Текст книги "Варяг IV (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Ты не знаешь.

– Знаю. Ты сильнее, чем думаешь. Я буду рядом. К тому же у нас есть вёльва, которая приняла не один десяток родов. И я не позволю тебе уйти и оставить нас…

Она посмотрела на меня долгим взглядом, а затем по ее лицу расплылась робкая улыбка.

– Глупый.

– Но все зовут меня мудрым. – усмехнулся я.

– Нет… Ты глупый, упрямый и самый любимый…

Она потянулась к моим губам, и я поцеловал её – медленно, осторожно, чувствуя, как её пальцы вплетаются в мои волосы. Я хотел большего, но знал, что нельзя – поэтому отстранился первым, хоть это и было очень тяжело.

– Ты издеваешься, – сказала она.

– Над самим собой… Мне очень тяжело сдерживаться. Поверь…

Она вздохнула, откинулась на валун. Потом повернула ко мне лицо, и я увидел в её глазах девичье лукавство.

– Рюрик.

– Мм?

– Сколько женщин у тебя было? До меня.

Я опешил. Вопрос ударил с той стороны, откуда я его совсем не ждал. Я смотрел на неё, пытаясь понять – шутит она или нет. Глаза смеялись, но в уголках губ затаилось что-то более серьёзное.

– Это важно?

– Мне просто интересно.

– Ну, конечно! – протянул я, чувствуя, что дело запахло жаренным.

– Ну расскажи… – заканючала она.

Я перевел взгляд на море… В голове проносились обрывки другой жизни: пустые квартиры; короткие связи, которые не оставляли следа; женщины, чьи лица я уже не помнил. И не было ни одной, ради которой я бы захотел остаться.

– Не помню, – угрюмо сказал я.

– Не может быть.

– Правда. Были… но я не помню. Ни лиц, ни имён.

Я вновь посмотрел на Астрид. Ее лицо изменилось, как река, которая нашла глубину: лукавство отступило, и на его месте проступила предельная внимательность.

– Почему?

– Потому что они были неважны.

– А я важна?

– Ты – всё.

Она смутилась, стрельнула глазками, а затем довольно улыбнулась.

– Значит, я у тебя первая?

– И последняя.

– Это хорошо. – Она пригласила меня сесть рядом, а затем положила руку мне на грудь. – Потому что если бы у тебя была другая, я бы её убила.

Я не удержался от смеха.

– Ты бы нашла её в той земле, откуда я пришёл?

– Нашла бы. Не только ты у нас упрямый!

Она прижалась ко мне, я почувствовал, как её живот упирается мне в бок, как бьются под ним два сердца.

– Врёшь, наверное. – с видом всезнайки выдохнула она. – Какая-то точно была… Ты слишком хорош для одиночества…

– Я сказал правду.

Астрид улыбнулась… В этой улыбке спряталось всё тепло этого долгого лета. Она наклонилась, поцеловала меня, едва коснувшись губами моих губ, словно проверяла, не растаял ли я в полуденном свете.

– Хорошо, – сказала она. Её голос стал мягче, как льняное полотно, что сохнет на солнце. – А теперь иди и собери мне цветы. Я хочу сплести венок… На счастье.

Она заметила куст шиповника на краю обрыва. Потянулась к нему, но живот мешал, и она только вздохнула.

– Вот этот красивый…

Я сорвал ветку – с тремя распустившимися цветами и одним бутоном. Протянул ей.

– Этого достаточно?

– Нужно больше.

– Ну, зачем тебе этот венок?

– Я же сказала: на счастье! Да и на тебя хочу посмотреть. – Она взяла ветку, повертела в пальцах. – Ты никогда не был победителем скальдического состязания. А я хочу, чтобы ты им был. Всем талантливым на макушку вешают венок.

– Я и так скальд.

– Рюрик…

– Ох… Но я это сделаю только потому, что ты беременна…

Я приносил охапку за охапкой, и вскоре цветы у моих ног лежали такой грудой, что я едва смог отыскать землю между ними. Астрид взялась за работу: её пальцы мелькали в траве, как спицы, которые вяжут парус на ветру, – быстро, ловко, без единой заминки, будто они делали это всю жизнь, будто они знали этот танец стеблей и лепестков ещё до того, как я впервые увидел её на причале.

В той жизни я читал саги, где венки дарили героям, возвращавшимся из походов, где их сплетали девушки для тех, кого любили, где их клали на грудь павшим, чтобы боги узнали своих. Я мог пересказать эти истории, мог объяснить, что значит каждый цветок, какая трава к какому богу обращена. Но я не знал, как пахнет венок, сплетённый руками женщины, которая всю жизнь ждала тебя. Как он ложится на голову, как тяжелеет к вечеру, как путается в волосах, если надеть его небрежно. А теперь сидел на холме, смотрел, как жена плетёт для меня венок, и думал, что, наверное, я всё-таки что-то понимал в этих древних обычаях. Мой венок создавался для этой минуты. Для её пальцев в моих кудрях. А остальное – было мифом…

Венец получился большой и пышный. Астрид подняла его, придирчиво осмотрела со всех сторон и надела мне на голову.

– Ну и вид у тебя, конунг.

Я чувствовал, как лепестки щекочут лоб, как ветер шевелит ромашки, как тяжёлые колокольчики бьют по вискам. Я поднял руку, чтобы поправить сползающий набок венок, но она снова перехватила мои пальцы.

– Не трогай.

– Он съезжает.

– Пусть съезжает. Это я его надевала, мне и поправлять.

Она приподнялась, осторожно, чтобы не потревожить живот, и поправила венок, пригладив выбившиеся ромашки. Её пальцы задержались на моих волосах дольше, чем нужно было.

Затем Астрид заметила, что на дне опустевшей корзины что-то лежало. Потянулась, вытащила свёрток, развернула ткань.

– Лира? – Она взглянула на инструмент, потом на меня. – Такая маленькая…

– Сюрприз.

– Ты сочинил новую песню?

– Я спою, если ты обещаешь не смеяться.

– Кхм… Тогда обещаю.

Я взял свою новенькую лиру. Струны были настроены ещё дома – я провозился с ними полночи, пока Астрид спала. Я не умел играть так, как настоящие скальды, но этого было достаточно. Струны слушались, и звук был чистым, печальным, как ветер в снастях перед дальней дорогой.

Она устроилась поудобнее, опираясь спиной на валун, подложив под живот свернутый плащ. Ветер шевелил её волосы, и она не убирала их, а только смотрела на меня.

Я еще раз ударил по струнам и запел:

Сто раз «прости», сто раз «люблю»

Всем сердцем: радостью и болью!

За что? Сейчас я объясню,

Ты мне, как дождь – засеянному полю…

Голос вышел тихим, почти неуверенным, но с каждым словом я чувствовал, как он крепнет, находит опору в струнах, в её дыхании, в том, как она слушает – не двигаясь, не отводя глаз.

Люблю глаза твои…

В них зимний росчерк

Снежинок льдистых, голубых,

Капель весенняя и почерк

Да Винчи, Бога и луны!

Я пел, и струны звенели под пальцами. Я чувствовал, как в этом звуке оживает то, что мы, мужчины, порой не в силах сформулировать, но отчетливо чувствуем по отношению к любимым женщинам…

Люблю твой голос…

Он мягче перышка фламинго,

Он слаще мёда из Тайги,

Он – песнь Джульетты о любимом…

Он – жизнь эдемская в ночи.

Ветер шевелил её волосы, срывал лепестки с моего венка, но она не отводила взгляда, и я пел для неё, только для неё, забыв о том, где мы, забыв о времени, забыв обо всём, кроме её глаз.

Люблю уста твои…

Что жарче солнечной короны…

На вкус, как сурья на меду —

Как бедняку – звенящие дублоны,

Как первый грех, разбуженный в раю…

Голос срывался, когда я брал высокие ноты, пальцы путались в струнах, но это не имело значения. Я пел не для того, чтобы меня слушали боги или скальды. Я пел только для неё.

Люблю твой запах…

Ты пахнешь морем и лесами,

Закатной негой и грозой,

Святыми в кельях образами

И домом теплым за пургой…

Она слушала, и слёзы счастья текли по её щекам, но она не вытирала их, и в этом было что-то такое, от чего моё сердце билось в такт струнам, в такт её дыханию, в такт тому, что рождалось между нами на этом холме.

Люблю твой смех…

Он, как мелодия рассвета —

Желанный звук в мечтах Верди…

Он, как весенняя комета —

Живым весельем плавит льды.

Люблю тебя без чести, без рассудка…

От бесконечности до «вновь»…

Моя навечно незабудка…

Моя великая любовь!

Последний аккорд замер в воздухе, и наступила тишина – такая полная, что я слышал, как бьётся её сердце, как шуршат лепестки под ветром, как далеко внизу волны лижут камни. Астрид смотрела на меня, и слёзы всё ещё текли по её щекам, но в её глазах уже не было страха перед родами и судьбой… Был только свет надежды и любви.

Она протянула руку, притянула меня к себе, и я почувствовал, как её губы что-то шепчут в мои волосы, но слов не разобрал. Да и не нужно было… Всё и так понятно…

p.s. Не заблуждайтесь… Это не любовный роман. Обычно, такие главы свидетельствуют о том, что в конце тома будет бомб а ЖЕСТОКОСТИ…

P. s. Стихи собственного сочинения – посвящены супруге. Подумал, что они и здесь будут неплохо смотреться.

Глава 12

* * *

Дом Колля гудел осиным гнездом. Рабы сновали из угла в угол, натыкались друг на друга, роняли вещи, путали дорогу. Хозяин сейчас казался грозой, что замерла над домом, – и все ждали, куда ударит молния.

– Где мой плащ? – рявкнул Колль из горницы. – Тот, с серебряной пряжкой! Я велел приготовить его ещё вчера!

Молодая рабыня, путаясь в подоле, вбежала с плащом в руках. Ткань была смята, пряжка болталась на одной нитке.

– Простите, хозяин, я…

Колль сердито оттолкнул её. Его роскошный плащ потянулся за этой дурой и упал на пол.

– Вон! – рявкнул он. – И чтоб я тебя до вечера не видел!

Девушка выскочила, едва не сбив с ног старого слугу, который нёс сундучок с украшениями.Ларец грохнулся, крышка отскочила, серебряные кольца покатились по полу, звеня, как рассыпанные гвозди по кузнице.

Раб тут же бросился собирать украшения, а Колль устало провел рукой по лицу, еле сдерживаясь от желания убить кого-нибудь.

Он чувствовал, как в груди поднималась тяжёлая и горячая волна гнева на весь мир.

Сегодня вечером он должен был ехать в Новгород. На пир в честь именин Эйвинда. На пир, который затеял сам конунг Рюрик.

И вся его старая кровь закипала от одной этой мысли…

– Ты чего беснуешься? – Сигрид стояла в дверях, скрестив руки на груди. Её седые волосы были туго стянуты голубой лентой, а полные губы слегка блестели на свету. – Людей пугаешь! Того и гляди, собаки на улице сейчас взвоют от твоей горячки!

– Не твоё дело. – огрызнулся старик.

– Моё. Я в этом доме хозяйка.

– Ты – моя жена. А я – твой муж. И я приказываю тебе замолчать!

Но ей было плевать на угрозы и приказы. За десятилетия брака она и не такое видела. Она выгнула дугой бровь и припечатала его тяжелым взглядом, который он всегда ненавидел и уважал одновременно.

– Зачем ты туда едешь? – спросила она. – Ты же ненавидишь Новгород… И Рюрика на дух не выносишь. И я полагаю, это взаимно. Сидел бы лучше дома, да хозяйством занимался…

– Да замолчи ты уже! – Колль ударил кулаком по столу. Кубок подпрыгнул, опрокинулся, мёд разлился по дереву тягучей янтарной лужей. – Что ты понимаешь? Ты – баба! Твоё дело – очаг да коров доить!

– Мне за меч взяться, старый ты дурак? Напомнить тебе, что я не какая-то южанка, а дочь этих фьордов? Как врежу разок – сразу одумаешься…

Колль исподлобья взглянул на жену: валькирия перед выпадом, не иначе… За это он ее тоже уважал…

– Прости. – угрюмо бросил он. – Я погорячился.

– Я понимаю, что ты боишься. – смягчилась Сигрид. – Я понимаю, что ты дрожишь, как заяц перед волком, но гордость не даёт тебе отступить. И я понимаю, что это твоя гордость тебя и убьёт когда-нибудь. Не конунг. Не его люди. А ты сам прекрасно с этим справишься…

Колль фыркнул и отвернулся к окну. За ставнями уже серело – нужно было выезжать. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Останься, – повторила Сигрид. – Останься, пока не поздно… Я скажу, что ты заболел. Никто и не проверит. А через неделю все забудут.

– Я. Еду. – отрезал старик.

Сигрид еще какое-то время буравила его взглядом, потом повернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Дверь щёлкнула – и сухая тишина обожгла Колля сильнее, чем если бы жена грохнула створками. К брани и упрёкам он был привычен. Но это смиренное равнодушие било прямо под дых…

Старик наклонился, подобрал с пола плащ, отряхнул его. Пальцы дрожали, в висках стучало: хотелось что-нибудь сломать, что-нибудь разбить. Но он только глубоко вздохнул и заставил себя немного успокоиться. Затем поправил пряжку на плаще, затянул потуже. Потом сел на лавку, взял кувшин и налил себе мёда в тот самый кубок, который только что опрокинул. Выпил залпом, не чувствуя ни капли сладости…

И вспомнил о дочерях.

Асвейг и Хельга ушли из его дома два месяца назад. Торбьёрн Эйольвсон, его новый зять, приехал за Асвейг на белом коне, в богатой одежде, с дружиной из двадцати человек. Он был стар, сед, с трудом слезал с седла, но вёл себя с достоинством. Асвейг плакала, когда прощалась с матерью. Колль тогда стоял в стороне и смотрел, как она обнимает Сигрид, как её плечи вздрагивают. Он хотел подойти, обнять, сказать что-нибудь тёплое, но не смог переступить через свою гордость. Стоял, сжимая в руке поводья, и молчал. Асвейг так и уехала, не дождавшись отцовского прощального слова.

Хельгаже вышла за Асмунда Сигтрюггсона через неделю. Тот приехал на крепком вороном жеребце, сам держался в седле прямо, но когда слезал, припадал на левую ногу – старая рана от топора до сих пор не давала ему покоя. Хельга всегда была гораздо спокойнее сестры. Она поцеловала мать, кивнула отцу и уехала без слёз, только в последний миг обернулась, и в её глазах Колль увидел тихую и смиренную печаль. Тогда его сердце сжалось, и он еще больше стал ненавидеть этот мир…

Теперь дочки жили в своих домах, со своими мужьями, и отцовский гнев им был не страшен. Он больше не мог на них прикрикнуть. Не мог дать им поручение. Не мог защитить. Он сам оторвал их от себя – для большей безопасности и порядка. И теперь они стали чужими.

Колль с грустной миной налил себе ещё мёда…

Мысли перекинулись на то, что его ждало в Новгороде. На Рюрика. На этого проклятого выскочку, который каким-то неведомым образом всегда выживал… Покушений на него было спланировано немало… Такого количества хватило бы на несколько южных королей! Но каждое провалилось: стрела ушла в пустоту, засада обернулась гибелью наёмников, яд выпил тот, кто его поднёс.

Локки насмехался над Коллем. Каждый такой прокол заставлял старых хёвдингов хмуриться. Удача, если она длится так долго, перестаёт быть просто удачей. Она становится знаком. А знаки, посланные богами, часто пугают тех, кто привык полагаться на их волю…

Колль с силой сжал кубок и залпом осушил его содержимое.

Но он пожил достаточно, чтобы понять одну простую истину: часто, за благоволением или гневом богов скрываются обычные люди… Он нутром чувствовал, что в его ряды затесались предатели. Он не был дураком. Среди них был кто-то, кто знал о каждом его шаге, о каждом плане. И этот кто-то рушил все его усилия на корню, делал их пустыми и бессмысленными. Колль перебирал в уме имена, взвешивал, сомневался, отбрасывал, возвращался к ним снова. Зятья сразу отпадали. Грим Волчья Пасть был надёжен, как старый топор. С ним они прошли не один поход, делили добычу, делили опасность. Он не мог предать. Не тот человек.

Значит, это был кто-то из молодых, из дружинников, из всех тех, кто постоянно был поблизости. Но вот только кто? И как его вычислить?

Колль провел ладонью по лицу и брезгливо отставил кубок в сторону.

В последнее время он стал замечать, что его планы разбиваются ещё до того, как он успевает их осуществить. Люди, которых он посылал на дело, исчезали – не возвращались из поездок, пропадали в лесах, тонули в море. Их находили мёртвыми. Рюрик просто убирал их с доски, одну фигуру за другой, тихо и изящно, словно намеренно злил его…

Теперь в этой игре оставались только он сам, его зятья, Грим и еще с десяток старых хёвдингов, которые бранили конунга у своих очагов, но боялись поднять голос. А Рюрик приглашал их всех на пир. В Новгород. В самое сердце своей власти.

Колль не был глупцом. Он понимал: Рюрик зовёт их не для того, чтобы убить. Если бы он хотел крови, он бы нашёл способ проще, тише и без свидетелей. Хотя, наверное, уже весь Буян догадывался об их противостоянии, поэтому тихо не получилось бы при всём желании. Это и останавливало новоявленного конунга. Колля бы остановило…

Нет…Рюрику нужно было другое… Он хотел, чтобы они – старые хёвдинги, недовольные, почитатели старых порядков и укладов – пришли в Новгород. Своими ногами переступили порог города, который он построил на пепле Гранборга. Своими глазами увидели его стены, его улицы, его людей. И тем самым – молча, без слов, одной только явью – признали: этот город имеет право на существование. Это власть. Это надо принять. Рюрик хотел заставить их сдаться. И Колль ехал, потому что не мог позволить себе показать, что боится. Потому что отказ был бы признанием поражения. А поражение – это хуже смерти.

Но нельзя было забывать об осторожности…

Колль давно отправил гонцов к зятьям и Гриму, к тем немногим, кто ещё оставался верен старой вольнице. Он велел собирать людей, брать оружие и двигаться к его хутору. В конце концов, они тоже были приглашены. Он не сомневался, что по пути, когда кони пойдут нога в ногу, когда дорога останется позади и впереди замаячат стены Новгорода, они придумают, что делать. План созреет в седле, как созревал у их отцов. Надо было быть готовым ко всему. Даже к кровопролитию.

Колль встал, одёрнул плащ, поправил на поясе кошель с серебром. Потом подошёл к сундуку, где хранилось оружие, и достал меч. Старый, добрый, проверенный. Он был с ним в двадцати походах, помнил запах южных трав и холод северных фьордов. Колль провёл пальцем по лезвию и довольно усмехнулся. На верхней фаланге выступила кровь – этот факт приободрил его. Он пристегнул меч к поясу. Потом взял нож, сунул за голенище сапога. И вышел во двор.

Там его уже ждали.

Зятья спешились у ворот, их кони были взмылены: видно, гнали во весь опор. За ними маячили их люди – человек двадцать, не меньше, все при оружии, в кольчугах, с топорами и мечами.

Грим Волчья Пасть стоял чуть поодаль, опираясь на длинное копьё. Его единственный глаз смотрел на Колля с тяжёлой прямотой, какая бывает у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы бояться ещё одной. За его спиной, в полумраке улицы, копошились его люди – угрюмые и суровые бородачи, сплошь покрытые синими татуировками.

Сыновья Колля – трое крепких, бородатых мужчин – уже сидели на конях. Старший держал отцовского жеребца под уздцы.

– Отец! – с тревогой обратился он. – Ты не обязан туда ехать. Может, останешься? Я могу всё сделать за тебя…

– Не позорь меня, Гуннар… – зарычал Колль, исподлобья взглянув на сына. – Истинный викинг никогда не бежит от бури. Он ныряет в её нутро и сражается с честью.

Он буквально выдернул поводья из рук сына и по-молодецки вскочил в седло. Правда, в позвоночнике хрустнуло, а колено скрипнуло острой болью… Но у него получилось. Были еще силы! Конь под ним вздрогнул, затанцевал, но Колль осадил его, ощутив, как по телу разлилось странное горделивое умиротворение. Он был главой своего рода, он считался потомком тех, кто владел этой землёй ещё до того, как отец Бьёрна Весельчака выстроил свой частокол, – он отправлялся в город, который построил выскочка-трэлл, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. И если боги будут на его стороне, он вернётся не просто живым. Он вернётся тем, кем всегда должен был быть. Конунгом.

Грим одобрительно оскалился.

– Правильные слова, – сказал он и провёл пальцем по лезвию своего топора, проверяя остроту. – Мы с собой привели всех наших людей. Если что…

– Этого всё равно недостаточно, – угрюмо заметил Торбьёрн.

В седле он смотрелся крайне неуклюже… Оно ходило под ним ходуном – зять никак не мог найти с ним общий язык, и казалось, ещё миг – и конь скинет его на землю. Две косы седой бороды тяжело лежали на груди, в них тускло поблёскивали железные кольца. Сама старость согнула его, выбелила, выскребла из костей силу, но глаза из-под набрякших век смотрели цепко, с той злобой, какая бывает только у матёрых вожаков, которые уже не могут бежать, но вполне готовы при случае вцепиться в глотку.

– Практически весь Новгород за Рюрика, – продолжил он. – А его дружина имеет новое оружие. Более качественное и смертоносное, чем у нас. Ты видел эти арбалеты? Они пробивают щит насквозь. Я сам видел. И огонь этот… «Молотовка»… Такой огреют – вмиг поджаришься, как кабанчик на вертеле… Если Рюрик захочет нас убить, он сделает это, не вставая со своего места.

Асмунд Сигтрюггсон, сидевший рядом, покачал головой. Его лицо, изрытое оспинами и шрамами, казалось отрешённым – будто он сейчас молился богам.

– Не думаю, что дело дойдёт до драки. -пробасил он медленно. – Если бы Рюрик хотел нас убить, он сделал бы это раньше. И не на пиру, при всех. Он бы вызвал кого-нибудь из нас на хольмганг – и тогда никто бы не посмел сказать, что он не прав. А он не вызвал. Значит, ему нужно нечто другое.

– Что же? – спросил Торбьёрн.

– Не знаю. – Асмунд пожал плечами. – Может, он хочет что-то предложить нам. Может, хочет заключить мир. Я думаю, будет торг…

Колль смачно сплюнул на землю.

– Вот и поглядим, – сказал он. – За мной. Обсудим всё по дороге.

Он пришпорил коня, и жеребец, всхрапнув, рванул вперёд. За ним, звеня оружием и сбруей, потянулись остальные…

* * *

Солнце уже клонилось к закату, когда Берр выбрался на крыльцо.

Дом был новым – добротным, с высокими потолками и широкими окнами, выходящими на восток. Берр сам выбирал место, сам следил за стройкой, сам ругался с плотниками, когда они клали брёвна не туда, куда нужно. Теперь он сидел на крыльце, опираясь спиной на резной столб, вытянув ноги, и потягивал прохладное пиво из глиняной кружки.

Люди вокруг суетились.

Пир в честь именин ярла Эйвинда должен был начаться в ближайшие дни, и весь Новгород готовился к этому событию. Женщины несли корзины с едой – лепёшки, сыры, вяленое мясо. Мужчины тащили бочки с пивом и мёдом. Дети бегали между взрослыми, путались под ногами, визжали, сражались палками. Кто-то готовил хворост и древесину под костры на главной площади, кто-то приторговывал грибами и мёдом, а кто-то развешивал факелы, чтобы ночью было светло.

Берр смотрел на эту суету и думал о своём.

Скоро, совсем скоро, и он станет ярлом.

Эйвинд получил Буянборг. Лейф – Альфборг. Торгрим – Горные Копи. А он, Берр, получит нечто большее. Теперь, сидя на крыльце своего новенького дома, он часто позволял себе мечтать о том, что сделает его имя таким же весомым, как и имя того, кто когда-то правил на западе. Или даже весомее…

Нужно было просто подождать.

Берр улыбнулся своим мыслям и с удовольствием потянулся. Позвонки хрустнули, отозвались тупой, но приятной болью в пояснице. Он поставил кружку на перила, потёр ладонями колени и еще раз окинул взглядом новгородскую улицу…

За безопасность города можно было не переживать.

Его люди были рассредоточены по всем углам. Кто-то стоял на воротах, кто-то сидел в тавернах, кто-то бродил по улицам, сливаясь с толпой. Некоторые были одеты как обычные горожане. Они таскали брёвна, чинили заборы, спорили у колодцев, торговались на рынке. Никто не мог бы отличить их от настоящих плотников, рыбаков или кузнецов. Но каждый из них был готов в любой миг выхватить нож и нанести удар.

Он снова взял кружку, сделал большой глоток. Пиво было холодным, чуть горьковатым, но с приятной кислинкой, что царапала язык. Он смачно рыгнул, вытер губы рукавом.

В этот момент калитка скрипнула и во дворе появился Доб – его доверенное лицо в щекотливых вопросах. Низкорослый, коренастый, – у него было лицо, которое терялось в толпе быстрее, чем капля дождя в море. Ни шрама, ни родинки, ни особого взгляда – ничего, что выделяло бы его из сотен других. Такие люди были самыми ценными. Их не запоминали. Их не могли описать.

Доб прошёл через двор, оглядываясь по сторонам, но делая вид, что просто идёт к купцу по делу. Поднялся на крыльцо, наклонился к уху Берра.

– Колль и остальные хёвдинги вышли из Буянборга и идут в сторону Новгорода.

Берр довольно ощерил рот.

– Сколько их?

– Много. Около восьми десятков. Все вооружены.

– Восемь десятков? – Берр присвистнул. – Это не просто гости на пир.

– Они едут открыто. Не прячутся. По новенькому тракту, как и все.

Берр немного помолчал, обдумывая услышанное. Восемь десятков вооружённых людей – это не шутка. Это сила, с которой придётся считаться. Но Рюрик не был бы Рюриком, если бы не предусмотрел такой поворот.

– Продолжайте слежку, – сказал он. – Но на расстоянии. Не приближайтесь. Пусть думают, что их никто не видит. А я пойду к Рюрику докладывать.

Доб кивнул, развернулся и вышел со двора так же бесшумно, как и вошёл.

Берр допил пиво, поставил кружку на перила. Потом встал, потянулся ещё раз, громко зевнул. Ноги затекли, в пояснице стрельнуло, но он не обратил внимания.

Подошёл к деревянной бадье, что стояла у крыльца, зачерпнул пригоршню воды, плеснул себе в лицо. Вода была тёплой, пахла деревом и тиной. Он умылся, высморкался, вытер лицо подолом рубахи.

Под навесом, у конюшни, его мордовороты рубились в кости. Их было пятеро – все как на подбор, здоровенные, плечистые, с лицами, которые не умели выражать ничего, кроме подозрения и готовности к драке. Они заметили, что он встал, и один из них поднял голову:

– Выходим, Берр?

– Выходим.

Купец махнул рукой, и они, побросав кости, поднялись, отряхивая штаны. Кто-то сунул нож за пояс, кто-то поправил топор на поясе, а кто-то просто разминал затекшую шею.

Берр вышел со двора, и они потянулись за ним вольной толпой – кто впереди, кто сзади, кто сбоку. Но Берр знал: если что, они сомкнутся вокруг него быстрее, чем он успеет крикнуть.

Он шёл по улице, люди почтительно расступались перед ним. Берр успел стать здесь своим. По приказу конунга он вкладывался сюда: частично строил этот город. Он давал людям работу. Он кормил их в голодную зиму. И они этого не забывали.

Дом Рюрика стоял в центре Новгорода, на высоком холме, откуда открывался вид на весь город и на фьорд. Берр поднялся по широкой лестнице, миновал ворота, где стояли хускарлы конунга – молодые, подтянутые, в новеньких кольчугах, с арбалетами за спиной. Они кивнули ему, пропуская.

Рюрик стоял на крыльце, опираясь на перила, и ни в его позе, ни в одежде не было ничего, что выдавало бы в нём правителя. Простая рубаха, светлые волосы, зачёсанные назад, открытое красивое лицо – в нём не было ни величия, ни силы, ни той особенной породы, что отличает тех, кто рождён править. Он был просто человеком. Но когда он поднял глаза, Берр понял: вот оно. Всё остальное – золотая насечка на клинке. Красиво, но не клинок держит удар. Глаза у Рюрика были странные. Не холодные и не горячие. Не добрые и не злые. Они смотрели с такой спокойной ленивой внимательностью, будто всё, что происходило вокруг, было для него уже давно рассказанной сагой. И он просто ждал, когда события дойдут до того момента, который он уже знает наизусть.

Берр поднялся на крыльцо, остановился в шаге от конунга.

– Колль и его люди вышли из Буянборга, – сказал он тихо. – Восемь десятков, все вооружены. Идут к нам.

Рюрик нисколечко не удивился.

– Хорошо.

– Хорошо? – Берр не удержался от вопроса. – Восемь десятков вооружённых людей – это…

– Это гости на пир, – перебил Рюрик. – Мы их ждали. И мы к ним готовы… Не сомневайся…

Глава 13

* * *

Лес по обеим сторонам тракта кипел зеленью…

Солнце касалось ветвей, и сочная, жирная листва начинала рябить изумрудной россыпью. Природа, словно влюблённая дева перед встречей, надевала свои самые пышные одежды – чтобы сиять и пьянить…

И, положа руку на сердце, у нее получалось…

Берёзы щедро сеяли лёгкую пыльцу. Та ложилась на дорогу золотистым туманом. Клёны бранились при каждом порыве тёплого ветра, а дубы раскидывали свои могучие кроны, даруя спасительную тень путникам и зверью. Под их сенью от полуденного зноя прятались стайки лесных птиц. И только на самых солнечных опушках алели первые ягоды – дикая малина и земляника, – они вклинивались в это буйство зелени яркими и аппетитными пятнами, искушая проходящих мимо путников…

Солнце неистово целовало землю… От их страсти по округе разливался медовый и густой жар. Воздух струился цветочным маревом и вибрировал от опасной насыщенности ароматов… Лучи пробивались сквозь кроны, ложились на дорогу золотыми монетами света, в которых плясали мошки и бабочки: они кружились в медленном и ленивом танце, опьяненные самой жизнью… Пахло нагретой хвоей, полевыми травами и щемящей негой, которая, обычно, приходит, когда время замирает на пике своего блаженства…

Лейф покачивался в седле… Вороной жеребец под ним обладал дурной славой, но сейчас был кроток и спокоен… Могучий ярл сам его выбрал месяц назад, когда никто не решался подойти к строптивому животному. Три дня он кормил коня с руки, водил по двору, чистил, не доверяя слугам, и на третье утро жеребец ткнулся мордой ему в плечо – признал хозяина. С тех пор они понимали друг друга без слов…

Щеголял Лейф в простой льняной рубахе, поверх которой серебрилась лёгкая кольчуга, надетая скорее для порядка, нежели из-за реальной угрозы. Кожаные штаны и высокие сапоги дополняли наряд, а на поясе тяжело висел меч в добротных ножнах.

Справа, на белой кобыле, ехала Зельда – его отдушина и красавица, с которой он провел немало ярких ночей. Познакомились они недавно, но Лейф уже понимал, что по уши влюбился…

Ее темные волосы были стянуты серебряным обручем, украшенным сложной чеканкой– искусный мастер вырезал на нём волков, гнавшихся за оленем. Звери казались живыми: ещё миг – и они сорвутся с металла, побегут и вонзят клыки в добычу.

Лейф спросил об обруче, когда они только выехали из Альфборга. Зельда ответила, что это был подарок матери. Мать получила его от своего отца, а тот – от своего. Обруч был старше, чем весь род Лейфа, вместе взятый.

Сейчас серые глаза красавицы внимательно ощупывали каждую деталь дороги, будто она запоминала путь на случай, если придется возвращаться одной. Лейф заметил это еще в Альфборге – ее привычку всегда знать, где можно спрятаться и где можно нанести удар. Он спросил тогда, откуда это. А она ответила, что женщина должна уметь найти дорогу домой, даже если все мужчины погибли. А мужчины погибают часто… Лейф тогда усмехнулся… Он как никто другой знал эту кровавую истину.

За ними тянулась шеренга могучих воинов – два десятка проверенных рубак… Все как на подбор, крепкие, бородатые, конные и оружные… Это были ветераны, которые прошли с Лейфом через все битвы. Они знали цену тишине, как и то, что враг всегда приходит неожиданно.

Трое воинов Зельды замыкали колонну.

Они держались чуть поодаль. А люди Лейфа то и дело косились на них с недоверием: чужаки есть чужаки, даже если они едут под одним стягом, даже если их хозяйка собирается стать женой их ярла…

Один из них, молодой рыжебородый парень, постоянно крутил головой, будто ждал нападения из-за каждого куста. Уж больно много суеты в нём было…Остальные держались молодцом. Но оно и понятно – зарубок на рукоятках их мечей было предостаточно…