Текст книги "Варяг IV (СИ)"

Автор книги: Иван Ладыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Тропинка вела нас вдоль берега, то взбираясь на холмы, то спускаясь к воде. Слева лежало бескрайнее синее море, подёрнутое мелкой рябью. В летней воде купалось солнце, дробясь на тысячи бликов. Они вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли… Казалось, сама вода дышала светом. На горизонте кутались в дымку мелкие острова. Когда-то с той стороны к нам приплыл Харальд, но теперь эти мелкие участки суши просто спали там, вдалеке, тихие и безобидные, как старые враги, которые уже никогда не поднимут меч.

Справа поднимались холмы, покрытые цветущими травами. Иван-чай горел розовым пламенем, ромашки белели россыпями, где-то в низинах желтел дрок. Воздух был напоён их пьянящими и терпкими ароматами. Растолстевшие пчёлы гудели над цветами, перелетали с одного на другой, собирали нектар. А где-то в траве стрекотали кузнечики…

Мы шли не спеша. Эйвинд насвистывал какую-то мелодию – старую песню о Торе и великанах, ту самую, что поют в тавернах по вечерам. Мотив был простой, даже примитивный, но в устах Эйвинда он звучал как-то по-особенному – весело, задорно, будто сама жизнь пела его голосом.

Охрана держалась на расстоянии – шагах в пятидесяти, не ближе. Эйвинд настоял: «Мы же не на войну, а душу отвести! Я, может, с тобой по-человечески поговорить хочу, без лишних ушей».

Я покосился на него. Он шагал рядом, бурдюк болтался на плече, удочки он нёс как копья – торжественно и гордо.

– И о чём же ты хочешь поговорить? – спросил я.

– А вот придём на место, сядем, выпьем – тогда и поговорим. – Он хитро прищурился. – Не на ходу же такие дела решать.

По пути нам встречались другие буянцы. Старик с вязанкой хвороста, завидев меня, тут же остановился и поклонился. Я кивнул ему в ответ, и он пошёл дальше, снова согнувшись под своей ношей. Потом нам повстречалась женщина с корзиной яиц. Она тоже опустила голову, прижав руку к груди. Яйца были свежими, ещё тёплыми – она прикрывала их льняной тряпицей, но я всё равно заметил, как осторожно она одёрнула край, будто боялась, что я могу их раздавить одним взглядом. А сама украдкой разглядывала меня, как товар на торгу. Я поймал себя на том, что и сам смотрю на неё с таким же любопытством: что видит во мне эта женщина? Конунга? Чужака? Спасителя? Или просто человека, которому повезло оказаться в нужное время в нужном месте?

Эйвинд, глядя на это, зубоскалил:

– Привыкай, брат. Теперь ты у нас аки король южный! Скальды уже слагают о тебе саги, а девушки скоро в очередь выстроятся, чтобы на шее у тебя повиснуть.

– Астрид мне голову оторвёт, если кто-то повиснет на мне…

– Ну, Астрид – это отдельный разговор. – Эйвинд задумчиво почёсывал бороду. – Она у тебя та ещё валькирия. Я бы с ней ссориться не рискнул. Помню, как она тебя отчитывала после той тренировки с хускарлами. Я тогда подумал: лучше сто врагов в бою, чем одна разгневанная жена.

Я усмехнулся, вспомнив тот день. Астрид и правда умела быть убедительной.

– Ты мне много раз говорил, что никогда не женишься, но что у тебя с той рыжеволосой? – спросил я, меняя тему. – Которая на плацу всех укладывает. Говорят, она на тебя заглядывается.

Эйвинд поперхнулся воздухом.

– С чего ты взял?

– Люди говорят. Такое не скроешь, Эйвинд.

– Люди много чего говорят. – Он отвёл глаза, но я заметил, как его шея покраснела. – Она просто хороший воин. И я ее уважаю.

– Ага! – Я улыбнулся. – Уважаешь… Прямо как тот парень, который ей цветы постоянно носит.

– Какой парень? – с треском выдал себя Эйвинд. Конспиролог хренов…

– Есть там один. Смазливый такой, весь из себя важный, как петух перед боем.

– Имя… – мой друг буквально зарычал, будто уже примерялся к топору.

– Не помню. – оскалился я. – Из головы вылетело.

– Тоже мне! Мудрец выискался! – насупился Эйвинд. – Даже одного имени запомнить не можешь!

– Да вот как-то так. – я беззаботно пожал плечами.

– Ай! Ладно! – сдался Эйвинд и махнул на меня рукой. – Я вообще не про то! Она… она сама ко мне подошла и спросила, как лучше меч держать. Ну, я и показал. Вот и всё.

– И всё?

– И всё! – он опять насупился, но в его глазах плясали чертики. – Хватит про меня. Ты лучше скажи, когда Астрид родит. Вёльва сказала – к концу лета. Это точно?

Я вздохнул.

– Вроде бы… Я уже всё приготовил. Комнату отдельную, повитуху лучшую, травы… Всё, что могу.

– Не переживай, брат. – Эйвинд хлопнул меня по плечу. – Астрид сильная. Она справится. А если что – я рядом. Помогу чем смогу.

– Боюсь, брат… В этих делах мы с тобой оба бессильны.

Мы пошли дальше. Тропинка вывела нас к небольшой бухте, скрытой от глаз высокими скалами. Здесь было тихо, волны лениво облизывали берег. Песок золотом переливался в лучах солнца и прятал в своем сиянии крошечные ракушки.

Валун, на котором мы устроились, был большим и плоским, словно сам Тор когда-то присел здесь отдохнуть после долгой битвы и забыл забрать свой трон. Солнце нагрело его за день, и теперь это тепло медленно разливалось по телу, как хороший мёд. Лишайник покрывал камень серо-зеленой вязью. Волны набегали на него с тихим шипением и отступали, оставляя мокрые разводы…

Эйвинд профессионально забрасывал удочки. Движения его были точными, выверенными – он явно делал это не в первый раз. Леска ровно ложилась на воду, поплавок замирал, и только лёгкая рябь расходилась вокруг. Он достал из кармана горсть червей и ловко насадил одного на крючок…

Я же просто сидел и смотрел на море. Синее, бескрайнее, оно уходило за горизонт, сливаясь с небом в одной неразличимой линии. Где-то там, за этим горизонтом, лежали земли, откуда скоро должна была прийти беда.И было чудом, что она не явилась весной! Северо-западные земли сейчас щедро омывались кровью: сыновья Харальда всё ещё грызлись за власть, и им было не до нас…И это не могло не радовать…

Эйвинд достал бурдюк, отпил большой глоток, крякнул и протянул мне.

Я сделал большой глоток. Мёд оказался крепким и горячим, будто сам Один варил его в своём котле, добавив для верности вереска, дягиля и можжевеловых ягод. У меня защипало язык и перехватило дыхание. Напиток обжёг горло, провалился в желудок горячим комком, я поморщился, но тут же почувствовал, как по телу разливается глубокое тепло.

– Мы пьем с утра. Ты это понимаешь?

– Так это для храбрости! – ухмыльнулся Эйвинд. – Рыба нынче упрямая и сильная, без храбрости не поймаешь!

Мы замолчали. Я смотрел на поплавок, который слегка подрагивал на волнах, и думал о своём. Эйвинд сидел рядом, задумчивый, без обычных шуточек. Это было необычно – он редко позволял себе такую серьёзность.

Волны набегали на берег с ровным, успокаивающим шумом. Где-то кричали чайки – их голоса вплетались в этот шум, делали его живым и настоящим. Солнце припекало макушку, и я чувствовал, как по спине ползут тёплые мурашки.

– Красиво здесь, – сказал я наконец.

– Ага, – кивнул Эйвинд. – Я всегда любил рыбачить. Отец говорил: «Сынок, запомни: не важно, где ты закидываешь удочку. Важно, с кем ты рядом и о чём молчишь, глядя на воду». Я тогда не понимал, а теперь, кажется, начинаю.

– Мудрый у тебя отец был.

– Был. – Эйвинд помолчал. – И рыбу ловить умел, и людей понимал. Жаль, я не всё перенял.

– За отцов… – я поднял бурдюк, задержал его на мгновение, глядя сквозь тёмную кожу куда-то в прошлое, и сделал несколько долгих, плотных глотков. Мёд провалился внутрь горячей струей, и я передал бурдюк Эйвинду.

Он взял его, помедлил. Секунду смотрел на воду – туда, где далеко-далеко, за горизонтом, лежал Буян, где под курганами спал его отец. Потом поднёс бурдюк к губам.

– За отцов… – эхом отозвался он и запрокинул голову так резко, что я услышал, как хрустнули шейные позвонки. Он пил долго, большими глотками, и я видел, как ходит его кадык, как напряглись жилы на шее. Он пил, чтобы не говорить. Чтобы не смотреть на меня. Чтобы я не увидел того, что блеснуло в уголках его глаз, прежде чем он успел отвернуться к солнцу.

Поплавок вдруг дёрнулся, затем резко ушёл под воду. Эйвинд вскочил, схватился за удочку, и началась борьба. Леска натянулась, удилище согнулось дугой, вода вспенилась. Эйвинд ругался, тянул, отпускал, снова тянул – и через минуту вытащил на камень крупную форель. Рыбина билась, серебрилась на солнце, пятна на боках горели тёмным золотом. Жабры её раздувались, рот открывался и закрывался в беззвучном крике.

– Ага! – заорал Эйвинд, торжествующе поднимая добычу. – А кое-что я всё-таки перенял! Икряная, наверное. Будет чем Астрид побаловать.

Он ловко снял рыбу с крючка, бросил в мешок и снова закинул удочку.

– Слышал, у нас в таверне новые скальды появились? – спросил он, усаживаясь обратно. – Из Альфборга приехали. Лейф прислал… Говорит, лучшие в округе.

– Слышал. Правда, еще не слушал.

– Сходи. Они про тебя сагу сложили. Про то, как ты с Торгниром бился. Про братьев. Про отца их. Красиво поют, душа заходится.

– Я не люблю слушать про себя.

– А зря. Людям нравится. Они приходят, слушают ипьют. Потом спорят, что было на самом деле, а что скальды придумали. Хорошо идут дела, брат. Твоя затея с тавернами – золотое дно.

Я невольно улыбнулся, глядя на море. Там появился корабль.

Он неожиданно вынырнул из-за мыса… Это было небольшое, но крепкое судно с квадратным парусом из грубой шерсти, сшитой вручную крупными стежками. Парус был тёмно-серым, прокопчённым, с несколькими заплатками из более светлой ткани. Нос украшала выцветшая драконья голова – краска облупилась, дерево потрескалось, но в очертаниях всё ещё угадывалась свирепая морда.

Парус обвис, когда корабль вошёл в бухту, и команда налегла на вёсла. Они ровно взлетали и опускались в такт – чувствовалась опытная рука. На скамьях сидели десять гребцов – все как на подбор, крепкие, загорелые, в одинаковых серых рубахах. Кормчий стоял на корме, сжимая рулевое весло, и зорко вглядывался в берег.

Эйвинд вгляделся, прищурившись, и вдруг расплылся в довольной улыбке.

– Хродмар! – заорал он, вскакивая и размахивая руками. – Старый пройдоха! Эй, Хродмар, причаливай, выпьем!

С корабля донеслись ответные крики. Пару минут там царила суета – убирали вёсла, бросали верёвки, крепили судно к валунам. Гребцы спрыгивали в воду, подталкивая корабль ближе к берегу. Потом по сходням, перекинутым с борта на камни, спустился коренастый мужчина лет пятидесяти.

Он был невысок, но в нём чувствовалась спокойная тяжесть, какая бывает у людей, чья жизнь прошла на палубе под солёными брызгами – не разменяешь на мелочь, не утаишь под одеждой… Он держал в руке длинный кривой посох, а одет был в добротную шерстяную рубаху, а поверх которой висел кожаный жилет, расшитый бисером и мелкими серебряными монетами. Эйвинд потом шепнул мне, что это такая плата за удачные сделки – купцы носят такие, чтобы каждый видел: перед тобой человек, которого фортуна не обходит стороной. Руки его отягощали тяжёлые браслеты – на каждой по три, не меньше. Самый широкий из них, на левом запястье, украшал выгравированный молот Тора – знак того, что его владелец не раз смотрел в лицо шторму и возвращался живым, чтобы рассказать об этом.

Глаза у него были быстрые, цепкие, с той особенной хитринкой, что въедается в самую душу за долгие годы торга. Такие глаза не продешевят, не пропустят выгоду, даже если она спрячется в самой глубокой щели.

– Эйвинд, – он хлопнул моего друга по плечу. – Рад тебя видеть. И тебя, конунг. – Он поклонился мне – с достоинством, но без подобострастия.

– Садись, выпей с нами. – Эйвинд протянул ему бурдюк. – Что нового за морем?

Хродмар сделал большой глоток. Кадык заходил ходуном, борода намокла, несколько капель стекло по подбородку и упало на жилет. Он вытер усы тыльной стороной ладони и довольно крякнул.

– Хорош мёд, – сказал он. – Настоящий. Южные напитки нашим и в подмётки не годятся! Сами варили?

– Астрид сделала… – с гордостью ответил я.

– Передай ей моё почтение. – Хродмар ещё раз приложился к бурдюку, потом вернул его Эйвинду. – Ну, слушайте…

Он сел на камень рядом с нами, опёрся спиной о выступ. Глаза его стали серьёзными, хитрый блеск исчез, сменившись холодной расчётливостью человека, который привык оценивать риски.

– Новости добрые, конунг, – сказал он. – Сыновья Харальда всё ещё грызутся. Вигго осадил крепость старшего брата, Бритта, но тот держится. Говорят, нанял наёмников с юго-востока – каких-то диких людей с болот, которые странно воюют, без строя, но в лесу им нет равных. Вигго уже три раза пытался взять крепость штурмом – и три раза откатывался с потерями. Его младшие братья пока держат нейтралитет, но тоже точат зубы. Грызутся они, одним словом. Пока друг друга режут, нам можно не бояться.

Я облегчённо выдохнул.

– Как думаешь, сколько у нас времени? – спросил я.

Хродмар пожал плечами. Жест вышел тяжёлым, много говорящим.

– До следующей весны точно есть. А там… – Он развёл руками. – Кто знает. Может, они друг друга всех перебьют, и проблема решится сама собой. Может, один из них победит и тогда… тогда он вспомнит, кто убил его отца. Такие вещи не забывают, конунг. Даже если очень хочется забыть.

Я кивнул. Я знал это с того самого момента, как Харальд получил смертельное ранение…

– Что ещё слышно? – спросил Эйвинд.

Хродмар оживился. Купец в нём взял верх над вестником.

– Цены на меха падают, – сказал он. – Слишком много выбросили на рынок после этой зимы. Соболь, куница, бобр – всё идёт дёшево. А вот на железо цены растут. Твои рудники, конунг, уже дают о себе знать. Купцы с востока приходят и спрашивают: нет ли у вас лишнего металла? Мы бы купили. Я думаю, можно наладить хорошую торговлю. Если мы будем продавать железо, а не только оружие, цены ещё поднимутся. Южане любят наше железо – оно чистое и без примесей.

– Торгуй, сколько душе угодно. – разрешил я. – Но смотри, чтобы железо не уходило на запад. Ни под каким видом…

– Понимаю, – кивнул Хродмар. – Всё сделаю как надо. У меня там свои люди, они присмотрят. Если кто из западных купцов сунется – отправлю восвояси. Или утоплю, если сильно наглым будет.

– Это уж как сам решишь, – усмехнулся я.

Мы ещё немного поговорили о ценах, о товарах, о новых торговых путях. Хродмар рассказал, что на востоке, в землях россов, строят новые города – большие, с каменными стенами. Что тамошние князья собирают дань с окрестных племён и строят флот. Что скоро они станут силой, с которой придётся считаться.

– Ладно, – сказал он наконец, поднимаясь. – Пойду я. Команда ждёт… Надо разгружаться, пока погода хорошая.

Он поклонился нам обоим и зашагал к кораблю, перепрыгивая с камня на камень с ловкостью, которой мог бы позавидовать иной юнец.

Его корабль медленно отошёл от берега, парус наполнился ветром, и судно полетело по волнам в сторону новеньких Новгородских причалов.

Я смотрел ему вслед и чувствовал, как тревога снова заползает в душу.

Эйвинд тоже серьёзнел на глазах. Шуточки его куда-то исчезли, улыбка сползла с лица. Он сел рядом со мной на камень, обхватил колени руками и уставился на море. Ветер шевелил его волосы, ласково трепал бороду…

– Слышал, брат? – сказал он тихо. – Вигго не успокоится. Рано или поздно он явится.

– Знаю, – перебил я. – Потому и спешу с рудниками, с кораблями. Нам нужно укрепиться до его прихода. Нужно, чтобы каждый хутор, каждая деревня стали крепостью. Чтобы каждый мужчина умел стрелять из арбалета. Чтобы каждая женщина знала, куда бежать и где прятаться.

– А если он раньше к нам заявится?

– Не должен. – я покачал головой. – Братья ему ещё кровь попортят. К тому же ему надо будет силы восстановить…У нас есть время. Надеюсь.

– Надежда – плохая опора, брат. – Эйвинд посмотрел на меня. В его глазах плескалась тревога, которую он редко показывал.

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю быть готовыми к любому исходу. Говоря об этом, я говорю и о Колле, кого ты так любезно простил. Он в последнее время слишком тихий. Я в таверне своих людей слушаю – народ болтает разное. Говорят, старый хрыч опять что-то замышляет.

Я горько усмехнулся.

– Он всегда что-то замышляет. И не только он. Заговорщиков много, Эйвинд. Больше, чем мы можем уследить. Но пока они только, в основном, говорят…

– Колль уже не раз покушался на твою жизнь – это не разговоры, Рюрик. – Эйвинд сжал кулаки. Костяшки побелели. – Такие просто так не отступают. Им власть нужна, понимаешь? Они привыкли, что их слово – закон. А тут ты со своими новшествами, с налогами, с этой стройкой… Они ненавидят тебя лютой ненавистью.

– Я знаю.

– Знаешь, но ничего не делаешь. – В голосе его зазвенела обида. – Мог бы уже давно… – Он провёл пальцем по горлу. – Одна ночь, десяток верных людей – и нет проблемы.

– И что бы это дало? – спросил я. – Убить Колля? За ним встанут другие. Убить других – встанут третьи. Это бесконечная вереница, Эйвинд. Я не могу убить всех, кто меня ненавидит. Меня самого это бесит! Но я должен думать о будущем всего Буяна!

– Мы могли бы попытаться!

Я покачал головой.

– Нет. Я устал тебе повторять! Я не хочу править кладбищем. Хочу, чтобы люди жили в мире, строили, рожали детей. Чтобы через десять лет здесь вырос город, которого не видел свет. Чтобы через двадцать лет наши внуки не знали, что такое голод и война. А для этого нужно, чтобы они сами захотели жить по-новому. Чтобы увидели, что новое – это не страшно, это выгодно. Что строить – не менее почётно, чем разрушать.

Эйвинд долго смотрел на море, потом тяжело вздохнул, как после долгого перехода.

– Иногда мне кажется, брат, что ты не от мира сего. – Он посмотрел на меня, и в глазах его плескалась смесь восхищения и тоски. – Месть для викинга – главное! А ты всех прощаешь! Таких, как ты, здесь не было никогда. Может, поэтому боги и послали тебя нам.

– Может… – согласился я. – А может, я просто упрямый глупец…

Он хмыкнул, и напряжение спало.

– Это точно. Упрямый, как сто северных быков.

Мы ещё немного посидели, глядя на море. Эйвинд поймал ещё одну форель, потом ещё одну. К концу рыбалки в мешке плескалось пять рыб, и это был неплохой улов…

– Хватит, – сказал он, начиная сматывать удочки. – А то Астрид решит, что мы тут утонули. А ей сейчас волноваться ни к чему.

Я посмотрел на солнце, уже клонившееся к закату, и кивнул.

– Ты прав. Она и так на меня наседает, чтобы я больше отдыхал. Если узнает, что мы просидели здесь весь день с удочками, точно обрадуется…

– Вот и славно! Эх… Добрая уха будет! – Эйвинд кивнул на мешок с форелью.

– Согласен…

Глава 11

Кто-то пнул меня в бок. Затем еще раз… И еще… Я проснулся оттого, что Астрид ворочалась.

Она пыталась устроиться поудобнее, тело само искало положение, в котором можно было бы дышать. Живот уже мешал ей лежать на спине, на боку у нее затекала поясница, и каждые полчаса она переворачивалась, вздыхала, иногда стонала сквозь сон, а потом снова затихала.

Я всегда думал, что беременность – это про сияние и ожидание. Про розовые платья и счастливые улыбки. Теперь я знал, что это ещё и про то, как женщина не может завязать «шнурки», про отёкшие лодыжки, про проклятую бессонницу, про запахи, от которых её тошнит, и про страх, который она никому не показывает.

Я с любовью глядел на рыжие волосы, рассыпанные по подушке. От них шёл аромат можжевельника, перебитый сладостью спелых ягод и соли – той самой, что въедается в льняную рубаху после долгого дня, проведённого у моря… Раньше я думал, что женщины пахнут южными садами – цитрусовой коркой, привозными маслами в узких сосудах, всем тем, что можно купить в Летуаль и увезти. А она пахла так, будто родилась из этого берега. Такое не купишь ни в одном уголке мира…

Она вздохнула, приоткрыла глаза, и я увидел, как в них медленно проступает осознание: что уже утро, что она опять не выспалась, что живот снова мешает, а я, как обычно, лежу и пялюсь на нее, когда она так уязвима.

– Ты опять не спал? – спросила она. В её сонном голосе уже прорезалось знакомое раздражение.

– Немного спал.

– Немного – это сколько? – Она приподнялась на локте, и одеяло сползло, открывая округлый живот, туго обтянутый льняной рубахой. – Несколько мгновений?

– Больше… – я устало улыбнулся.

– Врёшь. – Астрид поморщилась, прижала руку к животу. – Смотри, кого ты разбудил. Теперь до вечера не успокоятся.

– Я не виноват.

– Ты – мой муж, а, значит, навсегда обречен быть виноватым! – она шутливо погрозила мне миниатюрным пальчиком и вздохнула. – Я ужасно хочу есть… Быка бы съела.

– Быка у нас нет. А вот оленина, сыр и хлеб – имеются.

– И где же они?

– В корзине. Я уже всё подготовил.

Она посмотрела на меня с подозрением, и в следующее мгновение напряжение стекло с её лица, оставив лишь живые, смеющиеся глаза и лёгкий вызов в изгибе бровей.

– Ты что, пикник задумал?

– Именно! – лукаво улыбнулся я. – И мы пойдем на наш любимый холм.

– На тот самый? – она покраснела, отвела взгляд, и я понял, о чём она думает. В прошлый раз, когда мы были там, молодой Алрик прибежал с вестью о чужих парусах. Мы тогда лежали на моём плаще, абсолютно голые… Он стоял красный, как варёный рак, и смотрел в землю. А Астрид потом три дня не могла на него смотреть без смеха.

– На тот самый… – подтвердил я.

Она уткнулась лицом в подушку, засмеялась, потом зашипела, прижала руку к животу – близнецы внутри отозвались на её смех.

– Тише, – сказал я. – Ты себя не бережёшь.

– Я себя берегу. Я просто смеюсь.

Она откинулась на изголовье, и я увидел, как улыбка сползает с её лица, уступая место чему-то тяжёлому…

– Вёльва сказала, что нам сейчас нельзя… – тихо проговорила она.

– Я знаю.

Она взглянула на меня с легким недоверием. Я чувствовал: в ней два пламени. Одно горело жаждой ласки и любви. Другое – страхом, что поселился в ней за последние недели… холодный, как зимний фьорд, он был готов погасить всё. И я видел, как она мечется между ними, не зная, чему отдаться.

– Что ж, пикник – это неплохо. – наконец сказала Астрид. – Хотя бы посмотрю на море и звёзды.

– Только и всего? – игриво спросил я.

– Только и всего. – она улыбнулась, но в этой улыбке уже не было прежней лёгкости.

Я помог ей сесть. Живот мешал, она кряхтела, ругалась сквозь зубы, но справилась. Я уже протянул руку к сундуку, чтобы достать платье, когда она сказала:

– Ты мне поможешь?

– Конечно.

Я достал длинное тёмно-синее платье, с вышивкой по вороту. Астрид сама выбрала цвет, сама нарисовала узор, а Ингигерд вышивала его целый месяц.

– Повернись.

Она повернулась спиной. Шнуровка шла от лопаток до пояса, и я начал затягивать, медленно, осторожно, чтобы не передавить.

– Слабее.

Я ослабил.

– Ещё.

– Ты дышать хочешь или платье носить?

– И то, и другое.

Я затянул заново, оставив спереди свободный карман для живота. Она провела ладонями по себе, поправила складки.

– Ну и вид.

– Ты прекрасна.

Она посмотрела на себя в полированную бронзовую пластину, висевшую на стене, и фыркнула.

– Я похожа на драккар с полным трюмом.

– На самый красивый драккар.

– Ну, и сравнение! А еще скальдом зовешься!

– Ты права… В следующий раз придумаю что-нибудь более изящное…

Она повернулась ко мне со сверкающей улыбкой. Веснушки на её лице казались россыпью золота, глаза были глубокими, синими, как вода в дальних фьордах.

– Помоги мне с башмаками.

Я опустился на одно колено. Башмаки были кожаные, мягкие, с ремешками, которые она сама выкроила месяц назад, потому что старые уже не сходились на подъёме. Я затянул ремни, проверил, не жмёт ли.

– Рюрик… Ты мне прям как нянька.

– А ты как капризный ребёнок.

– Чушь! – Она вздохнула. – Я просто уже устала, а день ведь только начался.

Я поднялся, взял её за руку и мы отправились на выход.

Во дворе построились хускарлы. Два десятка – в кольчугах и с мечами. У всех за спинами висели новенькие арбалеты, а у двоих даже были глиняные кувшины, от которых пахло смолой и серой.

Гор и Алрик стояли в первых рядах. Гор был хмур и сосредоточен, водил пальцем по лезвию топора, проверяя заточку. Алрик смотрел куда-то в сторону, делая вид, что очень занят проверкой оружия – он уже третий раз протирал один и тот же кинжал.

Я подошёл к ним. Гор тут же выпрямился.

– Дорога проверена?

– Всё чисто, конунг. Мы пойдём на расстоянии. Если что, подадим сигнал.

– Хорошо. И, пожалуйста, без крайней нужды не приближайтесь.

Гор кивнул, покосился на Алрика, который всё ещё не поднимал глаз, и довольно усмехнулся.

– Не волнуйтесь, конунг. Мы люди опытные, знаем, когда надо исчезнуть. Алрик, ты запомнил, как в прошлый раз бежал с донесением? Теперь, если что, чтоб без разгона и аккуратно. А то опять споткнёшься.

– Гор! – Алрик резко поднял голову, и лицо его залилось краской. – Ничего я не споткнулся! Я просто выполнял свой долг…

– Ага! Как же! Просто выслужиться решил, да не получилось. – Гор подмигнул мне. – В былые времена ему бы голову отсекли за подглядывания… Еще легко отделался. Я его потом медовухой накачал, чтобы забыл…

Алрик открыл было рот, затем развернулся и, не сказав ни слова, зашагал к своим людям. Гор глянул ему вслед, хлопнул себя по бедру и заржал. Потом, спохватившись, поклонился мне и Астрид и, всё ещё посмеиваясь, пошёл следом.

Астрид проводила их строгим взглядом, но в уголках губ плясала усмешка.

– Надеюсь, вы оба всё забудете… – бросила она им в спины надменно-холодным тоном. – Иначе я прикажу своим людям привязать вас к соснам в сумрачном лесу. Голыми… На потеху богам.

Гор на ходу запнулся, обернулся, поймал её взгляд и, не найдя, что сказать, лишь кивнул и ускорил шаг. Алрик, не оборачиваясь, прибавил ходу так, что за спиной взметнулась пыль.

Я взял Астрид за руку.

– Ты их запугала.

– Я им напомнила, кто здесь хозяйка.

Она сжала мои пальцы, и мы вышли за частокол…

Тропа вела через луг, где природа смешивала свои краски, как алхимик, который наконец нашёл нужную пропорцию. Зверобой желтел там, где солнце било сильнее всего. Цветы вобрали в себя весь солнечный свет и теперь не могли удержать его: он сочился из них, стекал по стеблям, уходил в землю. Тысячелистник белел ровно и спокойно, как пергамент, на котором ещё не написали ни слова. А кипрей горел розовым огнём… Пчёлы гудели над головой – этакие кузнецы у горнов соцветий, знающие, что их работа важна, но не терпит суеты…

– Помнишь, как мы в первый раз сюда пришли? – спросила Астрид.

– Разве я могу забыть? – я покачал головой. – Ты тогда сказала, что хочешь посмотреть на звёзды. Я разостлал плащ, начал рассказывать тебе про планеты и светила, а ты меня даже не слушала. И в какой-то момент ты взяла меня за руку, положила себе на бедро, прямо под платье и набросилась на меня с такой силой, что я едва успел подумать: «Где эта женщина была всю мою жизнь?»

Она шлёпнула меня по руке…

– Я правда хотела посмотреть на звёзды.

– Лёжа на моём плаще…

– А ты что хотел?

– Я и сейчас хочу…

Она засмеялась и поцеловала меня в кончик носа, затем отстранилась и шутливо погрозила мне пальцем – мол не сегодня… Я лишь улыбнулся, развел руки в стороны и тяжело вздохнул, признавая, что ласку теперь смогу получить нескоро.

Мы пошли дальше. Я нёс корзину с едой, Астрид опиралась на мою руку. Подъём был нелёгким, она тяжело дышала, иногда останавливалась, чтобы перевести дух. Усталость на её лице сменялась раздражением, раздражение – смехом, а смех – снова усталостью. Вёльва говорила, что это происходило из-за близнецов, что тело менялось и душа менялась вместе с ним. Но я не был уверен, что дело было только в близнецах.

На вершине дул ветер. Он прилетал с моря, обжигал лицо, трепал волосы, нёс с собой запах соли и водорослей. Внизу, в глубокой чаше фьорда, лежала кривая бирюзовая гладь, с белыми барашками волн на самой середине. Дальше, за мысом, открывалась бескрайняя морская синь, что целовалась с небом в линии горизонта.

Справа, на далёком пологом склоне, дымилась еле заметная точка Буянборга. Сотни очагов поднимали к небу тонкие столбы дыма. Ветер кружил их, сплетал в одну серую гриву, которая тянулась на запад и терялась в голубизне.

Я расстелил плащ на тёплом камне. Астрид села, вытянув ноги, и привалилась спиной к дереву, что росло за валуном. Она закрыла глаза и то и дело поправляла платье, которое натягивалось на животе.

– Ну вот, – сказала она. – Мы на месте.

Я открыл корзину. Ржаные лепёшки ещё дышали теплом. У них была хрустящая корочка, которая ломалась, стоило её только коснуться. Рядом лежал сыр. Это был плотный, неровный ломоть, с прожилками тмина… От него пахло солью и летними травами. Оленина была нарезана так тонко, что сквозь неё просвечивало солнце. В ней чувствовался можжевельник, дым и долгая зима, что тянулась, пока мясо вялилось в коптильне. Мёд в глиняном горшочке загустел до янтарной патоки, и когда я открыл его, запах лета ударил в лицо, отчего мне сразу захотелось обмакнуть палец и облизать. А эль в кожаном бурдючке был кисловатым, с хвойной горчинкой, и он брал за горло мягко, как друзья хватают за плечо, когда хотят удержать.

Астрид отломила кусок лепёшки, намазала мёдом, сверху положила сыр. Я хотел сказать, что так не едят, но она уже откусила.

– Вкусно! – пропищала она с энтузиазмом.

Я отломил себе лепёшку, взял кусок оленины. Мясо было жёстким, волокнистым, соль проступала на языке мелкой колючей крупой. Я запил элем из бурдюка, протянул ей. Она сделала глоток, поморщилась.

– Кислый.

– Хороший эль и должен быть кислым.

– Это ты так говоришь.

– Так все говорят.

Она доела лепёшку, откинулась на ствол дерева и вдруг, глядя на на моё лицо, тихо сказала:

– Знаешь, я иногда боюсь…

Я застыл. В её голосе не было прежней игривости и лёгкости…

– Я смотрю на тебя, на то, как ты строишь, воюешь, лечишь, и думаю: а что я? Сижу дома, шью, варю похлёбку. А вдруг дети вырастут и спросят: «Мама, а что ты делала, когда враг шёл на Буян?» И что я скажу? Что сидела и ждала?

– Ты ждала меня, когда я был трэллом. Ты ждала, когда я ходил в Альфборг. Ты ждала, когда я лежал в горячке. И я вернулся. Я каждый раз возвращался. Потому что ты ЖДАЛА. И как я погляжу, сейчас ты ждешь их. – я указал на ее живот. – И это огромная жертва, которую приходится платить всем матерям.

– Это не…

– Это всё.

Она замолчала. Я видел, как она кусает губу, чтобы не заплакать.

– Я боюсь не этого, – сказала она. – Я боюсь, что не переживу роды. Что они родятся, а я… я даже меч поднять не смогу…

Я взял её за руку.

– Я видела, как умирала моя мать. Она была сильной. Она держалась, пока мы были рядом. А потом… потом мы вышли, и она умерла. Я слышала, как она кричала, а потом – тишина. Я думала, что она уснула.

Она говорила быстро, сбивчиво, как будто слова вырывались сами, без её воли. Я слушал и не перебивал.

– Я не хочу, чтобы мои дети слышали тишину. Я не хочу, чтобы они… чтобы они…

– Всё будет в порядке. Они не раз услышат твои колыбельные. Я знаю это.