Текст книги "Варяг IV (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Annotation

📜Он выиграл три войны. Он построил один город. Он пережил множество покушений. Он знает имена тех, кто хочет его смерти. Он знает, где они живут, с кем пьют, о чём болтают по ночам. Но он не может их убить... Потому что если он начнёт, ему придётся убивать ВСЕХ. А он устал. Он хочет просто жить. Растить детей. Смотреть, как растёт Новгород. Слышать, как Астрид смеётся. Но в мире, где власть даётся сталью, а уважение – страхом, тихая жизнь – роскошь, которую нельзя себе позволить. Даже конунгу. Даже тому, кто дважды рождён...

Варяг IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Варяг IV

Глава 1

Говорят, Господь придумал зимы для того, чтобы мир мог иногда наслаждаться забвением… Чтобы под белым саваном снега засыпали старые грехи, усталые дороги и обещания, данные слишком поспешно. Чтобы земля, как актер за кулисами, могла смыть грим ушедшего года и, перевернув страницу из чистого пергамента, подготовиться к новому началу.

Без зимы даже самая сладкая песня весны стала бы жалкой фальшивкой…

Воздух позвякивал хрустальными нитями: наигрывал морозь и мягкий полет снежинок. Они ложились на землю идеальным полотном, на котором ещё не была написана ни одна история… Деревья кутались в белые шубы. Небо безмолвствовало и тихо потягивало взгляд, выбивая иногда невольные слезы – прямо как «Синь» у гуляки – Есенина…

Но у меня не было права любоваться этой красотой…

Охота продолжалась…

Мы уже четвертую неделю метались по лесам, как голодные тени, выслеживая дичь, собирая скудную вейцлу с занесённых снегом хуторов. Наши тела стали лёгкими и пустыми, словно высушенные тыквы, а в груди поселился цепкий зверь, что надорвал последнюю верёвку терпения. Запасы, уничтоженные войной с Харальдом и Торгниром, не восполнялись сами, поэтому настоящим королем зимы по-прежнему оставался голод, и его войско уже стучало в ворота всего острова…

Собаки промчались пятнистым бешенством и загнали медведя на каменный уступ. Разбудить спящую громадину – дело нехитрое. А вот потерять человека – дело одного мгновения.

Молодой Нансэн, сын старого бонда с южных фьордов, был слишком быстр и слишком глуп. Он рванулся вперёд, когда зверь только показался из берлоги. Медведь ударил его лапой – одним коротким, небрежным взмахом, словно отгонял не муху, а саму мысль о ней… Кишки вывалились на снег алым, дымящимся канатом. Нансэн даже не закричал. Он просто упал, удивлённо глядя себе под ноги, а затем исчез – от него осталось лишь розовое облачко дыхания на морозе.

И сейчас собаки сходили с ума. Несколько псов уже лежали на снегу, их тела были неестественно вывернуты, словно брошенные тряпичные куклы. Кровь на снегу выглядела неестественно яркой, как краска на белом боку молодого барашка. Гигантский самец, разбуженный в середине зимы, был вне себя от бешенства. Он ревел так, что с сосен осыпался иней.

Я непроизвольно вздрогнул и вспомнил своего верного Боя. Он любил гонять голубей в парке и спать у меня в ногах, пока я правил студенческие работы.

Интересно, как ему жилось там? Наверное, дальние родственники забрали. Наверное, скучает. Ему уж точно не приходится сражаться с медведями в ледниковую зиму. А может, и помер уже от тоски… Я бы помер. Если бы у меня больше никого не было. Если бы не Астрид. Не Эйвинд. Не этот прекрасный остров, который стал моим домом и моей ношей.

На душе заскреблись кошки…

Я сильнее перехватил рогатину и окинул взглядом своих людей. Эйвинд замер в ехидном напряжении и оттянул губы в кровожадном оскале – чем-то он сейчас напоминал покойного Бьерна под Гранборгом… Остальные хирдманы замерли в готовых позах, их глаза блестели хищным, голодным блеском. Победить медведя на охоте считалось высшей доблестью и великолепной традицией скрепления хирда.

Поэтично…

Пока чьи-то кишки не окажутся на снегу и не начнут медленно остывать.

– Надо его с уступа сбросить! – рявкнул я, разбив своим дыханием зимнюю морозь. – Меньше риска, и шкура целее останется! Давайте за мной!

Мой шаг вперёд разорвал тишину хрустящим разрезом. Медведь, закончив с очередным псом, развернул к нам свою огромную, лобастую голову. Его глаза, две капли самой древней ночи, уставились на меня. Он фыркнул, и пар из ноздрей встал в воздухе густыми столбами.

– Отвлекайте его! – крикнул я.

Трое ринулись в сторону, поднимая крик и железо. Медведь ответил рёвом, от которого сжались внутренности, и повернул к ним свою громаду. Мех налился живым рельефом – под ним заклубилась слепая, абсолютная сила.

Я метнулся влево и вонзил рогатину в снег у самого края уступа и, используя её как рычаг, поднялся чуть выше. Камень был покрыт льдом, сапоги скользили, цепляясь за выступы. Я услышал за спиной бешеный лай и человеческий крик…

Обернувшись, я увидел, как Эйвинд плавно зашел за спину зверю. Его копьё метнулось вперед, и сталь ласково царапнула медвежье плечо, оставив алую нитку на бурой шерсти. Зверь рявкнул и развернулся к новой боли, забыв на миг о нашей троице…

Я отпустил тело, как камень с утёса – дал ему вес, тишину и неумолимую траекторию. Всё остальное сделала скорость. Рогатина вошла в тугой канат мышц у сустава, где шея встречается с туловищем.

Медведь взревел. Он рванулся на древко, и дерево застонало, выгибаясь неестественной тугой дугой. Я упёрся ногами, чувствуя, как снег предательски плывёт, как опора уходит из-под пяток. Весь мир сжался до горящих чёрных бусин-глаз, до пасти, из которой пахло мёдом и тлением, до огненного кольца в плечах, где мышцы рвались, удерживая этот безумный рычаг между жизнью и смертью.

– Копья! – заорал Эйвинд.

Облако снега взметнулось сбоку… Кто-то вогнал своё копьё под ребро зверя, туда, где под шкурой таилось горячее дыхание. Кто-то бил ниже, в заднюю ляжку. Медведь дёрнулся, и древко вырвалось из моих рук. Откатился назад, пальцы нащупывали за спиной родной сакс – я схватился за него, как утопающий – за соломинку.

Но зверь уже был не тот. Он осел, тяжко дыша. Каждый вдох вырывался клокотанием. Тёмная кровь стекала по бурому меху, падала на снег с тихим шипением. Он попытался повернуться, но задняя нога подкосилась, став вдруг чужой.

Копье Эйвинда финальным росчерком блеснуло на солнце и вошло медведю прямо в сердце. Гигантская гора мышц в меховой броне вздрогнула, как струна, и рухнула на бок. Снежная пыль взметнулась вверх и замерла в воздухе, медленно оседая в торжественной тишине.

Я отпустил рукоять ножа и медленно выдохнул, будто готовился к долгой медитации. Это немного привело меня в чувство… Адреналин по-прежнему подкидывал дровишки в сердечный котел, но шальная горячка боя понемногу отпускала мой разум.

Мои воины начали кричать. Сначала один, потом другой, потом все… Это были хриплые и надрывные вопли, полные облегчения и дикой радости.

– Слава конунгу! Слава!

– Ага… Конечно… – я с трудом выдавил слова, чувствуя, как губы плохо слушаются. – Без вас он бы разорвал меня, как Тузик – грелку…

Эйвинд вытер лицо рукавицей, оставив на щеке широкий кровавый след. В его глазах плясало усталое веселье, но и вопрос. Глупый, детский вопрос. Он не понял метафору.

– Не важно… – махнул я рукой и кивнул на медведя. – Аккуратно разделайте эту махину. Шкура целой должна остаться. И готовьте сани да двигайте за остальными. Нам пора возвращаться домой… Астрид убьёт меня. Слишком долго нас не было.

Эйвинд хрипло рассмеялся, а затем, шатаясь, подошёл, и хлопнул меня по плечу..

– Пожалуй, только она и сможет тебя прикончить, брат. – Глаза его блестели – от возбуждения, от усталости, от выпитого с утра хмельного мёда для храбрости. – Не завидую я тебе… Хотя… Ты сегодня убил медведя… А значит, Один благоволит тебе… Может, уже и местечко тебе пригрел за главным столом в Вальхалле?

– Я туда не тороплюсь, дурачина. – ткнул я друга в плечо кулаком, и на моём лице на миг появилось что-то вроде улыбки. – В Вальхалле нет Астрид. А без неё и вечная жизнь – как мёд без хмеля. Пустота…

И странное дело – мысли о разгневанной жене почему-то веселили меня. Вытесняли тяжесть только что случившегося. Ее вздернутый носик, усыпанный веснушками. Рыжее пламя волос, выбивающееся из-под теплого платка. Праведный гнев в ярко-голубых глазах, тот самый, что заставлял трепетать даже бывалых воинов. Все это казалось сейчас невероятно милым, теплым и… живым. Полной противоположностью этой ледяной кровавой сказке…

Тушу разделали с тем практичным усердием, которое свойственно людям, знающим цену каждой капле жира, каждой косточке… Ножи работали мерно, почти заунывно, выводя на плоти узор, известный каждому с детства. Шкура сошла, как пергамент со старой книги. Мясо, тяжёлое и молчаливое, упаковали в холст, будто укладывали спать. Собак разместили рядом – живых к живым, мёртвых к мёртвым, не смешивая состояний. Это было переписывание жизни из одной формы в другую, строчка за строчкой, без суеты.

Нансэна завернули в его же плащ – синий, с выцветшей вышивкой по краю. Его лицо под капюшоном было удивительно спокойным, почти удивлённым. Как будто он увидел что-то такое, что мы, живые, никогда не поймём. Его положили на отдельные сани, и кто-то из старых воинов положил ему на грудь его же топор – рукоятью к подбородку, чтобы в Вальхаллу он пришёл не с пустыми руками.

Мы двинулись к ближайшей охотничьей хижине – до неё было несколько часов пути на лыжах и санях. Солнце уже катилось к краю мира, снег губкой впитывал синеву неба, розовое дыхание облаков, лиловую память о дне. Каждый выдох превращался в ледяное облако, которое тут же разрывалось ветром и рассеивалось за спиной, как дым от костра.

Я шёл впереди, продавливая лыжню в нетронутой белизне. Ноги горели от напряжения, спина ныла тупой, однообразной болью. Но в этой боли была странная успокаивающая ясность. Как будто вместе с потом, вместе с каждым тяжким вздохом из меня выходили все думы. Оставалось только тело. Снег. Дыхание. И необходимость дойти.

Мы добрались до хижины уже в глубоких, синих сумерках. Это была низкая, приземистая постройка из толстых, почерневших от времени брёвен. Из трубы поднимался тонкий, прямой столбик дыма – кто-то из передовой группы уже развёл внутри огонь, и этот дымок был самым красивым зрелищем за весь день.

Лагерь разбили быстро, без лишних слов – как делают все люди, уставшие до предела. Сани поставили в круг, собак привязали к колышкам, натянули несколько дополнительных палаток из пропитанных жиром оленьих шкур. Для меня, как водится, поставили отдельный шатёр побольше – с деревянным настилом внутри, чтобы не спать на снегу, и медвежьей шкурой у входа вместо двери. Эдакий знак уважения… Конунг есть конунг, даже если он промок до нитки и пахнет кровью и потом.

Внутри хижины было тесно, дымно и жарко. Очаг горел прямо в центре земляного пола, дым уходил в отверстие в потолке, но часть его всё равно оставалась внизу, едкая рука дыма дергала за бороды, щипала глаза и горло. На грубых скамьях вдоль стен сидели воины, снимали верхнюю одежду, растирали замёрзшие, побелевшие пальцы.

Мне подали чашу с горячим… Это был густой, как рассвет, бульон из оленины, что знала только свободу и бег. На дне супа плавали кусочки кореньев, хранящих память о каменистой почве. Есть это было всё равно что принимать благословение: суровое, без сладости, но честное до костей. Я выпил залпом, не чувствуя вкуса, и только потом тепло начало разливаться по желудку, медленно, лениво, отогревая изнутри, как солнечный луч в пасмурный день.

Потом появился мёд. Его разлили в деревянные кубки и рога, и суетливая тишина постепенно сменилась гулом голосов…

Эйвинд протиснулся ко мне через толпу, держа в каждой руке по полному рогу. Его лицо было раскрасневшимся от жары и хмеля, глаза блестели, как отполированные сапфиры на дне быстрой реки.

– На вот… – он сунул один рог мне прямо под нос. – Согрейся! А то хмурый ходишь всю охоту, будто на похороны собрался, а не на медведя!

– Да это не охота! – ворчал я, принимая кубок. Мёд был тёплым, почти горячим. – А проклятое выживание. Мы весь Буян исколесили вдоль и поперёк, собирая вейцлу и выбивая последнюю дичь из лесов. Война с Харальдом и наши внутренние распри вычерпали закрома до дна. Голод – вот наш главный враг сейчас. А я уже устал. Устал от леса, от холода, от этого вечного ощущения, что мы на краю пропасти.

Эйвинд присел рядом на корточки, упёршись локтями в колени. Его улыбка стала немного кривой и задумчивой.

– Ну, так истинный конунг всего Буяна должен заботиться о своём народе! – он сделал глоток из своего рога, облизал губы, на которых уже выступала липкая сладость. – И знать все свои земли – каждую тропку, каждую лощину. А ты, брат, конунг – что надо! Со многих взял дань чисто символическую, только чтобы не голодали да признали власть… Сказывают, некоторые бонды теперь вплетают твоё имя в висы, рядом с Тором да Одином. На дверных косяках режут, будто защитную руну.

Усмешка сорвалась с моих губ сама собой – короткая, сухая, больше похожая на гримасу. Взгляд утонул в очаге, в этой вечной пляске огненных духов, что рождаются из ничего и в ничто же возвращаются. Такие же бесплотные, как моя уверенность.

– Лучше бы я остался обычным бондом… – протянул я мечтательно. – Со своим хутором, своей землёй, своей Астрид. Меньше проблем было бы. Меньше этих… ожиданий, что висят на шее, как жёрнов.

Эйвинд повернулся ко мне. Шутка слетела с его лица, оставив после себя голую серьёзность. Он поднял свой рог и чокнулся с моим.

– А у нас бы прибавилось проблем… – сказал он уверенно. – Без тебя мы бы до сих пор с Торгниром грызлись, как псы над костью. А Харальд бы уже давно пепелище на месте Буяна разровнял и сеял бы там свою железную пшеницу. Выпей, брат. За то, что есть. А не за то, что могло бы быть.

Мы выпили. Мёд был крепким, голова сразу стала тёплой, лёгкой, как будто наполненной пухом. Мысли поплыли, стали более плавными, менее острыми.

– Новых новостей из-за моря не было? – спросил я, поворачивая пустой рог в руках.

Эйвинд пожал плечами, отломил кусок вяленой оленины с общего блюда, лежащего на колоде рядом, и принялся жевать…

– Не-а… – буркнул он сквозь пищу. – Кто зимой ходит по морям? Только самоубийцы да отчаянные торговцы, которым нечего терять. Лёд стоит, ветра – будь здоров, рвут паруса, как паутинку. Да и корабли все на приколе. Зима – время не для плаваний, брат,а для выживания.

– Что? Даже слухи не ходят по морям? – добавил я, салютуя кубком своим дружинникам, которые уселись в уголке на разостланных шкурах и достали доску для хнефатафла. Костяные фигурки – одни светлые, другие тёмные – уже были расставлены на расчерченном поле. Один из воинов бросил игральные кости, чтобы определить, кто ходит первым.

Эйвинд проследил за моим взглядом и хмыкнул. Звук был полон снисходительного понимания.

– Думаю, всё без изменений… – сказал он, отпивая мёд. – На землях почившего Харальда по-прежнему идёт война между его сыновьями за власть. Как волки в загоне – грызутся, пока не останется один. Пока один из них не прирежет остальных, у нас есть время. Время на отдых. На подготовку. На то, чтобы набраться сил. – Он икнул, громко и смачно, и сам ухмыльнулся своей непроизвольной грубости. – Прости. Мёд сегодня что-то сильный попался. Словно сама Гуннхельд варила.

Я кивнул, не сводя глаз с игры. Гуннар передвинул свою фигурку – коня, кажется, – по полю. Хнефатафл – игра не на удачу. Это игра на ум, на терпение, на способность предвидеть ходы противника на несколько шагов вперёд. Нужно окружить короля противника, защищая своего. Тихая, медленная, интеллектуальная битва. Мне всегда нравилось наблюдать за ней. Это был один из тех редких моментов, когда можно было забыть, что ты конунг, и просто быть зрителем.

– Это точно… Мёд хорош… – сказал я, отставив рог на земляной пол рядом с ногой. – Мы должны сделать всё, чтобы быть готовыми к очередному вторжению.

Я потянулся к своей походной сумке, стоящей у стены, и достал оттуда деревянную папку, скреплённую кожаными ремешками. Внутри, на мягкой подкладке из овечьей шерсти, лежали вощёные дощечки – мои черновики и планы. Я открыл папку на коленях, взял самодельное стило и начал выводить на свежей пластинке новые знаки. Цифры. Расчёты. Идеи.

– Опять ты со своими записями? – Эйвинд нахмурился, как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Его брови сошлись в одну сплошную тёмную линию. – Ты уже полтора месяца оттуда не вылезаешь! В лесу, на охоте, у костра – везде ты с этими дощечками! Сколько можно⁈

– Сколько нужно, столько и можно! – веско возразил я, не отрываясь от работы. Стило скребло по воску, оставляя чёткие, ровные бороздки. Звук был успокаивающим. – Я собираюсь превратить наш остров не просто в собрание хуторов и боргов, а в настоящее, сильное, независимое королевство. А для этого нужны не только мечи и мужество. Нужны планы. Чёткие, продуманные, как узор на лучшем щите. Тут есть всё: планы дорог, чтобы телеги могли проехать в любую погоду. Логистические цепочки – где что хранить, как распределять. Введение нового оружия и так далее и тому подобное… А самое главное… – я поднял голову и посмотрел на Эйвинда. – Я теперь знаю, сколько на Буяне живёт людей.

Эйвинд перестал гримасничать. Заинтересовался.

– Ну и? Сколько?

– Около одиннадцати тысяч душ, – сказал я, и в голосе прозвучала гордость, которую я не мог скрыть. – С учетом всех хуторов, всех беженцев из Гранборга и Альфборга, всех, кто присягнул после осенних битв. Одиннадцать тысяч. Пока ты мед глушил да местным красоткам глазки строил, я, мой друг, вел перепись населения. Через старост, через хёвдингов, через своих людей. Спрашивал, считал, записывал.

Эйвинд зажмурился, зажал одно ухо ладонью и другой рукой сделал вид, что льёт мне в рог ещё мёда из невидимого сосуда.

– Опять заумные вещи говоришь! – воскликнул он, но в его голосе не было злости. Была привычная, немного усталая досада. Та досада, которая возникает, когда любимый друг говорит на языке, которого ты не понимаешь. – Скучно с тобой, заморский мудрец! Надо было взять с собой Лейфа! Вот с кем весело! С этим медведем он бы вообще в одиночку управился, а мы бы только наблюдали да пировали!

Имя прозвучало неожиданно. Как крик роженицы в тишине мужского монастыря. Как камень, брошенный в гладь замерзшего озера.

Сразу вспомнилось то осеннее утро, которое до сих пор снилось мне по ночам. Дождь. Не прекращающийся, назойливый дождь. Грязь. Липкая, вязкая, подлая грязь, которая засасывала сапоги и душила надежду. И два брата. Два силуэта, сходящихся в последнем, безумном танце.

Я вспомнил звук ломающихся мечей – сухой, трескучий, животрепещущий. Вспомнил топоры. Вспомнил тот последний, тихий жест – пальцы, окровавленные и дрожащие, которые встретились в луже между ними. Как последнее рукопожатие. Как последнее прощение…

Я невольно вздрогнул. Стило выскользнуло из моих пальцев, упало на земляной пол и закатилось куда-то под скамью.

– Надеюсь, он окончательно поправился… – сказал я вслух, даже не осознав сразу, что говорю. – Надеюсь, кости и раны срослись как надо, и он ходит без костылей.

Эйвинд перестал кривляться. Всё веселье исчезло с его лица, как вода в песок. Его выражение стало серьёзным, почти мрачным. Он наклонился, нащупал под скамьей моё стило, вытащил его, протёр о край своей куртки и протянул мне.

– Ты его тогда вместе с вёльвой по частям собирал… – сказал он. – Кость в кость, жилу к жиле, как разбитый кувшин склеивали. Если б не твои знания – эти твои странные знания о теле, которых нет ни у одного лекаря от моря до моря – и не её травы, её заговоры… Он бы и сейчас истекал кровью на том холме. А то и в кургане лежал бы, под каменной плитой, и мы бы пели о нём саги.

Он помолчал, глядя на меня. Пламя очага отражалось в его глазах – маленькие, прыгающие огоньки. Потом он вдруг ухмыльнулся.

– А давай, за него! – Эйвинд снова поднял свой рог, хотя тот был уже почти пуст. – За друзей! За тех, кто выжил! И за тех, кто не смог… чтобы они в Вальхалле за нас тоже выпили!

– За друзей, – тихо ответил я.

Мы осушили то, что осталось в кубках. Мёд в этот раз показался мне невероятно горьким. Горечь была не на языке – она была где-то глубже. В горле. В груди. Она осталась там надолго, даже когда я поставил пустой рог на землю и закрыл папку с дощечками.

Снаружи, за толстыми стенами хижины, завыл ветер. Настоящий зимний ветер Буяна – долгий, тоскливый, знающий все песни мёртвых и все тайны льда. Он пробирался сквозь щели в брёвнах, шевелил тяжёлую шкуру у входа, гудел в лесу, как великан в печали.

Но внутри было тепло. Были голоса – хриплые, усталые, но живые. Была игра в хнефатафл – тихие споры, стук костяных фигурок по дереву, азартные возгласы. Был Эйвинд, который уже снова что-то рассказывал соседу – какую-то невероятную историю о прошлой охоте, размахивая руками и чуть ли не опрокидывая чей-то кубок. Был запах – дым, мясо, мёд, человечество.

Был я. Рюрик. Конунг. Человек с папкой записей на коленях и с тяжестью на душе, которая, казалось, никогда не станет легче. Но которая сейчас, в эту зимнюю ночь, в этой дымной хижине на краю леса, была хоть и тяжела, но своя. Принятая. Как этот остров. Как этот холод. Как эти люди – шумные, грубые и верные.

Я глубоко вздохнул, а потом снова открыл папку, взял стило и продолжил писать. Следующая строка. Следующая идея. Следующий шаг в том бесконечном пути, который я для себя выбрал. Или который выбрал меня.

Зима будет долгой. Холодной. Голодной. Но она закончится. Как заканчивается всё на свете. И когда она закончится, мы должны быть готовы. Все. Вместе.

Глава 2

Дорога в Буянборг дышала под нами, как тесто под тёплой ладонью. Мы делали её шире с каждым шагом, с каждым скрипучим поворотом полозьев. Пятьсот ног, двести пар лыж, бесчисленные сани – всё это вдавливало снег в плотный, зернистый наст, проминало его до самой мёрзлой земли, до твёрдой памяти летней тропы.

С остальными отрядами мы сошлись на перекрестье лесных троп, где старые камни указывали путь к разным концам острова. Они вышли из чащи беззвучно, как серые тени, обросшие инеем и усталостью. Но когда тени смешались с нами, они стали людьми – заговорили хриплыми голосами, засмеялись, показали свою добычу. Общая тяжесть на санях и запах крови еще крепче сплотили нас.

Мы прошли через главные ворота города, люди притихли в изумлении: они видели, как неделями уходили на промысел маленькие группы, а вернулась целая лавина, гремя полозьями, гружённая тушками лосей и кабанов, связанными в тюки шкурами, мешками с кореньями и сушёными ягодами, собранными вейцлой с дальних, занесённых снегом хуторов.

Сани скрипели и проваливались под тяжестью. Воздух над нашим шествием гудел от голосов, смеха, окриков, пах дымом походных костров, потом, кровью и хвойной смолой, которой смазывали полозья.

Но первым делом всегда мертвые…

Родители покойного Нансэна ждали у входа в свой двор, будто знали час нашего прихода. Старый бонд, Халльгрим и его жена, Гудрид, уже всё знали… Весть в таких делах летит быстрее лыж и ветра.

Мы подкатили сани с их сыном прямо перед ними. Синий плащ, в который был завёрнут молодой парень, уже покрылся тончайшим кружевом инея. Я сам снялтопор с его груди и протянул отцу.

– Он встретил медведя лоб в лоб, – сказал я. – И я точно знаю, что он вошёл в Вальхаллу с оружием в руках и без единого пятна трусости на своей чести. Вы родили героя!

Халльгрим взял топор и резко кивнул, будто рубил этим кивком пустоту перед собой. Гудрид сделала шаг вперёд, опустилась на колени в снег и провела ладонью по синей шерсти плаща, медленно, будто гладила спящего сына по волосам.

– Спасибо, конунг, что привёз его домой, – прошептала она и тихо разрыдалась…

Их горе не требовало зрителей и не нуждалось в утешениях. Мы оставили их вдвоём с их сыном и с их тишиной и пошли дальше, вливаясь обратно в шумный грубый поток жизни.

Когда мы вышли на площадь, я тут же принялся отдавать распоряжения:

– Всё мясо несите в общие амбары! Пусть мясники делают своё дело! Кости – на бульон, жир – на свечи, шкуры – на выделку! Каждый знает своё ремесло! Пусть никто потом не скажет, что добыча пропала зря или сгнила!

Люди засуетились, сани потянулись к складам, к широким воротам амбаров, к просторным навесам, где уже разводили огни для копчения. Началась разгрузка, зазвенели топоры, разделывающие туши на удобные куски. Послышалось шуршание крупной соли, высыпаемой в бочки для засола. Потянулись первые сизые, ароматные струйки дыма из коптилен, придающего мясу тот самый вкус, что напоминает о доме долгими вечерами.

Убедившись, что все при деле, я махнул рукой в сторону ярловского дома, и мои хирдманы потянулись за мной. Эйвинд тоже решил не отставать – он крепко поцеловал какую-то девицу в переулке, лучисто улыбнулся ей на прощание и быстро догнал меня…

Я хмыкнул, взглянув на него.

А он лишь довольно оскалился… Бабник…

Когда мы поднялись на городской холм, все на миг обомлели… Мой дом…выразил себя, окреп и расправил плечи, как человек, набравшийся силы. Торгрим не просто расширил постройку – он пересоздал её, вдохнул в брёвна и камни новое понимание.

Стены из массивных брёвен казались мне теперь неприступными. Общая площадь и квадратура увеличилась. Добавилось множество комнат. Крыша стала выше. Появились окна, закрытые на зиму двойными ставнями с тонкой витиеватой резьбой. Дым из широкой каменной трубы струился ровно и густо, прямым столбом уходя в бледное небо…

Я остановился, глядя на этот кремль в миниатюре. Город вокруг сразу же показался каким-то маленьким и невзрачным: низкие, приземистые дома под белыми снежными шапками, кривые утоптанные улочки, бегущие между плетнями и изгородями, вездесущий запах дыма, навоза, снега и северного быта. Но этот дом… смотрелся иначе. Твёрже. Надёжнее. Он был зримым знаком того, что здесь, на этом месте, будет жить не просто человек, а править конунг.

– Ну что, брат, – хрипло сказал Эйвинд, подходя сбоку и хлопая меня по плечу. – Узнаёшь свою берлогу? Или Торгрим так постарался, что даже хозяин заплутает?

– С трудом, – честно признался я, чувствуя странную смесь гордости и отчуждения. – Похоже, он понял мои каракули на дощечках лучше меня самого…

Мы подошли к широким дубовым дверям, в которых уже стояла Астрид со всей своей свитой.

Она была завернута в пушистый плащ из лисьего меха, но капюшон слетел, и рыжие волны её волос горели на фоне белого снега, как живое пламя. Она смотрела на меня без улыбки, взвешивая расстояние, усталость и правду. Она была прекрасна и неотразима в своей суровой нежности. И явно злилась…

Лейф опирался на крепкую палку из ясеня. Асгейр и Торгрим – два медведя поменьше, – явно приняли на грудь: их глаза блестели от особенного веселья, что приходит, когда долго ждёшь. За ними теснились дружинники из моего личного хирда, слуги, рабы…

Взгляд последних был опущен в землю… Эта невидимая стена между «нами» и «ими» бесила. Ведь и я был трэллом…

Но как бы я не хотел, а отменить рабство одним махом не мог… Многие бы подняли бунт. Соседи сочли бы слабоумным, нарушившим естественный порядок вещей. Но что-то делать надо было… Медленно. Плавно. Осторожно. Как учит хнефатафл – не лобовой атакой на короля, а постепенным окружением, перехватом путей, созданием такой позиции, где у противника не остаётся выбора. Нужно сделать свободу выгоднее рабства. Нужно время…

Я отбросил эти мысли, как ненужную ношу на пороге дома, и раскинул руки в стороны, широким, вмещающим жестом, в котором была и усталость, и радость возвращения, и приветствие всем сразу.

– А вот и я! Живой, целый, немного помятый лесом и очень голодный!

Улыбки поползли по румяным лицам. Кто-то фыркнул. Кто-то засмеялся коротким, хриплым смехом. Кто-то из ближних хлопнул меня по плечу… Астрид же даже не шелохнулась. Её взгляд, всё ещё прикованный ко мне, говорил яснее слов: «Тебе крышка, дорогой.»

Я подошёл к Лейфу, и мы пожали друг другу предплечья.

– Вижу, ты уже без костылей, – сказал я. – Кости слушаются? Не ноют по ночам?

– Слушаются, – коротко бросил он. – Ещё побаливают, когда погода меняется. Но, как видишь, уже бегаю. И рубить – думаю, скоро тоже смогу.

– Этого-то мы и ждём, – ухмыльнулся я, чувствуя, как что-то тяжёлое отступает у меня в груди. – Без твоего топора в первых рядах наш хирд покажется пустым, а песни скальдов – недостаточно громкими…

Потом я повернулся к Астрид. Она всё так же смотрела на меня, теперь уже скрестив руки на груди. Я просто шагнул вперёд и подхватил её, и она стала в моих руках внезапным пламенем в зимнем мире – шелестом меха и жаром дыхания. Я закружил эту стихию, поставил на землю и тут же утолил жажду – поцеловал её. Остался лишь резкий контраст: морозный воздух, сочное пламя мягких губ и дикий след её души, по которому я уверенно шёл все эти недели…

Когда мы наконец разъединились, она была вся розовая, дыхание сбилось, грудь высоко вздымалась под мехом. Но в глазах тлел огонёк негодования, теперь уже прикрытый густым слоем смущения и растерянности…

Я отступил на шаг, всё ещё держа её за руку.

Астрид откашлялась, поправила сбившиеся волосы и наконец позволила игривой улыбке тронуть свои губы.

– Ну, и много женщин у тебя было? – спросила она. – Пока мы тут по тебе скучали?

Эйвинд не выдержал. Он выступил вперёд, размахивая руками с такой энергией, будто отбивался от невидимых врагов.

– Боюсь, я у него их всех украл и спугнул! – весело провозгласил он на весь двор. – Наш бедный конунг только и делал, что охотился да ворчал себе под нос! Вечно одно и то же: «Эх, сейчас бы к Астрид… Интересно, как там моя Астрид?.. Астрид бы мне сейчас нос утёрла за эту глупость…» Он даже когда того медведя на рогатину насаживал, в самый последний миг выдохнул твоё имя! Сумасшедший, я тебе говорю! Совсем рехнулся!

Смех толпы дотронулся до неё, и она вспыхнула еще ярче. Но в следующее мгновение это пламя погасло, оставив лишь тёплое, золотистое свечение улыбки, от которого веснушки на её носу казались теперь не крапом, а созвездием.

Лейф нахмурился, переведя свой тяжёлый, оценивающий взгляд с разболтавшегося Эйвинда на меня.

– Ты медведя взял?

– Взял… – кивнул я. – Не в одиночку, конечно… Но рогатину он принял от меня.

Лейф на миг задумался, будто представил себе эту картину.

– Один благоволит тебе, Рюрик, – произнёс он с улыбкой.

– Ну, раз сам Всеотец за него вступился, – воскликнула Астрид, быстро перехватывая инициативу и сглаживая момент. – То чего мы тут на пороге мёрзнем? Пойдёмте пировать! Мёд в кубках застывает, а хозяин и вовсе весь обледенел!