Текст книги "Варяг IV (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Я сглотнул горькую, кислую слюну и забрал у старшего добротный топор – наверняка, краденый или трофейный, снятый с убитого в честном бою. Затем обыскал землю в поисках своего сакса и нашёл его в трёх шагах, под слоем снега.

Немного подумав, я решил забрать и топор младшего. Я очень надеялся, что кузнец опознает работу, может, кто-то из моих людей видел такое оружие раньше.

Постоял над телами с минуту, наблюдая, как мертвенные лучи касаются их кожи. Луна не выбирала, кого освещать – она проливала свой холодный свет на всех одинаково, без жалости и без презрения.

Мысли не давали покоя и вихрились в гудящей голове. Кто мог желать моей смерти настолько сильно, чтобы нанять убийц? Кто имел людей, способных сидеть в засаде в такой мороз? Сигурд мёртв. Ульф мёртв. Харальд и Торгнир тоже мертвы. Остались только те, кто недоволен Новгородом, кто считает меня выскочкой, кто точит зубы на мою власть. Старые хёвдинги. Те, кто потерял влияние. Те, кто привык брать добычу мечом, а не строить дома топором. Имён я не знал. Но знал, что они есть. И теперь они перешли Рубикон…

– Кто бы вас ни послал, я до них доберусь, – сказал я тихо, обращаясь к мертвецам.

Слова унесло прочь, растворило в морозном воздухе, не оставив и следа.

Я развернулся и, прихрамывая, зашагал к городу.

Дорога давалась тяжело. Нога болела, с каждым шагом штанина набухала кровью и противно липла к телу. Рёбра ныли, как ростовщик, который никак не сдохнет. Левая рука висела плетью, из глубокой раны на плече всё ещё сочилась кровь, пропитывая рукав, капая на снег за спиной. Ладони саднили от содранной кожи, изрезанной о чужое оружие и острый снег. Губы запеклись кровью – своей и чужой, смешавшейся в одно целое.

Я шёл и думал.

Главное сейчас – Астрид. Она под защитой хускарлов, но если заговорщики решатся напасть, если у них хватит людей и наглости…

Я невольно прибавил шагу, заставляя себя двигаться быстрее, несмотря на боль…

Ворота Буянборга выросли из темноты внезапно: будто чёрная стена частокола выпрыгнула из-под земли. Над дозорной вышкой весело переливались огоньки факелов, раскрашивая ночь желто-оранжевой краской.

Кто-то окликнул меня сверху:

– Кто идёт? Назови себя!

Я промолчал, но подошёл ближе, в свет факела, позволяя пламени выхватить из темноты моё лицо, залитое кровью.

Дозорный смотрел секунду, другую, третью, а потом морда его вытянулась, глаза расширились.

– Конунг! – воскликнул он громко. – Эйгиль! Открывай! Живо, тролли тебя раздери! Это конунг!

Скрипнул засов, тяжёлые створки поползли внутрь, открывая проход, скрипя и жалуясь на ночную побудку.

Я шагнул в город.

Ко мне уже бежали – факелы прыгали в руках дозорных, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены домов. Среди подоспевшей троицы особенно выделялся их старший – высокий, жилистый, с рыжей бородой, закрывающей пол-лица, с глазами, которые видели столько битв, что давно потеряли счёт. Я давно знал этого типа. Это был Хравн, десятник ночной стражи. Надёжный воин, из бывших дружинников Бьёрна.

– Конунг! – Он подлетел, вглядываясь в моё лицо с тревогой и ужасом. – Откуда кровь? Кто напал на вас?

– Это не только моя, – ответил я хрипло, чувствуя, как пересохло в горле. – Хравн, слушай внимательно.

Рыжий замер, сосредоточившись.

– На тропе к дому вёльвы лежат два трупа. На меня напали. Пошли своих парней – пусть принесут тела сюда. Живо.

Хравн кивнул, развернулся к одному из своих – молодому, высокому парню с факелом.

– Бриг! Бери Стоуна, и дуйте к вёльве. Найдёте тела – тащите сюда, в город. Не медлите!

Парни тут же скрылись в темноте, спеша выполнить поручение.

– Теперь ты, – я перевёл дух. – Найди мне Эйвинда. Но только тихо! Чтобы никто не видел, не слышал и не запомнил. Приведи его сюда вместе с моими хускарлами – Гором, Алриком, Стейнаром, всеми, кто есть. Пусть идут без факелов – тенью. Я хочу всё выяснить до рассвета, пока следы свежие. И смотрите – не разбудите мне Астрид! Ей нельзя сейчас нервничать.

Хравн колебался миг, глядя на мою левую руку, на ногу, на лицо.

– Конунг, я не могу оставить вас одного. Если те, кто напал в лесу, были не одни…

– Это приказ, Хравн. – процедил я. – Иди. Я посижу здесь – подожду. Ничего со мной не случится.

– Давайте я хотя бы целителя приведу…

Я скептически посмотрел на него… Он стушевался, вспомнив, кто перед ним стоит и поспешил исчезнуть в темноте городских улиц.

Ворота закрылись за моей спиной. Дозорные на вышке смотрели в ночь, но я велел им не отвлекаться. Несколько стражников у ворот стояли в отдалении, делая вид, что охраняют, всматриваются в темноту, а на самом деле косились на меня с плохо скрываемым ужасом и любопытством. Конунг, весь в крови, хромает, садится на бревно у дозорной башни и смотрит в небо. Картина для саги, не иначе. Будут потом рассказывать внукам, как видели Дваждырождённого в ночь, когда за ним приходила смерть.

Я прислонился спиной к бревенчатой стене. Дерево пахло смолой, сыростью и временем – тем особенным запахом, который бывает только у старых крепостей, впитавших в себя пот и кровь многих поколений. Надо мной чернело небо, усыпанное звёздами – холодный, бесконечный, бездонный океан, в котором тонули все мои мысли и страхи.

Полярная звезда горела ярче всех. Путеводная… Та, что никогда не сходит с неба, указывая дорогу домой.

Холод пробирался под одежду, находил щели, забирался под рубаху ледяными пальцами. Кровь на лице засохла коркой, стягивала кожу, мешала дышать. Я осторожно нагнулся, боясь потревожить сломанные рёбра, зачерпнул пригоршню чистого снега и принялся тереть лицо, оттирая чужую жизнь со своей щетины, смывая чужую кровь, втирая в кожу холод и чистоту.

Снег таял, стекал за воротник ледяными ручьями, но это было даже приятно – отрезвляло, возвращало в реальность, выдёргивало из того странного, полуобморочного состояния, в котором я находился после боя.

В этот же миг над моим ухом что-то смертельно свистнуло.

– Тхук!

Стрела вошла в бревно частокола в двух пальцах от моей головы. Деревянное древко ещё дрожало, издавая низкий, печальный, заунывный гул, будто оплакивало свою неудачу.

Я рухнул плашмя, вжимаясь в снег. Сердце пропустило удар – один, второй, третий – и забилось с утроенной силой, готовое выпрыгнуть из груди.

Стражи заорали. Кто-то побежал, кто-то зазвенел оружием, выхватывая мечи и топоры.

Я поднял голову.

На дальнем конце улицы, там, где она сворачивала к причалам, где дома стояли плотнее, а переулки вились, как змеи, стоял тёмный силуэт. Я видел его только миг – одно короткое, бесконечно малое мгновение – он уже разворачивался, бросая лук, ныряя в переулок между домами, растворяясь в ночи, как будто его и не было.

– Стоять! – заорал кто-то из стражей, бросаясь следом. – Держи его!

Но силуэт уже исчез, растаял, растворился в темноте, в лабиринте улиц и переулков, которые он знал, видно, как свои пять пальцев. Слишком быстро, слишком тихо, слишком профессионально. Как призрак. Как тень, которую породила эта проклятая ночь, чтобы закончить то, что не удалось двум «лесорубам».

Я сидел в снегу, тяжело дышал и смотрел на стрелу, торчащую из частокола.

Если бы я не наклонился за снегом…

Если бы умывался на секунду позже, дольше, медленнее…

Если бы…

Дозорные вернулись и не дали мне додумать скверную мысль. Запыхались бедолаги, обозлились.

– Ушёл, конунг. – с досадой бросил один из них. – Переулки там тёмные – даже норны заплутают… Мы обыщем каждый дом, но…

– Не найдёте, – закончил я за него. – Он уже далеко.

Я поднялся, опираясь на подбежавшего стражника, который тут же подставил плечо. Нога прострелила болью, но я даже не обратил внимания.

Я выдернул стрелу из бревна – наконечник вошёл глубоко, в самую сердцевину дерева. Древко было из ясеня, хорошее, выдержанное, не один год сушившееся в тёплом месте. Оперение – три пера, вороньих, чёрных, ровно подрезаны, подогнаны друг к другу с удивительной тщательностью. Наконечник – узкий, длинный, с тупым четырёхгранным сечением, кованый, дорогой, не для охоты на белок и зайцев. Для людей.

Я посмотрел на звёзды. На тёмные переулки, где растворился убийца. На частокол, из которого недавно торчала моя смерть.

– А говорят: два раза снаряд в одну и ту же воронку не падает, – прошептал я одними губами.

– Что-что? – переспросил молодой викинг.

– Да так… – оскалился я. – Ничего… Просто крепко за меня взялись, сволочи… Будем мстить… Ведь месть для викинга – это святое! Верно, парни⁈

– Верно, конунг!!! – хором ответили воины.

Глава 7

Пар от бани поднимался к звёздам густым белым столбом, смешиваясь с начинающейся метелью. Снежинки падали в этот пар и таяли, не долетая до земли. Воздух пах дымом и нагретой сосной.

Я шёл к бане, оставляя за спиной тёмные фигуры хускарлов. Эйвинд шагал справа, Гор и Алрик замыкали шествие. Снег поскрипывал под ногами с тем особенным, морозным звуком, какой бывает только в настоящую зиму, когда холод сковывает каждую снежинку в отдельности.

Баня стояла неподалеку от ярловского дома. Я сам выбирал для неё место, сам чертил углём на досках, как должны идти пазы, где ляжет каменка, куда уйдёт дым. Торгрим ворчал, что конунгу не пристало марать руки углем, но чертежи забрал и сделал всё точь-в-точь, как я просил. Даже лучше.

Внутри гудело тепло. Я толкнул дверь и шагнул в предбанник. Сквозь щель во внутреннюю дверь пробивался багровый свет каменки.

– Ждите здесь, – бросил я через плечо. – И смотрите в оба.

Эйвинд кивнул, прижимаясь спиной к косяку. Его лицо в полумраке казалось мертвенно-бледным. Скулы заострились, глаза ввалились, но в них горел огонь берсерка, не отыскавший себе выхода.

– Если кто сунется, – сказал он тихо, – живым не уйдёт.

Я закрыл дверь, отсекая холод и голоса.

В предбаннике было жарко. Я скинул плащ – волчья шкура, спасшая мне жизнь, тяжело шлёпнулась на лавку, оставив на досках тёмное влажное пятно. Кровь на мехе уже застыла коркой, сваляла шерсть в некрасивые сосульки.

Потом стянул куртку.

Рукав присох к ране на плече. Пришлось рвать – ткань отошла с противным липким звуком, и боль полоснула по сознанию яркой вспышкой, заставив стиснуть зубы. Я посмотрел на плечо: глубокая резаная рана тянулась от ключицы до середины бицепса. Мясо слегка разошлось, кровь медленно сочилась, но не останавливалась.

Я разделся до пояса и осмотрел всё остальное.

Рёбра украшала роспись синяков – багровых, фиолетовых, с жёлтыми разводами по краям. Два из них на ощупь отдавали тупой болью при дыхании. Нога ниже колена была порезана не хуже плеча, будто кто-то пытался вспороть мне голень тупым ножом. Глубоко, но, кажется, жилы целы.

Я повернулся к стене, где на полке стояли мои припасы. Глиняный кувшин с самогоном – «огненной водой», как называли его викинги. Мешочек с сушёным мхом. Чистые льняные полосы для перевязки. Кривая игла из рыбьей кости и сухожилия для шитья.

Всё как я и заготавливал на непредвиденный случай… Вот он и настал.

Я откупорил кувшин – резкий запах ударил в нос… Эйвинд клялся, что такой напиток может свалить с ног самого Одина, но я делал его совсем для других целей.

– Ну, с богом, – прошептал я и плеснул себе на плечо.

Боль взорвалась под кожей, вышибла воздух из лёгких. Я закусил губу до крови, вцепился пальцами в край полки, чувствуя, как дерево врезается в ладонь. Перед глазами поплыли багровые круги. Хотелось орать на всю округу, но я только мычал сквозь зубы, давясь криком.

Пот заливал глаза, капал с подбородка на грудь, смешивался с кровью, стекающей по животу.

Минута. Две. Три.

Боль отступила, оставив после себя гулкую пустоту и дрожь в коленях.

Я перевёл дух, а затем плеснул на ногу.

Это было легче. Но всё равно дыхание перехватило, и на глазах выступили слёзы, которые я не стал вытирать.

Никого вокруг не было, так что я мог позволить себе минуту слабости.

Я взял иглу, вдел в неё сухожилие. Пальцы дрожали: штопать самого себя – это не то же самое, что других…

– Давай, Рюрик, – прорычал я себе. – Ты это умеешь. Ты это делал много раз.

Первый стежок – самый трудный. Игла входит в живую плоть, протыкает кожу, выходит наружу. Я тянул нить, чувствуя, как сухожилие скользит в пальцах, как стягиваются края раны, как внутри что-то ёкает и ноет.

Второй стежок.

Третий.

Я работал быстро, стараясь не думать, что шью собственную шкуру, как портной – прохудившийся кафтан. Десять стежков на плече. Четыре – на ноге. Кровь заливала всё, пальцы скользили, пришлось то и дело вытирать их о штаны.

Когда я закончил, в глазах потемнело от боли и усталости. Я прислонился спиной к тёплой стене, закрыл глаза и позволил себе очередную минуту слабости. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. В голове гудело, как в пустой раковине.

Но жить можно.

Я завернул раны в чистый лён, закрепил повязки. Потом нашарил кувшин и сделал большой глоток. Самогон обжёг горло, провалился в желудок горячим комком, разлился по телу обманчивым теплом.

В бане было хорошо: тишина, жар, запах берёзового веника и дыма. Никто не требует ответов. Никто не хочет моей смерти.

Я просидел так с минуту, собираясь с силами. Потом встал, налил в таз горячей воды из чана, что грелся на каменке, и принялся смывать с себя кровь.

Вода становилась бурой, потом красной, потом почти чёрной. Я тёрся жёсткой мочалкой из лыка, сдирая с себя чужую жизнь, пока кожа не порозовела, пока от убитых не остались только воспоминания и тупая боль в мышцах.

Я оделся в чистое. Льняная рубаха, шерстяные штаны, толстая шерстяная куртка, подбитая мехом сели, как влитые. Поверх накинул новый плащ. Старый остался лежать на лавке кровавым комом.

Я вышел из бани в метель.

Воздух ударил в лицо чистой и царапающей свежестью. Снег падал на разгорячённое лицо, таял на щеках, стекал за воротник ледяными каплями.

Это было приятно.

Эйвинд стоял там же, где я его оставил, – прислонившись плечом к косяку. При моём появлении он дёрнулся, вглядываясь в мое лицо.

– Выглядишь не очень…

– Зато живой.

Я похлопал себя по груди, показывая, что цел. Эйвинд кивнул, но в его глазах всё ещё горел тот холодный огонь, который не обещал моим врагам ничего хорошего.

– Сам себя заштопал?

– Сам.

Он хотел сказать что-то ещё, но только покачал головой. Он ненавидел себя за то, что пропустил всё веселье…

– Теперь домой? – спросил он.

– Пойдём. Только людей оставь здесь.

– Зачем?

– Затем, что Астрид спит. Я не хочу, чтобы её будила толпа вооружённых мужиков. Гор и Алрик пусть останутся у дверей. Остальные пусть рассредоточатся по периметру. И чтоб тихо! Как мышки.

Эйвинд кивнул, развернулся к хускарлам и принялся раздавать указания. А через несколько минут мы уже вошли в дом.

Я старался ступать бесшумно, хотя моя раненая нога то и дело подворачивалась. Я чувствовал себя неуклюжей и поломанной марионеткой. В большой горнице, где спала прислуга, кто-то всхрапнул во сне и затих.

Я повернул в свою «отдельную» комнату – она служила мне кабинетом и местом для совета. Затем опустился на скамью и вытянул больную ногу. Эйвинд сел напротив, положив локти на стол. Огонь лучины плясал в его глазах, делая их похожими на два раскалённых угля.

Он молчал, давая мне время собраться с мыслями.

За окнами выла метель. Где-то в той белой круговерти, в ледяной мгле, заметало следы и кровь на снегу. Заметало улики, которые могли привести нас к заказчику. Заметало надежду на скорую месть.

– Докладывай, – сказал я наконец.

Голос прозвучал хрипло, будто я не говорил несколько дней. Пришлось откашляться.

Эйвинд подался вперёд.

– Всё плохо, брат, – сказал он и сплюнул на пол, забыв о приличиях. – Люди Хравна нашли только догорающие тела. Кто-то добрался до них раньше. Обложил хворостом, облил смолой и поджёг. К тому времени, как наши пришли, там уже головешки догорали. Опознать ничего нельзя. Даже зубы оплавились.

– Один человек? – спросил я.

– Что?

– Ты сказал – «кто-то». Один человек это сделал или несколько?

Эйвинд задумался, наморщив лоб.

– По следам – один. На лыжах. Подошёл со стороны леса, обложил, поджёг и ушёл в сторону болот. Хравн послал за ним нескольких парней. Но погода…

Он кивнул на ставни, за которыми бесновалась метель.

– Играет против нас.

Я откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза. В голове стучало – то ли от боли, то ли от усталости, то ли от выпитого самогона. Мысли ворочались медленно, как валуны на дне стремительной реки.

– Паршивая новость, брат, – сказал я, не открывая глаз. – Я бы хотел добраться до этих мерзавцев. Посмотреть им в глаза. Узнать, чьи руки тянутся к моему горлу.

– Мы найдём их, – жёстко сказал Эйвинд.

– Найдём. – согласился я. – Обязательно найдём. Но не сегодня. Сегодня нам нужно думать, что делать дальше.

– О чём думать⁈ – мой друг подался вперёд, и в его голосе зазвенела неприкрытая ненависть к обидчикам. – Тут и думать нечего! Это гранборгцы! Они с самого начала точили зуб на тебя! Ещё когда ты Новгород затеял строить на их пепелище. Это они, Рюрик. Я чую.

– Чутьё – это хорошо. – Я потёр переносицу, пытаясь разогнать боль в голове. – Но для суда нужны доказательства. Для виры нужен виноватый. Для топора – голова на плахе. А у нас – только обгоревшие кости и следы, которые заметает метель.

– Да какие доказательства⁈ – Эйвинд стукнул кулаком по столу. Лучина подпрыгнула и едва не погасла. – Ты думаешь, они признаются? Ты думаешь, они придут и скажут: «Да, это мы, казните нас»? С ними надо по-другому, Рюрик. По-нашему. Устроим карательный рейд! Десяток отчаянных голов – и к утру у нас будут и доказательства, и признания, и головы на кольях!

Я смотрел на него и видел перед собой разъярённого зверя, готового рвать и метать. И в другой ситуации, будь я обычным конунгом этого времени, я бы, возможно, согласился. Послал бы людей, выжег бы пару хуторов, поставил бы на уши пол-острова, и, может быть, даже нашёл бы виноватых.

Но я не был обычным конунгом.

– Я думал, ты умнее, брат… – сказал я с укором, и в моём голосе прозвучала многотонная усталость.

Эйвинд опешил от моих слов, хмуро взглянул на меня, и ярость в его глазах начала понемногу угасать, уступая место недоумению.

– А что не так-то? – спросил он уже тише. – Надо показать силу, Рюрик! Чтобы боялись. Чтобы знали: тронешь конунга – ответишь родом, хутором, жизнью.

– Я сам в бешенстве, Эйвинд! Но я – конунг! И не могу слепо следовать своим желаниям! Сила без любви – дыба для народа, – сказал я. – Не слыхал такую поговорку?

– Поговорку? – Он нахмурился. – Что это?

– Народная мудрость, – вздохнул я и потёр виски. – Та, что живёт в веках, даже когда ее мудрецы давно сгинули…

Эйвинд помолчал, переваривая.

– Ты пойми, – продолжил я, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы достучаться до его горячего сердца. – За мной сейчас – половина Буяна. Те, кто поверил, кто пошёл строить, кто ждёт от меня новой жизни. Твоим методом мы ополчим против себя вторую половину. И что я получу? Остров, разорванный пополам войной, в которой не будет победителей. Потому что убитые с обеих сторон – это мои люди. Мои. А я не хочу править курганами.

– А что ты хочешь? – обиженно спросил Эйвинд.

– Я хочу, чтобы они сами привели мне заговорщиков. Чтобы народ сам вынес им приговор, потому что устанет бояться и захочет справедливости. – Я наклонился вперёд, вглядываясь в его лицо. – Это не быстро, Эйвинд. Это трудно. Но это единственный способ сохранить остров целым.

– И как же этого добиться, брат? – без надежды в голосе спросил меня мой друг. – Как ты заставишь их прийти с повинной?

Я в очередной раз откинулся назад и вновь закрыл глаза.

Мысль выползла из тех глубин памяти, где хранились обрывки лекций по истории, прочитанных в другой жизни. Империи, королевства, республики – все они сталкивались с одним и тем же. Заговор элит. Тайное недовольство. Желание старых родов вернуть утраченную власть.

И у всех был один ответ.

– Мне нужна особая служба, – сказал я, открывая глаза.

– Служба? – Эйвинд непонимающе моргнул.

– Люди, которые будут смотреть и слушать. Которые будут знать, кто с кем пьёт, кто на кого точит нож, кто шепчется по углам. Мои глаза и уши на всём острове.

– Лазутчики, – кивнул он. – Это можно. У меня есть пара умельцев, которые…

– Не лазутчики, – перебил я. – Не те, кто прячется в тени. Я хочу, чтобы они были на виду. Чтобы каждый знал: есть люди конунга, которые следят за порядком. К которым можно прийти с бедой, с обидой, с подозрением. И чтобы эти люди имели право спросить, обыскать и наказать.

Эйвинд смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Ты хочешь создать новых хирдманов? – спросил он осторожно. – Вроде стражи, но с особым правом?

– Вроде того.

Он почесал затылок, потянул себя за бороду, хмыкнул.

– Слыхал я про такое. На Юге, говорят, у королей есть особые люди. Гридни. Или как их там… Но это для сбора дани больше.

– Для всего, – сказал я. – И для сбора дани, и для суда, и для сыска.

– Сыска?

– Поиска истины.

Эйвинд помотал головой, будто отгонял наваждение.

– Слушай, брат. Я воин. Я понимаю, когда надо рубиться, когда договариваться, когда уходить. Но это… – Он развёл руками. – Это какая-то вязь тонкая. Паутинка.

– Паутинка, – согласился я. – Но паук в ней – я. И мне нужен тот, кто сплетёт эту паутину. Кто будет сидеть в центре и чувствовать каждую дрожащую ниточку.

– И кто же? – спросил Эйвинд, прищурившись.

Я помолчал. С минуту барабанил пальцами по столу. Потом сказал:

– Берр.

Эйвинд дёрнулся так, будто я плеснул ему в лицо ледяной водой.

– Этот скользкий тип⁈ – выпалил он. – Да он тебя прикончить пытался! Ещё на тинге, когда ты только пришёл к власти! Ты забыл?

– Я ничего не забыл, – ответил я спокойно. – Но он умён, Эйвинд. Очень умён. И у него связи во всех кругах. Он был успешным купцом, у него есть друзья из Гранборга, он знает всю старую родовую знать, все обиды, все тайные дорожки. Если кто и сможет распутать этот клубок – то только он.

– И ты ему доверишься? – сморщился Эйвинд.

– Не доверюсь. – Я покачал головой. – Буду использовать. Это разные вещи. Ему будет выгодно служить мне. А мне будет выгодно, чтобы он служил. И я буду за ним приглядывать.

– Как бы не наоборот вышло… – буркнул Эйвинд.

– Нам нужен Берр. – настоял я. – Для такого дела нужен человек, который сам из этой среды. Который знает, как мыслят старая знать. Который умеет плести интриги не хуже, чем я.

– Но если он все-таки начнет плести их против тебя?

– Тогда мы его убьём. – буднично сказал я, подивившись своей решительности. – Но сначала пусть поработает.

Эйвинд хмыкнул, но в его глазах я увидел неохотное уважение.

– Когда ты хочешь с ним поговорить?

– Сегодня. Пока ночь не кончилась, а следы горячие. Пошли за ним людей. Только надёжных.

Он кивнул, поднялся и шагнул к двери. У порога обернулся.

– Если он хоть пальцем шевельнёт…

– Ты ему эти пальцы и отрежешь, – закончил я за него. – Иди.

Эйвинд вышел. Я слышал, как он негромко говорит с хускарлами в сенях, как кто-то торопливо одевается, выходя в метель. Потом шаги стихли, и Эйвинд вернулся.

– Послал, – сказал он коротко, усаживаясь на своё место. – Троих. Самых быстрых. К утру приведут, если Берр дома.

– Хорошо.

Он помолчал, потом глянул на меня с любопытством.

– А дальше что? Соберёшь совет из таких, как Берр? Он же тебя ненавидит.

– Ненависть – плохой советчик, – сказал я. – А выгода – хороший. Берр умён. Он поймёт, что со мной ему выгоднее, чем против меня. Особенно после сегодняшней ночи.

– После сегодняшней ночи? – Эйвинд нахмурился. – Ты про что?

– Про то, что кто-то очень хочет меня убить. А Берр – не дурак. Он знает: если убьют меня, начнётся драка за власть. И в этой драке такие, как он, первые под нож пойдут. А если я буду жив и силён – у него будет место под солнцем.

– Хитро, – признал Эйвинд. – Очень хитро, брат. Но мне это не нравится.

– Мне тоже, – честно сказал я. – Но выбора нет. В одиночку я эту войну не выиграю. А война уже идёт. Сегодня в лесу, потом у ворот. Это только начало.

Эйвинд сжал кулаки, костяшки побелели.

– Я найду того лучника, – сказал он глухо. – Зуб даю.

– Не сомневаюсь. Но сначала нам нужно сделать так, чтобы следующие убийцы думали, прежде чем браться за лук.

– Это как?

Я посмотрел на догорающую лучину. Пламя металось, отбрасывая на стены пляшущие тени.

– Сделаем так, чтобы у них не было места, где спрятаться. Чтобы каждый угол на острове смотрел на них моими глазами. Чтобы они боялись шептаться даже во сне. И вот тут ты мне очень сильно поможешь…

– Я? – удивился Эйвинд. – Чем я могу помочь? Я ж не хитрый, я простой…

– Ты – мой друг, – перебил я. – И у тебя есть то, чего нет у меня.

– Что например?

– Связи в народе. Среди тех, кто не ходит на тинги, не сидит в советах, но при этом знает всё, что творится на острове.

Эйвинд задумался.

– Ну, есть такие, – признал он. – Рыбаки там, охотники, бабы на торгу… А что нужно?

– Мне нужно место, – сказал я. – Где эти люди могли бы собираться. Где они могли бы пить, есть, разговаривать. Где купцы останавливались бы на ночлег, где воины грелись бы после похода. Место, которое станет сердцем города.

Эйвинд оживился.

– Это я понимаю! Место, где мёд льётся рекой, где можно песни петь и кости кидать… Это я люблю!

– Вот и хорошо, – усмехнулся я. – Потому что я хочу, чтобы ты стал хозяином первой таверны в Буянборге.

– Чего?

– Хозяином, – повторил я. – Не просто гостем, а тем, кто всем заправляет.

– Кхм… – задумался Эйвинд.

– У тебя есть дом в отличном месте. – сказал я. – Тот, что у причалов. Он тебе, кажется, от отца достался.

– Точно! – Эйвинд хлопнул себя по лбу. – А я и забыл про него совсем! Там же добротный дом, горница большая, сени… Отец любил гостей принимать.

– Вот и отлично. Сделаем там таверну.

Эйвинд посмотрел на меня с удивлением. Потом до него начало доходить.

– Погоди-погоди… – Он замахал руками. – Ты хочешь, чтобы я… в своём доме… открыл… ну это… таверну?

– Именно.

– И чтобы туда все ходили?

– Все. Купцы, воины, рыбаки, охотники. Кто угодно, у кого есть серебро.

– И мёд там будет?

– Самый лучший.

– И пиво?

– И пиво.

– И горячая еда?

– Она самая…

Он откинулся на спинку лавки, прикрыл глаза и мечтательно улыбнулся.

– Эхма… – выдохнул он. – Всю жизнь мечтал. Чтобы свой угол был, где можно посидеть, выпить, на людей посмотреть… И чтобы мне за это ещё и платили!

– Вот именно, – сказал я. – Ты даёшь дом. Я даю деньги на утварь, на припасы, на первый мёд. И прибыль делим пополам.

Он открыл глаза и уставился на меня.

– Пополам? – переспросил он. – Мой дом – и половина моя?

– Твой дом, твоя забота, твои люди, если надо. Мои деньги, моя голова, мои придумки. – Я развёл руками. – Справедливо?

Он задумался. Я видел, как в его голове ворочаются тяжёлые мысли, как он прикидывает, взвешивает, сомневается.

– А кто будет там сидеть? – спросил он наконец. – Стряпать? Мёд наливать? Я же не могу сам всё время там быть – я с тобой не разлей вода…

– Найдём людей, – сказал я. – У тебя же есть знакомые бабы, что умеют готовить? Вдовы какие-нибудь, кому кормиться надо?

– Есть, – кивнул он. – У Бьярна Угрюмого сестра овдовела, а стряпает знатно. И сама бойкая, с любыми гостями сладит.

– Вот и хорошо. Возьмём её. И ещё пару девок помоложе – будут подавать. И нужны крепкие парни для порядка, если кто буянить начнёт.

– А я?

– А ты – хозяин. Будешь приходить, когда захочешь, сидеть у очага, мёд попивать, с гостями разговаривать. И следить, чтобы всё шло как надо.

Эйвинд слушал, и с каждым моим словом лицо его становилось всё задумчивее, а потом вдруг расплылось в широкой улыбке.

– Рюрик, – сказал он. – Ты сам Локи!

– Брось! – усмехнулся я.

– Нет, правда. – Он даже руками замахал. – Ты придумал такое, чего никто никогда здесь не придумывал! Место, где все собираются, пьют, едят, а за это ещё и деньги платят! И мне – половина!

– Не забывай, – добавил я тихо, – это, прежде всего, уши.

Он замер, и улыбка на его лице стала чуть хитрее.

– Люди приходят, пьют, языки развязываются. – продолжил я. – Говорят о всяком. Кто недоволен, кто что замышляет, кто на кого зуб точит. Если твои люди будут не только наливать, но и слушать – мы многое узнаем.

– Отличная затея, брат! – сказал Эйвинд, хлопнув по столу. – Я в деле! Но как мы назовем эту нашу «таверну»?

Я задумался на миг. Перебрал в голове несколько названий, отбросил, снова перебрал. Потом посмотрел на Эйвинда – на его красные от недосыпа глаза, на взлохмаченную бороду, на кривоватую улыбку человека, который только что пережил ночь покушения на друга и теперь обсуждает таверну.

– «Весёлый Берсерк», – сказал я.

Эйвинд замер. Потом с энтузиазмом расхохотался. Смех его заполнил комнату, разогнал тени, заставил лучину дрогнуть.

– Весёлый Берсерк! – повторил он сквозь смех. – Это ж про меня!

– Про тебя, – согласился я. – И про всех, кто любит жизнь, несмотря ни на что…

Глава 8

В моей голове уже выстроился весь этот трактир – от порога до последнего закутка. Я видел длинные столы вдоль стен, тяжелые скамьи, вытертые до блеска. Видел очаг посреди главной залы, а над ним – вертел с кабаном, с которого капает жир, разнося запах жареного мяса по всем углам. Видел бочки с пивом и медом вдоль дальней стены, и девиц, скользящих между столами с полными кружками…

Я видел даже вывеску – грубо вырезанную рожу, скалящуюся в безумном оскале. «Веселому Берсерку», однозначно, был гарантирован успех. Я чувствовал это всем сердцем.

Но, к сожалению, обсудить всё подробно нам с Эйвиндом не дали.

В дверь постучали.

Эйвинд глянул на меня, а я с досадой махнул рукой, мол принимай гостей…

– Входите, – с такой же досадой буркнул он.

Дверь отворилась.

В комнату шагнул Берр.

За его спиной, в полумраке сеней, маячили двое моих хускарлов. Они встали по обе стороны двери, заложив руки за спины, но я знал: стоит Берру сделать резкое движение, и их руки окажутся на рукоятях ножей быстрее, чем он успеет моргнуть.

Берр вошел, остановился у порога и окинул взглядом комнату.

Он был из тех людей, за кем хочется наблюдать. Не из-за красоты, а из-за той основательной, тяжелой породы, какая бывает у старых деревьев или у камней, много веков пролежавших на морском берегу.

Он выглядел точно так же, как и в наши прошлые встречи, – дородный, богатый, пышный. Но пышность его была не рыхлой, как у разжиревшего на покое борова… Это была плотность старого медведя перед спячкой, когда жир нагулян за лето и осень, когда в теле переливается сила, готовая проснуться в любой момент.

Широкие плечи купца обтягивала темно-синяя шерстяная рубаха, расшитая по вороту и рукавам серебряной нитью. Узор был сложный – переплетающиеся змеи и драконы, кусающие друг друга за хвосты. Такая работа стоила очень дорого. Я знал: чтобы выткать такое, мастерица потратила не один месяц, а серебра на нити ушло столько, что хватило бы на хорошего коня.