будто они уже держали рукоять меча. Будто уже знали, что этот мир далеко не игрушка.

Они тихо плакали, прямо как скрипка, на которой только начинают учиться играть. Как ветер в снастях, когда корабль стоит в гавани и ждёт отплытия. Как первая нота песни, которую ты ещё не слышал, но уже знаешь, что она разобьёт тебе сердце…

Я упал на колени и смотрел только на них. На два маленьких, синих, орущих чуда. На две жизни, которые только что ворвались в этот жестокий холодный мир и потребовали права на него.

Их пальчики шевелились, искали тепло, искали свет. Искали отца.

А я не мог коснуться их.

Мои проклятые руки ещё были красными от крови убийства. Я только смотрел. Смотрел – и не мог насмотреться. И в этом взгляде было всё. Всё, что я никому не мог сказать за обе жизни. Так любить было невозможно…

В какой-то момент комната подёрнулась рябью и растаяла туманной взвесью под солнцем… Потолок поднялся так высоко, что потерялся в вышине и превратился в свод из тёмного дерева…

Это опять была Вальхалла…

Бьёрн находился там, где и всегда, – во главе стола, под тяжёлым дубовым балконом, с которого свисали пучки сушёных трав и чьи-то старые шлемы. Ингвильд прижималась к его плечу и улыбалась, как святая с иконы…

По бокам от них, втиснувшись между отцом и матерью, сидели мальчишки. Те самые. Из второго тома… Аксель и Олаф. Они также болтали ногами и смотрели на меня. С таким восторгом, будто я принёс им солнце в мешке. Будто я был тем самым героем из саг, которые они слушали перед сном, засыпая под треск очага. И в их взглядах не было ни капли той тихой, всезнающей грусти, что бывает у взрослых, которые уже всё поняли, но ничего не могут изменить. Только радость. Чистая, как первый снег. Беспамятная, как детство. И от этого у меня сжалось горло.

Ингвильд медленно встала и подошла к краю зала – туда, где кончался камень и начиналась золотая дымка. Она протянула руки к моим детям. К тем двум маленьким, синим комочкам, которые кричали в моём сердце…

Протянула, но не коснулась… Между ними была граница. Тонкая, почти невидимая, но незыблемая, как закон, который не нарушить даже любовью. Граница между живыми и мёртвыми. Граница, которую не переступить даже материнским сердцем, бьющимся теперь только в памяти, только в сагах, только в этом жесте…

Но от её пальцев полился теплый и домашний свет очага, у которого собирается вся семья. Свет утра, когда просыпаешься и слышишь, как на кухне кто-то гремит кастрюлями. Свет, который не видишь глазами, но чувствуешь каждой клеточкой. Он коснулся моих детей – и они затихли.

– Живите, – шепнула Ингвильд. – Живите долго. Любите сильно. И ничего не бойтесь. Мы с вами. Навсегда.

Она улыбнулась сквозь слёзы, которые текли по её щекам, но не падали на камень – исчезали, не долетая. И в этой улыбке было всё, что она не успела дать своим сыновьям. И всё, что она отдала бы моим, если бы могла.

Видение растаяло. Как дым над костром, когда ветер меняется. Как сон, который помнишь сердцем, но не можешь пересказать словами.

Я снова стоял на коленях у кровати. Сын кричал, дочь всхлипывала, а вёльва держала пуповину – одну на двоих. Свитую в тугой, пульсирующий жгут. Говорят, так бывает, когда души уже выбрали друг друга до рождения и не хотят расставаться даже в утробе.

Я наклонился. Всё тело застонало – мышцы, кости, сухожилия, каждая клетка, каждая зарубка на каждом ребре. Я наклонился – и взял эту пуповину в зубы. Не касаясь детей. Не прикасаясь к ним своими грязными, красными, проклятыми руками.

Она была тёплой и упругой… Скользкой…

Вкус начала… Вкус жизни… Вкус того, что было до всякого вкуса. До хлеба и соли. До мёда и пива. До крови…

Я сжал челюсти.

Звук выдался мокрым и звонким. Будто лопнула струна на лире, утонувшей в море…

И вместе с этим звуком что-то разорвалось и во мне. Что-то, что держало меня в прошлом. Что-то, что не давало стать тем, кем я должен был стать.

Я выплюнул пуповину, и она упала на простыню…

– Харальд, – прошептал я, глядя на сына.

Потом перевёл взгляд на дочь.

– И Сигрид…

Вёльва не проронила ни слова. Только серебряный нож блеснул в свете очага – раз, другой – и пуповина, одна на двоих, перестала быть связью. Осталась только память… И новое начало.

Она осторожно, как подносят жертву богам, подтолкнула детей к груди Астрид.

А я смотрел, не мигая… Боясь упустить этот невероятный миг…

Смотрел, как они прижались к ней – два маленьких, синих, орущих чуда. Как их сморщенные лица нашли то, что искали, будто всегда знали дорогу. Как их рты – беззубые, требовательные, живые – взяли то, что принадлежало им по праву. Как они зачмокали – сначала жадно, торопливо, будто боялись, что это сон. Потом тише. Потом спокойно. Потом заснули.

И в этой тишине, под этот тихий, влажный звук кормления, под это ровное дыхание, под этот свет, который, кажется, шёл не от очага, а от них самих – что-то щёлкнуло у меня в груди.

Я заплакал.

Не смог сдержаться… Не смог отвернуться… Я заплакал так, как никогда раньше не плакал… Как отец… Как тот, кто только что узрел нечто сакральное и самое важное в жизни… Это был катарсис… Я просто стоял на коленях и медленно таял… Впервые за всё время в этом мире… С того самого дня, как ледяная вода обожгла лёгкие, а чужая рука вцепилась в мои волосы и вытащила из моря в этот прекрасный и кровавый мир.

Слёзы текли по щекам, и я не смел их вытирать… Пусть видят. Пусть знают. Даже конунг может плакать…

Астрид протянула руку и вытерла одну слезу под моим глазом.

Она улыбалась мне, как человеку, который теперь никогда не уйдёт, потому что его держат два маленьких, тёплых, живых якоря…

Я молча положил голову ей на колени.

Рядом с детьми. Рядом с их тёплыми телами. Рядом с Астрид, чьи пальцы легли на мои волосы и замерли в них, как птицы, которые наконец-таки нашли гнездо.

И закрыл глаза…

В сагах всегда рассказывают о битвах. О том, как зве нят мечи и пада ют короли. О том, как кровь залива ет землю и как пламя пожира ет дома.

Но мало кто поёт о том, что наступает после…

О тишине, когда крики умирающих стихают и слышен только плач новорождённых.

О запахе молока, который сильнее запаха крови.

О том, как раненый отец стоит на коленях перед колыбелью и не смеет дышать.

Вот это – сага! И четвертый том был именно об этом… Он не прогремит в пиршественных залах. Его не напечатают в издательствах. Но я надеюсь, он поселится в вашей груди и будет еще долго… очень долго… жить там…

Кому понравилась книга, пожалуйста, поставьте лайк, напишите комментарий – достаточно будет даже простенького смайлика… Подписывайтесь на цикл и на автора… Всё перечисленное даёт мне сил грести дальше по волнам этой истории. Спасибо!