Текст книги "Варяг IV (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Колля убили. Три дня назад. В Буянборге, у старых складов.

Мир на миг остановился. Я услышал своё сердце – оно молотом вдарило по ребрам.

– Кто? – спросил я.

– Не знаю. Но… – Эйвинд полез за пазуху, вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу, и протянул мне. – Нашли это рядом с телом.

Я развернул тряпицу.

Внутри лежал нож.

Длинный, узкий, с рукоятью из моржовой кости и навершием в виде вороньей головы. На лезвии – зазубрины, потёки крови. У рукояти моё клеймо.

– Это нож из твоей кузницы, – сказал Эйвинд. – Такие делали только для твоих дружинников и для тебя самого.

Я смотрел на нож и не верил своим глазам.

– Я не убивал Колля, – сказал я. – Мои люди – тоже.

– Я знаю. Но люди в Буянборге – нет. Они уже требуют тинга. Требуют, чтобы ты ответил. Говорят, что ты избавился от врага подлым способом, потому что побоялся честного боя.

– Это Берр, – прошептал я. – Это его работа.

– Конечно, его. Но попробуй это доказать. Берр исчез, а нож – вот он. И все знают, что ты враждовал с Коллем. Что он покушался на тебя. Что ты мог захотеть мести.

Я сел на лавку. В голове гудело, в висках стучало. Я потёр лоб, закрыл глаза.

– Сколько людей уже знают? – спросил я.

– В Буянборге – все. Весть разносится быстрее, чем чума. В тавернах поговаривают, что хёвдинги, которые были с ним в заговоре, тоже уже в курсе. Они хотят, чтобы ты предстал перед тингом. Если откажешься, тебе объявят войну.

– Войну? – я открыл глаза.

– Они хотят твоей крови. А война – это просто способ её получить.

Я встал. Медленно прошёлся по комнате. Руки задрожали от ярости.

– Какой же я дурак, – сказал я. – Какой же я дурак!

– Ты не дурак, – возразил Эйвинд. – Ты просто слишком добр. Слишком веришь в людей. Я же тебе говорил: надо было их всех кончать, пока они не очухались! А ты – «простим, будем жить дружно, нам нужен мир». Вот тебе мир! Нож в спине и война на пороге!

– Ты-то не начинай, брат… – попросил я.

Эйвинд замолчал.

Астрид подошла ко мне, положила руку на плечо.

– Рюрик…

– Не сейчас, – сказал я. – Пожалуйста.

Я смотрел на нож и думал о том, как всё складно рассчитал старый ублюдок. Как он исчез в нужный момент, чтобы на него не пало подозрение. Как он убил Колля моим ножом, чтобы ополчить против меня старую знать. Как он посеял семена войны, а сам ушёл в тень, чтобы пожинать плоды.

И ведь у него получилось… Моя мягкость, моё желание мира, моя вера в то, что люди могут измениться – всё это стало оружием против меня. Я сам дал им этот нож. Сам вложил его в руку убийцы.

– Что теперь? – спросил Эйвинд.

– Теперь… – я вздохнул. – Нужно готовиться к худшему.

– К войне?

– К сожалению…

Я повернулся к столу, взял берестяную грамоту, но тут же отложил. Стило выпало из пальцев. Какая к чёрту грамота? Я хоть и пытался обучить Лейфа письменности, но освоил он ее плохо… Да и гонец мог потерять послание… Слишком важные вести нельзя доверять письменам.

– Слушай, – сказал я, глядя Эйвинду в глаза. – Пошли гонца к Лейфу. Самого быстрого, самого верного. Пусть передаст на словах: «Рюрик просит тебя, брат, привести войско в Новгород. Кровь уже пролита, и она не остановится. Я не хочу войны, но она идёт на меня. Мне нужна твоя помощь».

Эйвинд кивнул, но не двинулся с места.

– Ты уверен? – спросил он. – Лейф – ярл Альфборга. Если он приведёт войско, это будет означать, что мы готовимся к войне не на жизнь, а на смерть. Люди скажут, что ты боишься, что зовёшь чужаков решать свои распри.

– Я и боюсь, – честно ответил я. – За Астрид. За детей. За этот город, который мы построили. Если Лейф не придёт, нас сомнут. А если придёт… тогда, может быть, у нас будет шанс.

– И то верно… – согласился Эйвинд. – Я отправлю гонца сейчас же… Дам ему самого быстрого коня. Есть у меня один верный человек на примете.

– Спасибо, брат! А я пока подумаю, как решить это дело на тинге…

– Сомневаюсь, что у тебя получится… – кисло улыбнулся Эйвинд.

* * *

В Альфборге…

Лейф сидел во главе длинного стола и с удовольствием тянул мёд из тяжёлого рога. Рядом к нему прижалась Зельда.Сегодня она щеголяла в зелёном платье, ав чёрном шёлке её волос серебрился неизменный обруч. Девушка ярко улыбалась… А сын Ульрика откровенно млел от этой сказочной неги…

– Ты сегодня нежен, как весенний ветер, – сказала она, касаясь его руки. – Что случилось? Или этомёдна тебя так действует?

– Мёд здесь ни при чём, – усмехнулся Лейф. – Это ты так действуешь.

Она звонко рассмеялась – будто игривый ручеек пробежал по камням.

Всё вокруг шумело и плясало… Хирдманы пили, ели и спорили о том, кто больше убил врагов в прошлом походе. Женщины разносили яства – жареного кабана, копчёного лосося, свежий хлеб с мёдом. Дети дружинников бегали между скамьями, визжали, путались под ногами.

Дым очага, смешиваясь с хмелем, щипал глаза, но не мешал видеть главное. В груди Лейфа разливалось что-то большое и тёплое, похожее на крепкий мёд… Это и было то чувство, ради которого и нужны битвы.

Но счастье – как это обычно и бывает – длилось недолго.

Двери зала распахнулись, и на пороге появился гонец – весь в пыли, с пересохшими губами и бешеными глазами. Он огляделся, увидел Лейфа и бросился к нему, расталкивая пирующих.

– Ярл! – выкрикнул он, падая на колени. – Вести от конунга Рюрика!

Лейф отставил рог в сторону. Веселье стихло. Все взгляды устремились на гонца.

– Говори, – велел Лейф.

– Рюрик просит тебя привести войско в Новгород. Кровь уже пролита, и она не остановится. Конунг не хочет войны, но она идёт на него.Ему нужна твоя помощь.

Тишина накрыла зал тяжелым одеялом. Даже дети перестали носиться туда-сюда.

Лейф медленно встал с трона, протянул руку гонцу и помог ему встать.

– Будет ему войско! – сказал он громко. – Скачи обратно и передай ему, что я выступил на рассвете.

Гонец поклонился и выбежал вон.

Зельда поднялась следом. Её лицо было бледным, глаза – встревоженными.

– Ты уверен? – спросила она тихо. – Это ведь не наша война. Зачем тебе влезать в это?

– Он мой друг, – ответил Лейф. – Он спас мне жизнь. Он спас жизнь моему отцу. И я должен ему.

– Ты ничего ему не должен. Ты заплатил сполна – своей верностью, своей землёй, своими людьми.

– Это не так.

– Так! – её голос повысился. – Посмотри вокруг, Лейф. Ты – ярл Альфборга. А ведешь себя, как малоземельный хёвдинг на поводке! Где твоя гордость? Где твоя честь?

– Не смей! – рявкнул Лейф и ударил кулаком по столу. – Не смей говорить о моей чести! Ты не знаешь, что такое честь. Ты – женщина. Твоё дело – рожать детей и хранить очаг.

Зельда побледнела ещё сильнее. Её губы сжались в тонкую линию.

– Я – дочь хёвдинга, – сказала она холодно. – Я выросла среди воинов. Я знаю, что такое честь. И я знаю, что настоящий воин не позволяет собой командовать. А ты позволяешь. Ты – его тень, его меч, его щит. Но ты – не он. И никогда им не станешь.

Лейф шагнул к ней. В его глазах сверкали молнии Тора.

– Замолчи, – сказал он тихо. – Замолчи, пока я не сказал что-то такое, о чём мы потом оба пожалеем.

Зельда демонстративно вздёрнула носик, развернулась и вышла из зала, громко хлопнув дверью.

Лейф остался один посреди тишины.

Хирдманы переглядывались, не зная, что делать. Кто-то кашлянул, кто-то отвёл взгляд. Пир был безнадежно испорчен.

– Вы слышали меня! Собирайте войско, – сказал Лейф. – Всех, кто может держать оружие. Выступаем завтра на рассвете!

– Ярл, – прокашлялся один из старых воинов, – люди не хотят воевать за Рюрика. Они говорят, что он плохой конунг.

– Я сказал – собирайте войско! – цедя каждое слово, повторил Лейф. – Кто откажется – тот пойдёт в рабство. Кто ослушается – того я убью сам. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Лейф вышел из зала, прошёл через двор к конюшне. Там, в темноте, он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза.

Он думал о Рюрике. О том, как тот спас его на холме, когда он истекал кровью. О том, как тот не спал три ночи, зашивая его раны. О том, как тот вернул ему Альфборг, хотя мог забрать себе.

Он думал о Зельде. О её словах, которые жгли, как калёное железо. О том, что она, может быть, права. О том, что он – тень. Всегда был тенью. Сначала – отца. Потом – Рюрика.

Он думал о своём народе. О том, что они не хотят воевать за чужака. О том, что они правы – каждый по-своему.

Но долг есть долг.

Лейф открыл глаза, отлепился от стены и пошёл к казармам. Там, при свете факелов, уже собирались его воины – хмурые, недовольные, но готовые подчиниться.

– Слушайте, – сказал он, вставая перед ними. – Мы идём в Новгород. Не потому, что я хочу воевать. Не потому, что я люблю налоги и дороги Рюрика. А потому, что он – мой друг! У каждого из вас есть друзья! И я думаю, вы на моем месте поступили бы так же! Он спас мне жизнь. И я должен ему. Если кто-то не хочет идти – пусть уходит. Но знайте: тот, кто уйдёт, больше не вернётся в Альфборг. Имя его будет забыто. Род его будет проклят. Выбирайте.

Воины угрюмо молчали. Но потом один из них шагнул вперёд.

– Мы с тобой, ярл, – сказал он. – Куда ты – туда и мы.

За ним шагнул второй. Третий. Десятый. Весь хирд.

Лейф кивнул. В горле встал комок, но он не позволил себе слабости.

– Спасибо, – сказал он. – Начинайте готовиться!

Он вышел из казармы, поднял голову к небу. Звёзды горели ярко, холодно, равнодушно.

– Прости, Зельда, – прошептал он. – Но я не могу иначе.

* * *

Три дня я метался по Новгороду, как зверь в клетке. Посылал гонцов, допрашивал свидетелей, рыскал по хуторам в поисках Берра. Мои люди прочесывали весь остров – от Буянборга до Альфборга, от Новгородадо Сумрачного леса. Не хаживали только в Горные Копи Торгрима – слишком далеко было: до тинга не управились бы. Но нигде – ни следа, ни слуха. Ничего!

Доказательств у меня не было. Только догадки и уверенность в своей невиновности. Но попробуй докажи это толпе, которая жаждет крови!

Так и настал этот день…Без подготовки и уверенности в будущем… Я чувствовал себя полным кретином, который ошибочно возомнил из себя великого политика… Дурак, а не конунг! Вот кто ты такой, Рюрик!

Тинг собрался на Гранборгской площади, у памятника старикам, павшим в битве с Торгниром. Солнце клонилось к закату, окрашивая камень в багрянец и золото. Людей было много – сотни, если не тысячи. Они стояли плотно, плечом к плечу, и воздух гудел от споров и проклятий.

Я стоял на возвышении у камня. Рядом – Эйвинд, Асгейр, мои хускарлы.

Астрид тоже должна была быть здесь. Но за несколько минут до начала ко мне подбежал запыхавшийся Алрик…

– Конунг, – прошептал он, – у Астрид отошли воды. Началось!

Я скрипнул зубами, до боли сжал кулаки…

– И почему именно сейчас? – прошипел я.

– Не знаю, конунг. Вёльва сказала, что роды будут тяжёлыми. Что нужно, чтобы ты был рядом.

Я посмотрел на площадь. На толпу. На сыновей Колля, которые стояли в первых рядах с оскаленными лицами. На хёвдингов, которые перешёптывались, бросая на меня злые взгляды.

– Не могу, – сказал я. – Тинг уже начался. Если я уйду, они решат, что я струсил.

– Но Астрид…

– Астрид сильная. Она справится. А я должен быть здесь…

Эйвинд, стоявший рядом, услышал наш разговор. Он наклонился ко мне, его лицо было встревоженным.

– Рюрик, может, перенесём? Скажем правду про Астрид и что тинг откладывается. Люди поймут.

– Нет, – отрезал я. – Если я сейчас уйду, то точно подпишу себе смертный приговор…И тогда всё пропало.

– Но Астрид…

– Я сказал – нет!

Эйвинд хотел возразить, но я остановил его взглядом. Он вздохнул, отошёл в сторону, и больше не поднимал эту тему.

Я вглядывался в толпу. Ненависть по ней текла неоднородно – где-то сверкали всполохи сочувствия и веры в меня… Где-то – ярая поддержка… Но всё равно – Буян разделился…Я с грустью представил, как жена в одиночестве рожает моих детей. А я стою здесь – на этом проклятом тинге, где многие хотят меня растерзать в клочья…

Какой же я муж? Какой же я отец после этого?

Годи поднялся на огромный валун.

Он был стар – лет семидесяти, не меньше. Его седые волосы падали на плечи, борода свисала до пояса, а мутные и выцветшие глаза всё ещё видели то, что другие не замечали. В руках он держал резной посох, увенчанный молотом Тора.

– Люди Буяна! – надтреснутый голос разнёсся над площадью. – Мы собрались здесь, чтобы вершить суд. Суд по закону наших отцов. Суд по обычаю предков. Да будут боги свидетелями наших слов и дел!

Толпа загудела, зашевелилась. Кто-то выкрикнул моё имя, кто-то – имя Колля. Годи поднял руку, и шум стих.

– У нас есть обвинение, – продолжал он. – Обвинение в убийстве. Конунг Рюрик обвиняется в том, что приказал убить ярла Колля. Обвинители – сыновья Колля, Гуннар, Сигвальд и Эйнар. Есть ли у них доказательства?

Гуннар шагнул вперёд. Он был похож на отца – такой же коренастый, с широкими плечами и тяжёлым взглядом. В руках он держал тот самый нож – с вороньей головой и клеймом моей кузницы. Годи накануне выдал ему этот клинок.

– Вот доказательство! – крикнул он, поднимая нож над головой. – Этот нож был найден рядом с телом моего отца. Он сделан в кузнице Рюрика. Такие ножи куют только для его дружинников и для него самого. Спрашивается: как этот нож оказался у тела моего отца, если не по приказу конунга?

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Правда!», кто-то: «Смерть убийце!»

Я поднял руку…

– Можно мне сказать? – спросил я.

Годи кивнул.

– Я не убивал Колля, – начал я. – И не приказывал его убивать. Да, мы враждовали. Да, он покушался на меня. Но я простил его. Я сжёг списки заговорщиков на пиру. Вы все это видели. Зачем мне убивать его после того, как я его простил?

– Чтобы избавиться от врага! – крикнул Сигвальд. – Чтобы никто не смел тебе перечить!

– Если бы я хотел избавиться от него, я сделал бы это раньше. У меня было много возможностей. Но я не делал этого. Потому что я – конунг. И моя задача – объединять, а не убивать.

– Красивые слова! – усмехнулся Эйнар. – Но где твои доказательства? Где тот, кто убил моего отца? Где этот проклятый Берр, на которого ты всё сваливаешь?

– Берр исчез, – сказал я. – Это правда. Но его исчезновение – лучшее доказательство его вины. Если бы он был невиновен, зачем ему прятаться?

– А может, ты его убил? – спросил Гуннар. – Чтобы избавиться от свидетеля? Повесил на него вину да и прикончил в море, а тело за борт? А?

– Я бы не совершил такой глупости… Сами подумайте!

Толпа зашумела. Кто-то кивал, кто-то качал головой. Годи громко стукнул посохом о камень

– Есть ли у кого-то ещё доказательства? – спросил он.

Я сделал шаг вперёд.

– Нож, которым убили Колля, принадлежал не мне и не моим людям. Мои кузнецы выковали точно такой же клинок и для Берра. Вы все знаете это! И у меня есть список. Есть люди, которые видели, как Берр получал этот нож.

– Где они? – спросил Сигвальд. – Где эти люди?

– Они здесь, – я кивнул Эйвинду.

Он вывел вперёд двух мастеров – тех, кто ковал ножи для Берра.

Они всё подтвердили.

– Это ничего не доказывает! – крикнул Гуннар. – Всё равно все ниточки ведут к тебе, Рюрик!

– Ты врёшь! – заорал Эйнар, вторя брату. – Ты – убийца и трус! Ты – ничтожество!

Он выхватил меч.

В тот же миг мои хускарлы вскинули арбалеты. Люди в толпе занервничали, бросились врассыпную, но быстро замерли, поняв, что стрелять пока не будут. Над площадью повисла гнетущая тишина.

– Убери меч, – сказал я тихо. – Или умрёшь.

– Ты не посмеешь! – прошипел Эйнар. – Здесь стоят мои люди. Здесь стоят те, кто поддержит меня. Они разорвут тебя на части!

– Пусть попробуют, – сказал я. – Но сначала умрёшь ты.

Мы сверлили друг друга взглядами. Я видел его ненависть, страх и отчаяние. Он знал, что я не шучу. Знал, что если сделает ещё один шаг, то умрёт. Но гордость не позволяла ему отступить.

– Я объявляю тебе войну, – сказал он. – От имени моего отца! От имени всех, кто пострадал от твоей жестокости!

Он уже развернулся, чтобы уйти, но я выкрикнул, перекрывая гул толпы:

– Постойте!

Эйнар замер, не оборачиваясь. Гуннар и Сигвальд повернули головы. Толпа затихла, почуяв неожиданный поворот.

Я сделал шаг вперёд, к самому краю возвышения. Руки дрожали от отчаяния.

– Я вызываю вас на хольмганг, – сказал я, глядя прямо на Гуннара. – Пусть боги рассудят, кто прав. Один поединок. Одна смерть. Без войны, без крови невинных. Я – против любого из вас. Или против всех троих – как хотите!

По толпе пронёсся изумлённый шёпот. Кто-то выкрикнул: «Слава конунгу!» Кто-то: «Совсем спятил!»

Эйнар медленно повернулся. Его лицо исказила кривая усмешка.

– Ты предлагаешь нам поединок? – переспросил он. – Ты, который убил Альмода Наковальню? Ты, который прошёл через десятки схваток и остался жив? Ты, кого сам Один, говорят, благословил?

– Я предлагаю честный бой, – ответил я. – Без резни, без осиротевших семей. Только ты и я. Или вы и я. Выбирайте.

Гуннар покачал головой.

– Нет… – сказал он. – Ты всё ещё конунг, и нам не по статусу с тобой биться… К тому же мы знаем твоё искусство. Видели, как ты дерёшься. Нам не нужен бой, в котором ты можешь победить. У нас – сила. У нас – мечи. И нас больше. Зачем нам рисковать всем, когда победа и так в наших руках?

– Трус! – крикнул кто-то из моих людей.

– Не трус, – ответил Гуннар, не повышая голоса. – Но и не глупец… Ты, Рюрик, слишком долго полагался на свою удачу и свою хитрость. Но удача переменчива, а хитрость не спасёт, когда против тебя встанут сотни мечей.

Он сделал шаг вперёд, и его тень чёрным пятном легла на камни площади.

– Правда, есть и другой путь, конунг.

Я скрестил руки на груди.

– Это какой же?

– Ты можешь принести себя в жертву богам, – голос Гуннара был мягким, но в глазах плясал огонь. – Взойди на курган. Пронзи себя мечом. И тогда кровь больше не прольётся. Твоя смерть заменит смерти многих. Ты сам сказал: твоя задача – объединять, а не убивать. Так исполни свой долг…

По толпе пронёсся шёпот. Кто-то одобрительно закивал. Кто-то, наоборот, закричал: «Нет! Не смей!» Но большинство молчало, затаив дыхание.

– Ты предлагаешь мне убить себя? – переспросил я, делая вид, будто оглох…

– Я предлагаю тебе искупить свою вину, – ответил Гуннар. – Если ты невиновен – боги примут твою жертву и даруют нам мир. Если виновен – ты всё равно умрёшь. Так или иначе, лишняя кровь не прольётся.

Логика была железной. И подлой. Если я откажусь – значит, я трус и убийца, который боится ответить за свои грехи. Если соглашусь – оставлю Астрид вдовой, детей – сиротами, а Буян – без конунга.

– Ты понимаешь, что просишь меня оставить младенцев без отца? – спросил я. – Моя жена сейчас рожает. Прямо сейчас, пока мы здесь стоим. Ты предлагаешь мне умереть, даже не взглянув на своих детей?

Гуннар и бровью не повёл.

– Ты должен был подумать об этом, прежде чем убивать моего отца.

– Я не убивал твоего отца.

– Не верю…

Глава 16

Я уже собирался послать Гуннара прямиком в Хельхейм, как вдруг в задних рядах толпы началось непонятное движение.

Сначала я подумал, что это очередные недовольные бонды пробиваются поближе, чтобы удобнее было метнуть в меня нож. Но после… я заметил, что люди расступались немного иначе, нежели перед вооруженными молодцами. Скорее, будто кто-то нёс покойника, на которого при жизни молились… Они отступали медленно и почтительно словно давали дорогу чужому горю, надеясь, что оно никогда не коснется их.

Я вытянул шею, силясь разглядеть, что происходит. Эйвинд встал на цыпочки, выругался и прохрипел:

– Великий Тор, Рюрик… это мастера с Горных Копий! Что они-то тут забыли?

Под ложечкой заворочалось что-то нехорошее – будто я проглотил дохлого окуня, а он вдруг ожил и решил выскользнуть из желудка… Паршивое предчувствие…

Толпа выплюнула дюжину человек. Они шли, шатаясь, как драккары, выдержавшие шторм… Одежда – в копоти и в запёкшейся крови. Лица – серые, измождённые, с провалившимися щеками и воспалёнными глазами. У одного рукав был пуст и прихвачен к поясу; у другого из-под тряпичной повязки на голове сочилась сукровица, оставляя на щеке бурый след; третий едва волочил ногу, опираясь на копьё, и его поддерживали под руки двое товарищей. Остальные были не лучше…

Но особенно среди них выделялся молодой светловолосый парень. Что-то набатом ударило в мозг, и я вспомнил, что это был Эрленд, подмастерье старика Торгрима…

Ремесленники остановились перед возвышением. Эрленд мрачно посмотрел на меня снизу вверх. По его глазам словно наждаком прошлись… Никогда не видел, чтобы человек так смотрел и при этом ещё дышал.

– Конунг, – обратился ко мне парень. Голос его сорвался на хрип, будто он надышался дымом или несколько дней подряд кричал. – Позволь мне слово. Ради Торгрима! Ради всех, кто пал в Горных Копях.

Годи вопросительно посмотрел на меня. Я махнул рукой, не в силах вымолвить ни звука. При этом я почувствовал, как мурашки на спине захлебнулись в холодном поту…

Эрленд шагнул вперёд, мазнул по толпе мрачным взглядом и начал свой сказ:

– Люди Буяна! Я – Эрленд, сын Халльстейна, подмастерье ярла Торгрима из Горных Копей! Я пришёл к вам не с пустыми руками и не с пустыми словами. Я пришёл с правдой!

Он замолчал, собираясь с мыслями. Толпа замерла – даже те, кто ещё миг назад перешёптывался и бросал на меня злые взгляды, теперь внимательно слушали.

– Торгрима, ярла Горных Копей, нашего учителя и мастера, убили, – продолжал Эрленд. – Вероломно! Не в честном поединке. Не на хольмганге. А подло! Они напали неожиданно! С большим перевесом! Но даже так! Великий кузнец ушел, как герой! Он стоял на коленях, истекая кровью, и всё равно прикрывал собою брешь в стене, чтобы мы успели увести женщин и детей в штольни.

Толпа загудела:

– Быть такого не может!

– Да врёт он всё!

Но большинство молчало, ловя каждое слово.

– Кто убил? – чуть ли не зарычав, процедил я, хотя уже догадывался об ответе…

Эрленд вытянул руку в сторону сыновей Колля.

Они стояли на лобном месте, в окружении своих прихлебателей. Гуннар старательно изображал на лице каменную маску, хотя пальцы на рукояти топора побелели, того и гляди хрустнут. Сигвальд задрал подбородок – мол, смотрите, как мне плевать, – а в глазах плескалась паника, как помои в бочке. Эйнар же, который громче всех хватался за меч, вдруг побледнел, попятился и наступил какому-то бонду на ногу.

– Они! – выкрикнул Эрленд. – Сыновя Колля! И проклятый Берр! Я своими глазами видел этого ублюдка у бреши! Он командовал нападавшими! Он отдал приказ добить Торгрима, когда тот уже стоял на коленях и не мог подняться! Я видел его лысый череп, его седые косы, его холодные глаза! Клянусь Одином – это был он!

По толпе прокатилась волна изумлённого шёпота.

– А эти, – Эрленд вновь перевел яростный взгляд на отпрысков Колля. – Эти стояли рядом. Я видел их среди нападающих. Гуннар рубился во второй волне. Сигвальд поджигал дома, а Эйнар трусливо добивал раненых. Я запомнил их лица. Я запомнил их поганые рожи… Клянусь Тором, клянусь Фрейром, клянусь могилой своей матери – я видел их!

Гуннар дёрнулся, будто его оса ужалила в задницу.

– Ты врёшь, щенок! – рявкнул он. – Ты не мог меня видеть! Меня там не было!

– Был! – крикнул один из мастеров, хромая вперёд. На его лице зиял свежий шрам – от виска до подбородка, край раны ещё сочился сукровицей и был стянут грубыми швами из конского волоса. – Я тоже тебя видел, Гуннар. Ты убил моего брата… Я запомнил твою мерзкую ухмылку. Я теперь её каждую ночь вижу, когда закрываю глаза!

– И я видел! – выкрикнул третий мастер…

– И я! – вторил ему четвертый, с обожжёнными руками.

Мастера напирали, их голоса сливались в единый, гневный гул. За их спинами стояли другие, и все они подтверждали каждое обвинение, каждый упрёк…

Я перевёл взгляд на Гуннара.

Он уже не казался таким хладнокровным. Его братья жались друг к другу, как побитые псы.

– Это правда? – моим голосом можно было тушить вулканы. – Именем всех богов, это правда? Вы убили Торгрима? Вы сожгли Горные Копи? Вы уничтожили то, что мы так долго строили?

Гуннар вздохнул, будто поднял со дна фьорда вековой камень.

– Правда, – бросил он сухо. – Но ты сам виноват, Рюрик. Ты нас вынудил это сделать…

– Вынудил? – я шагнул вперёд, а мои хускарлы зашевелились за спиной. – Ты убил моего друга! Ты сжёг моё поселение! Ты уничтожил мастеров, которых я собирал по всему Буяну! И ты смеешь говорить, что я первый нанес удар?

В ответ глаза Гуннара полыхнули бешенством.

– А что нам оставалось⁈ – закричал он, обращаясь к толпе. – Он обложил нас налогами! Он заставил нас пахать, как рабов! Он разрушил наш уклад, наши обычаи, нашу жизнь! Монетный двор, рудники, дороги – кому всё это нужно? Богам? Предкам? Нет! Только ему! Чтобы он мог сидеть в своём тереме и считать серебро, пока наши дети рвут жилы над очередной сомнительной идеей…

– Я дал вам мир! – крикнул я в ответ. – Я дал вам кусочек будущего! А вы убили тех, кто это будущее строил!

– Будущее? – горько усмехнулся Сигвальд. – Какое будущее? Будущее, где наши сыновья забудут, как держать топор? Будущее, где викинги лишь торгуют, жиреют и с женами бабятся? Будущее, где мы платим подати долбаному проходимцу? Ты забыл, кем ты был, Рюрик? Ты был трэллом! Жалким рабом! И ты смеешь учить нас, как жить?

Толпа заголосила с новым пылом:

– Правда! Всё верно!

– Не несите чушь!

– Гляньте, как изворачиваются!

Тинг окончательно раскололся на две неоднородные половины. Одна часть поливала меня дерьмом. Другая – вставала на защиту. Всё это волнение очень походило на горящую дорожку пороха – еще чуть-чуть, и будет взрыв.

– Где прячется Берр? – игнорируя шум и недовольство, громко спросил я. – Где этот вероломный ублюдок?

На лице Гуннара проступил плотоядный оскал. Глаза сверкнули злым торжеством, а ладонь легла на рукоять меча.

– Он тут, неподалёку, «конунг». Как и многие другие…

– Ясно… – мои глаза мрачно сверкнули. – Значит, всё-таки война…

– Она уже давно идёт… – усмехнулся Гуннар. – Просто сегодня мы её закончим.

А вот и взрыв:

– Взять их! – рявкнул Эйвинд, и его люди метнулись вперёд, чтобы схватить сыновей Колля.

Но Гуннар будто бы только этого и ждал. Его меч выскользнул из ножен быстрее, чем я успел моргнуть, и лезвие со свистом обрушилось на первую жертву.

Голова ближайшего хускарла отделилась от плеч и покатилась по камням площади. Кровь гейзером хлынула в воздух, окатив лица зевак.

– За отца! За Буян! – заорал Сигвальд, и его клинок вошёл в живот другому моему воину, пожилому ветерану, который прошёл со мной битву при Буянборге. Тот охнул, схватился за рану, попытался вытащить меч, но лезвие застряло между рёбер, и он упал на колени, а изо рта у него пошла кровавая пена.

– За справедливость! – подхватил Эйнар, рубя направо и налево, как косарь, который вышел в поле после долгой зимы.

Люди, которые ещё миг назад стояли мирно – ну, настолько мирно, насколько это вообще возможно на сборище вооружённых викингов, – вдруг превратились в зверей. Кто-то хватал топоры, кто-то выдирал из ножен мечи, кто-то бил голыми руками, кто-то душил соседа, потому что тот оказался на стороне противника. Крики, лязг стали, предсмертные хрипы, звон щитов, треск ломающихся копий – всё смешалось в единый, чудовищный гул, который, казалось, разрывал само небо.

– Стоять! – закричал я, но мой голос потонул в шуме, как камень в морском прибое. – Перестаньте! Я приказываю! Прекратите это безумие!!!

Но всем было плевать… Ящик Пандоры распахнулся настежь, и наружу вырвалось всё накопленное негодование… Предки этих людей убивали друг друга задолго до того, как я родился в своей первой жизни, и они хотели продолжить это дело, несмотря ни на что…

Воины Гуннара хлынули вперёд, пытаясь опрокинуть моих хускарлов и добраться до помоста. Но мои хирдманы жестко встретили их железом.

Асгейр оказался в первых рядах. Его секира затанцевала в воздухе кроваво-стальными росчерками. Он бил широко и размашисто, будто дровосек, напоровшийся на столетний дуб. Каждый удар находил цель. Каждый взмах топора отправлял в Хельхейм очередного врага.

Эйвинд орал, плевался кровью (своей или чужой – уже не разобрать), сыпал проклятиями, угрозами и при этом успевал командовать, подбадривать, толкать в плечо тех, кто начинал пятиться. Рядом с ним крутилась рыжеволосая Ингунн – её клинок пел, как флейта, и каждый звук этой песни обрывал чью-то жизнь. Она улыбалась, когда её меч входил в чью-то плоть, и это было жуткое зрелище…

Мимо моего уха просвистели стрелы, Сигвальд разрубил чей-то щит, чьи-то мозги брызнули в стороны, как перезрелые ягоды… Эйнар заколол какую-то женщину. Она, наверное, просто оказалась не в том месте и не в то время. Может, пришла поглазеть на тинг, может, искала мужа. Люди сыновей Колля никого не щадили: их целью был хаос и кровопролитие…

Я стиснул зубы…

Это я был во всём виноват. Я не сумел удержать мир. Я поверил, что люди могут измениться, если дать им работу, хлеб и надежду. Я был слабаком. Я был историком из тёплого кабинета, который возомнил себя строителем империй…

– Рюрик! – Эйвинд схватил меня за плечо. Его рука была скользкой от крови. – Очнись, брат! Они убьют тебя!

– Может так будет лучше для всех? – прошептал я.

– Лучше⁈ – он отвесил мне звонкую пощёчину, от которой у меня искры из глаз посыпались. – А Астрид? А дети? Ты хочешь, чтобы они умерли? Ты хочешь, чтобы эти твари надругались над твоей женой и выбросили твоих новорождённых детей в море? Ты этого хочешь, конунг⁈

Слова Эйвинда ударили больнее, чем любой клинок. Больнее, чем нож в спину. Потому что они были отрезвляющей правдой.

Я окинул взглядом поле боя и вдруг понял, что не имею права умирать. Не сейчас. Не сегодня. Не так!

Я вытащил меч.

Сталь блеснула в лучах заходящего солнца, и этот блеск, как искра от пожара, зажёг во мне ярость. Холодную, чёрную, всепоглощающую. Ярость человека, который понял, что ему терять нечего, кроме всего, что он любит.

– За Новгород! – заорал я, бросаясь вперёд. – За Буян! ЗА АСТРИД!

Мой клинок вошёл в горло первому встречному – здоровенному детине с татуировкой волка на щеке, который как раз заносил топор над головой раненого хускарла. Я выдернул лезвие, рубанул второго – того, что пытался ударить меня копьём в бок, – уходя от выпада, и тут же полоснул третьего по ногам. Тот упал, и я добил его ударом в спину, потому что в этом бою не было места пощаде.

Кровь брызгала мне в лицо, заливала глаза, затекала за ворот рубахи, но я не останавливался. Я рубил, колол, крушил, как одержимый. Я не помнил, скольких убил – пять, десять, двадцать. Я просто двигался вперёд, оставляя за собой кровавый след, и каждый мой удар был криком отчаяния, каждый выдох – молитвой богам, которых я когда-то не признавал, а теперь молил только об одном: дайте мне дожить до рассвета…

Но врагов было слишком много. Они лезли со всех сторон, как осы из растревоженного улья. Мои хускарлы падали один за другим, и живых союзников становилось только меньше.