Текст книги "Варяг IV (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Ты хотел крови? – спросил Лейф. – Так получай.

Свободной рукой он ударил Берга в лицо.

Хрустнул нос. Звук был сочным, мокрым – таким, какой бывает, когда спелый арбуз бросают на камень. Кровь хлынула из ноздрей Берга, заливая подбородок, рубаху, смешиваясь с потом. Он замычал, попытался вырваться, но Лейф держал крепко – и за нож, и за глотку.

– Этого достаточно? – спросил Лейф.

Берг зарычал от унижения.

– Хм… – Лейф задумался на мгновение. – Наверное, всё же недостаточно. Ты назвал мою женщину шлюхой! Ты угрожал моему другу!

Он вырвал нож из рук Берга. Лезвие вышло из его ладони с тем же влажным, чавкающим звуком, с каким входит в тело. Кровь брызнула сильнее, но Лейф даже не посмотрел на рану – только перехватил клинок поудобнее. В глазах его вспыхнуло что-то холодное, безжалостное.

Лезвие вспороло Бергу грудь и вошло прямо в сердце – легко, почти без сопротивления, будто тот уже давно был пустым внутри. Кровь потекла – не фонтаном, как в сагах, а просто вылезла тёплой и липкой жижей, затекла под рукав, закапала с подбородка, смешалась с потом на груди. Берг открыл рот, чтобы заорать, но издал только влажный хлюпающий звук – как сапог, вытаскиваемый из грязи, как последний вздох утопленника. А потом, сквозь красную пелену, он увидел Колля.

Старик сидел в тени за дальним столом, не шевелясь. Его седая борода с серебряными кольцами тяжело лежала на груди, и одно из колец тускло блеснуло в свете факела. Колль медленно поднял кубок – не спеша, с достоинством, как поднимают тост на поминках. Его губы шевельнулись, но Берг не услышал слов – только увидел, как старик кивнул. Мол, молодец, парень, славно поработал. Теперь ты своё отслужил.

Берг хотел выдохнуть что-то злое – проклятие, имя, укор, – но вместо этого из горла вырвался только булькающий хрип, и кровь потекла из уголка губ тонкой горячей струйкой, заливая подбородок. Лейф выдернул нож с коротким влажным звуком – как пробка из бочки. Кровь хлынула с новой силой, толчками, заливая пол. Берг сложился сам в себя – сначала на колени, с глухим ударом костей о доски, потом завалился на бок, как мешок с сырой картошкой. Глаза остались открытыми, пустыми, смотрели в потолок, будто считали балки – одну, вторую, третью. Рот приоткрыт, язык синий, из уголка губ всё ещё сочится тонкая красная нитка. Тело дёргалось ещё несколько секунд – ногами, пальцами, животом, – потому что не знало, что уже всё кончено. Потом затихло.

В зале, казалось, даже факелы перестали трещать. Только капли с ножа падали на пол, каждая – как удар маленького молоточка. Кап. Кап. Кап.

* * *

Я степенно разговаривал с Асгейром о запасах провианта…

Хоть лето и стояло в самом соку, забывать о зиме не стоило… Мы сидели за столом у дальней стены, пили мёд из тяжёлых рогов и водили пальцами по берестяным грамотам. Пахло от старика лошадиным потом и странной смесью крови и оружейного масла, которая бывает только у воинов, переживших десятки зим.

– Рюрик, – ворчал он, щурясь на мои каракули. – Что это за загогулина? Я такой отродясь не видел. Ты что, руны придумываешь на ходу?

– Это «три», Асгейр. Три воза ячменя. А это «восемь» – бочек с вяленой рыбой.

– Ничего не понимаю. Ты бы лучше на пальцах или камнях считал, как все нормальные люди. Камень не врёт.

Он был хорошим воином и верным другом, но с моими цифрами он не ладил. Викинги считали дюжинами, зарубками на палках, сжимали кулак и загибали суставы. Мои «ноль» и «восемь» казались им колдовством.

Я отхлебнул мёда и уже открыл было рот, чтобы прояснить ситуацию, когда к нам подвалил молодой викинг.

Парень был пьян – не в стельку, но на грани, когда язык ещё слушается, а тормоза уже нет. Он ткнул пальцем в бересту и заорал:

– Асгейр, ты что, грамоту изучаешь? Скоро жену свою учить будешь?

– Вали отсюда, Халльгрим. Пока цел.

– А что я такого сказал? – парень развёл руками, изображая обиду. – Я ж по-доброму.

– Вали, – повторил Асгейр, и в его голосе зазвенел меч, от чего Халльгрим мгновенно протрезвел и исчез в толпе.

– Вот и поговорили, – усмехнулся я, поднимая рог. Асгейр усмехнулся в ответ, и мы чокнулись. Мёд плеснулся через край, упал на бересту, смешался с цифрами. Асгейр выругался, вытер пальцы о штаны и снова уставился в грамоту.

– Так что там с рыбой? – спросил он. – Восемь бочек, говоришь? А девятую куда дел?

– Я…

Меня перебил крик – он врезался в гул пира, как топор в сухую доску. Я поднял голову и посмотрел в сторону шума.

Один из моих зеленых дружинников лежал в луже крови. Лейф застыл над ним, сжимая нож – лезвие красное, пальцы красные, даже рукава в крапинку. Всё носило следы бури, но лицо моего друга было тихо, как фьорд перед снегом.

Кровь растекалась быстро, заливая щели между досками. Пара женщин у дальнего стола побледнели и отвернулись. Один из молодых викингов смотрел на лужу с восторженным любопытством – первый раз, что ли, кровь видит? Другой, постарше, сплюнул на пол и потянулся за новым кубком. Кровь на пиру не была редкостью. Но лучше было держаться подальше от того, кто эту кровь пролил.

Ко мне подошла побледневшая Астрид. Её рука сжала мою. Она смотрела на нож в руке Лейфа. И на свой живот. Я чувствовал, как под её ладонью замерли дети – будто тоже поняли.

– Всё будет хорошо, – шепнул я ей на ухо.

Мои люди, притворяющиеся пьяными гостями на пиру, в миг протрезвели и повытягивали мечи из ножен. Они направились прямиком к Лейфу, желая разобраться, почему он только что прикончил их брата по оружию…

– ВСЕМ СТОЯТЬ!

Мой голос прокатился по толпе, заставив факелы дрогнуть.

Кто-то замер с кубком у рта, кто-то – с ножом над куском мяса. Женщина, сидевшая рядом с телом Берга, прижала руку ко рту, чтобы не закричать, но из горла все равно вырвался сдавленный, булькающий звук. Мужчина напротив нее, здоровенный детина с рыжей бородой, медленно опустил руку к топору на поясе. Я заметил это движение и покачал головой. Он замер, но его пальцы так и остались на рукояти.

Я отпустил руку Астрид и пошел к Лейфу.

Каждый шаг давался с невероятным трудом из-за чертовой участи конунга – разгребать подобное дерьмо… Я печенкой чувствовал, что произошло что-то нехорошее… Один неверный шаг – и начнется война. Лейф – ярл Альфборга. Его люди сидят за этим столом, пьют мое пиво, едят мое мясо. Если я объявлю его вне закона, они поднимут мятеж. Если я его прощу, старые хёвдинги скажут, что я слаб. Нужно было найти ту грань, ту золотую середку, по которой можно было пройти, не сорвавшись в пропасть.

Лейф стоял, не двигаясь. Его грудь тяжело вздымалась.

Я взял его за руку – ту, что хваталась за лезвие. Поднял. Рана была глубокой – я видел, как из ладони сочится алая струя, как пульсирует жила на запястье. Лейф держал нож так крепко, что, когда я разжал его пальцы, лезвие осталось в ране еще на мгновение, прежде чем выпасть на пол.

– Лейф, сын Ульрика, – сказал я. – Ты убил человека на моем пиру. Перед богами и людьми! Говори! Зачем ты это сделал⁈

Лейф кольнул меня свирепым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то затаенное и злое…

– Он оскорбил мою женщину, Рюрик. – взяв себя в руки, отчеканил друг. – Этот выродок при всех назвал мою Зельду шлюхой… Ингун и Эйвинд могут подтвердить это.

В его голосе подрагивала ярость, которая могла убить еще раз, если я не остановлю ее.

Я повернулся к Ингунн.

Она стояла чуть поодаль, вцепившись в руку Зельды. Ее лицо было белым, как мел. На платье застыли брызги крови.

– Это правда? – спросил я.

Она заторможено подняла голову.

– Правда. Я ударила его, чтобы он опомнился. Но он выхватил нож…

– Всё так и было. – встрял Эйвинд, выступая вперед. – На миг, мне даже показалось, что он хочет меня прикончить… Из ревности…

Зельда добавила:

– И Берг действительно оскорбил меня… Он замахнулся на Эйвинда, а Лейф остановил его. Это было справедливо. Я клянусь своей честью и честью своего рода. Клянусь мечом моего отца и могилой моей матери.

Факелы в зале затрещали громче обычного. Я слышал, как лихо бьется мое сердце…

Торгрим, стоявший у стены, подал голос.

– По закону, конунг, обнаживший нож на пиру – становится скогармадором. Лейф имел право на такой поступок. Наш закон говорит: кто обнажил оружие на священном пиру, тот теряет покровительство богов и людей. Его может убить любой, и никто не заплатит вергельд. Это закон. Это обычай. Это наши предки установили. Так было всегда, и так будет.

Асгейр добавил, выступая вперед и становясь рядом с Торгримом:

– И оскорбление женщины – это вызов. Лейф не виноват. Он защищал честь своей будущей жены. По нашим обычаям, это не преступление, а долг. Мужчина должен защищать свою женщину. Иначе он не мужчина. Иначе он – ничтожество.

Я поднял руку, призывая к тишине, а затем положил руку на плечо Лейфа.

– Брат, ты действовал правильно. Ты защищал свою честь и честь своей женщины. Перед богами ты чист. Перед людьми – тоже.

Он поднял голову. Кивнул. Ни слова благодарности – её и не требовалось. Но осадок остался. Не обида, а, скорей, понимание. Понимание того, что власть меняет всё. Даже дружбу.

– Встань в полный рост, ярл Альфборга! – сказал я. – Ты – воин! А воин имеет право защищать то, что ему дорого. Иди к своей женщине. Успокой ее. И пусть сегодняшняя ночь не омрачит наш союз!

Лейф отошел к Зельде, а тело Берга убрали. Кровь вытерли тряпками. Пол стал чистым, но тяжелый запах остался. Он смешивался с ароматом жареного мяса и хмеля, делая пир горьким, как отцовский упрёк…

Но так больше не могло продолжаться. Пора было переходить к дипломатии… Пора было скрепить наше хрупкое единство на этом острове.

Выждав достаточно, пока буря окончательно не утихла, я вновь направился к другу…

Я крепко обнял его, чтобы все видели. Я чувствовал, как были напряжены его плечи, как билось сердце в недоверии ко мне…

– Ты мой брат, Лейф! – громко сказал я. – И я всегда буду за тебя. Кровь не смывает дружбу. Смерть не отменяет клятв. Мы прошли через огонь и воду. Мы прошли через смерть. Неужели какая-то капля крови сможет нас разлучить?

Здоровяк только кивнул, но мне и этого хватило. Я верил, что у нас всё наладится.

Я подозвал Эйвинда и также обнял его.

– Ты – моя правая рука, Эйвинд. Без тебя этот пир был бы просто сборищем хмурых мужиков. Ты – моя радость в этом суровом мире. Не меняйся. Оставайся таким же веселым, пьяным и бесшабашным. Нам нужен тот, кто смеется, когда другие плачут!

Эйвинд ощерился во весь рот.

– А без тебя, Рюрик, нас бы уже здесь не было. Ты – наш киль. Если ты сломаешься, все рассыплется в труху. Держись, брат. Держись за нас, как мы держимся за тебя!

Я взъерошил волосы на голове друга и повернулся к Торгриму.

Он стоял у стены, сжимая кубок.

– А ты – наша сталь, Торгрим, – улыбнулся я. – Без тебя наши мечи были бы хрупкими, как лед. Без тебя наши стены были бы кривыми. Без тебя у нас не было бы этого города. Ты – наш мастер. Ты – наша память. Ты – тот, кто кует будущее.

Он засмущался.

– Ну, что вы, конунг… Я просто кузнец. Я железо грею, молотом бью. Не больше.

– Ты больше, чем кузнец. Ты – творец. Ты – тот, кто превращает железо в оружие, а оружие – в победу. Без тебя мы были бы никем.

Я отошел на середину зала и поднял кубок.

– Сегодня под моей крышей пролилась кровь, – сказал я. – Кровь буянца. Кровь Берга. Я не знал его хорошо, но он был одним из нас. Он был воином. Он был нашим братом. И это – плохо. Очень плохо…

Я обвел взглядом зал.

– Мы не должны резать друг друга. Мы не должны сражаться друг с другом, когда у Буяна столько врагов… Голод, холод и болезни – всё это всегда ходит рядом. А сыновья Харальда за морем скоро решат свои вопросы и вновь отправятся к нашим берегам… А мы… мы готовы вцепиться друг другу в глотки из-за ревности и зависти, из-за конфликтов нового и старого… из-за того, что кто-то кому-то не так поклонился. Дошло уже до того, что моим друзьям наносят смертельное оскорбление на пиру!

– Рюрик прав! – воскликнул Торгрим. – Нам нечего делить, кроме своей гордости. А гордость – плохой советчик. Она ведет к войне, а война – к смерти. Я видел это много раз. Гордость убивает больше людей, чем мечи.

Асгейр добавил:

– Верно. Лучше бы мы эту ярость на врагов направили да на южан! Пусть они дрожат при одном упоминании нашего имени!

Я поднял руку.

– Поэтому я хочу, чтобы сегодня, когда собрались все ярлы и хёвдинги Буяна, мы вспомнили, кто мы есть. И кто наш враг.

Я сделал паузу.

– Мы – викинги. Мы – дети Севера. Мы – те, кто не боится ни холода, ни смерти, ни дальних дорог. Мы строим города, мы куем мечи, мы растим детей. Мы не должны быть рабами своей гордости. Мы должны быть хозяевами своей судьбы.

Люди в зале притихли, ловя каждое моё слово…

Кто-то из них хмурился. Кто-то одобрительно мотал головой. А кто-то продолжал целеустремленно пить… Всем не угодишь – и я понимал это… Но сейчас я шёл ва-банк… Мне хотелось решить всё цивилизованно – без кровопролития. После того, что я сейчас сделаю, меня либо сочтут идиотом, либо пойдут за мной… Но я не мог не рискнуть…

– Берр!

Лысый купец тут же вышел из тени… А-ля серый кардинал…

В руках у него была стопка берестяных свитков, перевязанных кожаными ремешками. За его спиной выросло два десятка людей с арбалетами. Они встали полукругом, оружие на изготовку. Их лица были бесстрастны, как у статуй богов.

По залу прошелестел недовольный шепот.

Кто-то потянулся к оружию. Люди Берра в миг вскинули арбалеты.

– Не бойтесь. – сказал я. – Это всё ради вашей же безопасности! Вдруг у кого-то нервы не выдержат…

Берр вручил мне свитки, а я демонстративно ткнул в них пальцем:

– Здесь – имена всех, кто замышлял против меня. Кто посылал убийц. Кто платил серебром за мою голову. Кто подсылал наемников, кто отравлял мое питье, кто стрелял в меня из темноты. У меня есть неоспоримые доказательства их виновности…

Я вонзил свой суровый взгляд в Колля.

Он побледнел, как зимняя луна. Хёвдинги за его спиной заметно напряглись. Только один из них, молодой, с горящими глазами, сделал шаг вперед, но Колль схватил его за рукав и дернул назад.

– Но я не стану их называть, – договорил я.

Я подошел к открытому очагу.

Пламя лизало лицо, жар обжигал щеки. Я развязал ремни, выдернул бересту и бросил свитки в огонь.

Имена, заговоры, доказательства – всё в пепел. Я смотрел, как огонь пожирает бересту, как чернеют края, как сворачиваются буквы, как исчезают имена. Каждое имя было чьей-то жизнью, чьим-то страхом, чьей-то надеждой. И вот они исчезли, растворились в дыму и улетели в небо.

– Я их всех прощаю, – сказал я. – Надеюсь, и они меня простят и будут работать со мной на благо всего нашего народа! Нам сейчас это нужно, как никогда ранее!

По залу пронесся шёпот сомнений, а потом кто-то выкрикнул:

– Как это – прощаешь?

Я закатил глаза…

– А вот так. Наша внутренняя грызня на руку только сыновьям Харальда. Она не приведет ни к чему хорошему… И я как ваш конунг должен поступать мудро, отринув свои собственные желания.

Новая волна шепота накрыла зал… Я немного подождал и продолжил:

– Я понимаю недовольство некоторых хёвдингов по поводу Новгорода, выросшего на костях Гранборга. Это была тяжелая необходимость. И я не прошу вас любить этот город. Но я прошу – принять его. – тут я позволил себе злорадную усмешку. – Впрочем, вы уже это сделали, придя ко мне на пир…

Затем я повысил голос.

– Но чтобы окончательно развеять ваши опасения на счет моей столицы, я приказал установить на главной площади памятник старикам Гранборга! Тем, кто героически погиб, сражаясь с Торгниром. Завтра мы его установим. А площадь назовем Гранборгской. Мы чтим предков. И будем делать это всегда!

Гости заметно оживились.

– Памятник? – спросил кто-то. – Что это? Типа менгира?

Я улыбнулся.

– Увидите.

В этот момент, следуя моему плану, ко мне вышли Вёльва и Ставр. Мы успели заранее с ними всё обсудить, и они поддержали мои начинания. Не за бесплатно, конечно же… Но политика – дело тонкое… Иногда для достижения больших целей приходится обращаться за поддержкой к различным культам. А стоят они дорого…

Но я не прогадал… Их появление сработало мгновенно. Все чуть ли по струнке не вытянулись. Многие даже протрезвели…

Старуха шла медленно, опираясь на посох. Ставр плелся следом, окидывая всех тяжелым и недобрым взглядом.

Они остановились перед очагом.

– Рюрик прав! И так угодно богам. – сказали они хором. – Мы бросали руны. Мы это видели!

По залу пробежали последние неуверенные шепотки.

Я поклонился старикам, и они исчезли так же внезапно, как и появились. Шум вернулся, но он был уже более почтительным.

Я поднял кубок.

– Будем дружны, братья и сестры! Будем вместе! Скол!

– СКОЛ! – заорала толпа.

Люди обнимались, хлопали друг друга по плечам. Напряжение таяло, как льдинка на летнем солнце.

Сделав несколько больших глотков, я остановился и подождал, пока не стихли все голоса.

– Также, помнится, я обещал вам походы… – сказал я. – Но судьба неумолима! Этой весной мы были слишком слабы для этого шага… Как и летом…

Молодые викинги смотрели с жадным вниманием. Старые – с недоверием. Но слушали все.

– Обещаю вам, что этой зимой мы не будем сидеть у очагов. Мы будем готовиться. Мы создадим флот, какого не видел весь Север! И только тогда мы пойдем на Ларсгард! Мы возьмем его отвагой и хитростью! И те, кто выживет, станут не просто богаче – они станут легендами. Их имена будут петь скальды, пока стоят эти стены.

Я покачал кубок в руке. Мед заискрился ярким золотом…

– Я не обещаю вам легкой победы. Я не обещаю вам, что все вернутся. Война есть война. Но я обещаю вам славу. Я обещаю вам добычу. Я обещаю вам, что ваши дети будут гордиться вами!

Я поднял кубок.

– Я пью за будущую победу единого Буяна! Скол!

– СКОЛ! – заорал Эйвинд.

– РЮРИК! – подхватили остальные.

Молодёжь вскочила, будто прилив подхватил их скамьи, – застучали кулаками по столам, зазвенели кубки, закричали глотки. Что до старых хёвдингов, то они пили молча, однако в их глазах разгорался алчный блеск…

Но больше всего меня удивил Колль. Старик улыбнулся мне, будто вспомнил что-то давно забытое. Он прижал руку к сердцу, словно проверял, бьётся ли оно ещё, и медленно поклонился. Обычно, так кланялись уходящему дню, когда знали, что завтра взойдёт новое солнце…

И это обнадёживало меня…

Глава 14

* * *

Колль вышел из дома, когда звёзды ещё не погасли, а море залива было чёрным, как расплавленный обсидиан. Он шёл по безымянной улочке Буянборга, старательно огибая лужи: ночью прошёл дождь, и теперь в воздухе витала тяжелая сырость. Сапоги чавкали по грязи, плащ намок, а ветер вышибал слезу из глаз…

Мысли старика перекатывались острой галькой: он вспоминал пир недельной давности. Рюрик тогда при всех сжёг списки заговорщиков и подписал себе смертный приговор… Настоящий конунг никогда бы так не поступил! Он не стал бы забывать имена врагов. Напротив. Он бы вырезал их на клинке, чтобы помнить, кому мстить.

А этот выскочка…

Колль усмехнулся в бороду и презрительно сплюнул на землю. Устроил целое представление, как южный скоморох на ярмарке. «Я прощаю вас, братья и сёстры! Будем жить дружно!» Тьфу ты!

Но больше всего Колля разозлил этот «памятник», который Рюрик установил на главной площади Новгорода.

Обычная фигура из камня, глупая надпись рунами, а вокруг – клумбы с полевыми цветами, за которыми ухаживают рабы. Люди ходят, глазеют, дети тычут пальцами. «Дедушка, а кто это? – Это герои, внучек. Они погибли, защищая свой дом. – А почему они такие старые? – Потому что старики тоже могут быть героями».

Колля выворачивало от этого умиления.

Он помнил тех стариков. Со многими из них он был знаком. Он знал, что им не нужен был этот проклятый памятник. Ему он во всяком случае точно не пригодился бы в Вальхалле. Колль знал, что старым викингам нужна была месть. Им нужно было, чтобы их внуки выросли с топорами в руках и порубили всех, кто пришёл на их землю. А вместо этого – цветочки, клумбы и приторные речи про единство и прощение.

Хмурясь и бубня себе что-то под нос, Колль дошагал до одиноких причалов. Рыбацкие лодки качались на лёгкой волне, скрипели снасти, где-то в темноте тоскливо кричала чайка, будто чуяла недоброе, – дурёха… Колль свернул к старому складу, что стоял на отшибе. Здесь пахло тухлой рыбой и соленой водой, из щелей в досках тянуло холодом. Он остановился, огляделся. Никого. Только тени да тихое дыхание моря.

– Ты один? – звякнул голос из темноты.

– А ты как думаешь? – огрызнулся Колль, хотя внутри кольнуло: всегда неприятно, когда тебя видят раньше, чем ты – собеседника. – Давай выходи на свет.

Из-за угла склада выступила высокая и сутулая фигура. Незнакомец кутался в тёмно-синий плащ с глубоким капюшоном. Лицо закрывал шерстяной платок, видны были только глаза – внимательные, холодные, с прищуром человека, привыкшего считать чужие монеты и чужие жизни.

– Долго ты еще прятаться будешь?

– Терпение, Колль, – голос был приглушён тканью, но в нём слышалась усмешка. – Не каждый день я выбираюсь в такую рань. Люди видят, запоминают, перешёптываются. А нам сейчас не нужны лишние языки.

– Языки всегда можно отрезать. – проворчал Колль.

– Но не слухи, которые они рождают… – возразил загадочный тип, выходя на свет.

– Он дурак, – сказал Колль глухо. – Думал, что сжёг списки – и всё забыто. Что мы все теперь заживём дружно, как в саге про братьев-близнецов. А жизнь – не сага. В жизни побеждает тот, кто готов испачкать руки.

– Ты прав, – кивнул незнакомец. – Конунг слаб. Слишком мягок. Слишком много думает о будущем, о детях, о мире. Викинг не должен быть таким. Викинг должен быть как меч – острым, холодным и безжалостным. А он пытается лечить то, что следовало бы рубить с плеча.

– Вот именно! – оживился Колль. – Я с первого дня говорил, что он проклятый чужеземец! А что он сделал? Построил городишко на костях Гранборга, обложил нас налогами да заставил пахать как рабов. И мы ещё должны благодарить его за это? Целовать ему пятки?

– Некоторые целуют.

– Это пока что, – Колль усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. – Но всему есть предел. Люди устали. Они хотят жить по-старому – с топором в руке и с добычей в трюме. А не возиться с этими его… дорогами и печами.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Ветер донёс запах моря, соли и водорослей, и старый хёвдинг глубоко вдохнул, словно пил этот воздух в последний раз.

– Слышал, что он ещё сказал на том пиру? – Колль глядел на чёрную воду немигающим взглядом.

– Конечно… Опять без походов.

– А зимой он клялся, что весной мы пойдём на Ларсгард. Только вот весна прошла. А лето уже к закату клонится.

Незнакомец усмехнулся.

– Я думаю, это отчасти из-за тебя, Колль. Если бы ты вел себя тише, не организовывал все эти покушения на него, он бы вел себя посмелее…

– Чепуха! Трус всегда остается трусом. Я здесь не причём.

– Тем не менее молодые псы рвут поводок. Им нужна добыча, рабы и слава. А не эта затянувшаяся пауза.

– И поэтому мы здесь, – кивнул Колль. – Всё готово?

– Да, – буркнул высокий тип. – Наши люди на местах, оружие роздано, сигналы оговорены. То место скоро вспыхнет огнём, как только мы дадим знак.

– А кто поведёт людей?

– Я и поведу.

– Ты уверен? – спросил Колль, глядя незнакомцу в глаза. – Не боишься, что нас раскроют раньше времени? Просто я слишком стар, чтобы проигрывать…

– Не надо недооценивать меня, Колль, – взгляд незнакомца хищно сверкнул в свете луны. – Этот щенок мне тоже поперёк горла. Слишком много он о себе возомнил. Слишком многое отнял. Пора напомнить ему, что он – всего лишь человек. А люди имеют привычку – умирать. Включая близких…

– Что ж, тогда решено. – Колль посмотрел на море. – Буду ждать хороших вестей. А пока расходимся…

Волны лизали сваи, лодки скрипели, чайка кричала всё так же тоскливо. Он подумал о дочерях, которых выдал за стариков, о жене и сыновьях, о том, что он когда-то сидел за одним столом с Бьёрном Весельчаком, а теперь был вынужден прятаться по складам, чтобы поговорить с союзником.

Он повел плечами от утреннего холода, развернулся и пошёл обратно, не оглядываясь.

Сапоги чавкали по грязи, плащ волочился по земле, и старый викинг казался призраком, вышедшим из могилы, чтобы завершить дела, которые не дают ему покоя даже в преддверии Вальхаллы.

– Колль…

Голос друга был всё так же спокоен. Но в нём появилось что-то мягкое. Колль замер. Внутри, где-то под рёбрами, шевельнулся холодок. Поганое предчувствие. Он его не любил. Предчувствия – они как бабьи сплетни. Часто врут, но иногда…

Он обернулся.

Незнакомец стоял в двух шагах. В его руке блеснуло узкое и длинное лезвие, с рукоятью из моржовой кости.

– Я тут подумал… Ты мне ведь теперь тоже не нужен. – сказал незнакомец. – Ты слишком много болтаешь.

– Ты… – начал Колль, но не договорил.

Удар пришёлся снизу, под рёбра. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления – как в масло, которое постояло на солнце. Колль почувствовал сначала холод. Потом жар. Потом – как что-то тёплое хлынуло по животу, ногам и заполнило сапоги.

Он упал на колени. Суставы неприятно хрустнули от старости…

– Зачем? – прохрипел он, глядя в щель между капюшоном и платком. Кровь заливала горло, слова выходили с бульканьем.

Незнакомец наклонился. Колль почувствовал запах мёда и можжевельника.

– Так надо… Для общего дела. – прошептал незнакомец. – Твои родственники взбесятся, когда узнают, КТО тебя убил. Так что радуйся, брат…

Колль хотел возразить, но вместо этого он просто всхлипнул и повалился на бок.

Незнакомец выпрямился. Тщательно и неторопливо вытер нож о плащ Колля, взглянул на лезвие и ненадолго задумался… Это был длинный сакс, с простой деревянной рукоятью, на которой была выжжена опознавательная руна – ворон. Такие клейма ставили только в кузнице Рюрика. Их носили ближние друзья конунга и его дружинники…

Хмыкнув себе что-то под нос, убийца еще раз вонзил нож в тело умирающего – раздался сдавленный крик…

– Пусть теперь конунг объясняет, – прошептал незнакомец. – Откуда в Колле его нож. Верно?

Убийца запахнул плащ и исчез – растворился в темноте между складами. Будто его и не было никогда.

А Колль лежал на спине и глядел в серое небо. Вороны уже кружили. Скоро они сядут. Сначала выклюют глаза – они мягкие, вкусные. Потом – язык. Потом…

Он не додумал…

В Буянборге просыпались люди. Где-то залаяла собака. Заскрипели ворота. Кто-то выругался – должно быть, наступил в лужу. Или в чью-то блевотину.

Начинался обычный денек…

* * *

Горные Копи всегда смердели железом и камнем…

Эту вонь Торгрим полюбил с первого дня. Он стоял у входа в кузницу, прищурившись глядел на солнце, которое только-только перевалило через вершины, и с удовольствием вдыхал этот воздух. Где-то внизу, в долине, шумел лес, звенели ручьи, переливались красками луга. Но здесь, на высоте, мир был другим – суровым и первозданным.

«Правильное место, – думал Торгрим. – Настоящее. Здесь чувствуешь себя викингом, настоящим сыном Велунда! Здесь всё по-честному.»

Он вспомнил, как Рюрик уговаривал его взять на себя это поселение: «Ты нужен там, Торгрим. Ты – единственный, кому я доверяю. Ты сделаешь из Копей сердце нашего оружия». Торгрим тогда засомневался: он кузнец, а не ярл. Но Рюрик настоял: «Ты справишься. Ты – лучший».

И у него, действительно, получилось! Он построил тридцать домов, наладил выплавку, чеканку, кузнечное дело. Создал то, без чего Буян никогда не стал бы сильным. И теперь, глядя на людей, которые работали не покладая рук и на горы, что щедро отдавали свои сокровища, Торгрим чувствовал гордость.

– Эй, ярл! – крикнул кто-то из кузнецов. – Иди глянь, что мы тут наковали!

Торгрим усмехнулся, отлепился от косяка и пошёл в цех. Внутри было жарко, дымно, пахло углём и окалиной. У горнов суетились люди – кто-то раздувал мехи, кто-то ворошил угли, кто-то вытаскивал раскалённую полосу железа, и та шипела, окутанная паром. Рюрик называл это мануфактурным производством… Торгрим прошёл к дальней стене, где на деревянных стеллажах лежали готовые изделия.

– Вот! – молодой парень протянул ему меч. – По твоим рисункам сработал. Гляди.

Торгрим взял клинок, поднёс к свету. Лезвие было ровным, без зазубрин, с чёткими долами, которые уменьшали вес, не снижая прочности. Рукоять обмотана кожей, навершие – в виде вороньей головы. Он провёл пальцем по лезвию – острый, хоть волосы режь.

– Хорош… – довольно протянул он. – А что с закалкой?

– Как учил. Три раза в масло, два – в горный снег. Лезвие пружинит, но не гнётся.

Торгрим согнул клинок, отпустил – тот беззвучно выпрямился.

– Молодец, – похвалил старик. – Делай ещё. Рюрик сказал, к осени нужно сто таких.

– Сто? – парень округлил глаза. – Мы же не управимся!

– Управитесь, – Торгрим хлопнул его по плечу. – Я в вас верю.

Он вышел из кузницы, прошёл к монетному двору – небольшой пристройке из толстых брёвен, где за толстыми дверями стояли два горна и ручной пресс. Монетчики сидели за столами, нарезали серебряные кружки и чеканили рисунок. Торгрим взял готовую монету – на одной стороне ворон, на другой – руна «Буян». Подбросил на ладони, поймал.

– Хорошо идёт, – сказал старший монетчик. – Люди говорят, наша монета чище заморской.

– Пусть так и будет, – Торгрим вернул монету. – Но серебро не воруйте. Я каждого знаю в лицо. И детей ваших знаю. И жён. И любовниц.

Монетчики заулыбались, но как-то нервно. Торгрим вышел на улицу, оглядел поселение.

Несмотря на тяжкий труд в этих краях, добротные дома из толстых бревен вырастали то тут, то там, как грибы после летнего дождика. Вокруг змеился недостроенный частокол с башнями, по периметру бдили дозорные лучники. Внутри пыхтели кузницы, стояли прожорливые склады и казармы для охраны. Даже баня была. Торгрим сложил ее для своих мастеров, чтобы те не мёрзли и не болели. Всё кипело, двигалось, гудело – как огромный улей, где каждая пчела знала своё место.

«И ведь я создал это, – подумал Торгрим с гордостью. – Из ничего. Из камня, железа и пота. Рюрик дал мне идею, но воплотил-то я. И если кто-то посмеет это разрушить…»

Рука сама легла на топор, висевший на поясе.

Торгрим прошёл к северной стене, туда, где строилась новая башня. Плотники ладили перекрытия, таскали брёвна, ругались с каменщиками, которые никак не могли выровнять фундамент. Торгрим покритиковал, подсказал, пригрозил, что велит снести всё и начать заново – плотники заохали, заспорили, но работать стали быстрее.

– Хорошее место, – сказал он сам себе, глядя на горы. – Душевное!

А виды здесь и правда были сказочные. Северные вершины упирались в облака, покрытые вечными снегами. Склоны поросли соснами и елями, между деревьями вились ручьи, прыгали по камням, сверкали на солнце. Где-то внизу, в долине, пасся скот – коровы, овцы, козы. Люди ходили по тропам, таскали воду, собирали травы. Мирное, спокойное, правильное место. Торгрим чувствовал, что здесь он по-настоящему нужен.