Текст книги "Южный ветер (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

25 июля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Ну, что скажешь, Сефер? – оглянулся я на подъехавшего касимовского хана. Тот уже два дня мне на глаза не показывался, поклявшись без вестей о затаившемся где-то в засаде отряде крымчаков не возвращаться. Вернулся. Но по беспристрастному, словно вырезанному из камня лицу, так сразу и не поймёшь; с удачей или нет? – Нашёл кого или впустую всё?

Татарин с ответом не спешил. Подошёл поближе, игнорируя придвинувшихся с двух сторон рынд, склонился в глубоком поклоне, прижав к груди подзорную трубу. Три сотни отборных душегубов, оставшихся за внешним кольцом охраны у подножия холма, повинуясь невидимому знаку, дружно упали на колени.

Всё-таки Герай – опытный царедворец. Знает толк в прогибе. Я ещё с прошлого года своим приближённым в колени бухаться запретил. И времени с этой чисткой полов многовато уходит, и сам, чай, не икона. Велел ограничиться глубоким поклоном. Но бывший ор-бей и тут сумел выделиться.

– Нашёл, повелитель, как не найти? – лицо Сефера мгновенно ожило, оскалившись хищной радостью. – Там, – ткнул он зажатой в руке трубой в сторону видневшихся на севере гор, – в одной из ущелий затаились.

– Много? – высунулся у меня из-за плеча Скопин-Шуйский.

Я мысленно усмехнулся. Ишь, как оживился! Можно было подумать, с ним кто-то спорил, когда он наличие в окрестностях татарского засадного отряда предположил.

Никто и не спорил. Лично мне выбранное Джанибек Гераем место для генерального сражения, сразу не понравилось. Эта зажатая каменными тисками двух горный цепей долина была усеяна множеством холмов, ущелий, впадин, балок. И всё это изобилие, включая склоны далёких гор, было густо покрыто лесом, высоким кустарником, тянущимися к горизонту садами и, вдобавок, рассекалось на две части рекой Альмой, на южном, более высоком берегу которой и расположилось ханское войско.

В общем, в этом хитросплетении природных низин и впадин, можно было целое войско так спрятать, что, не зная местности, вовек не найдёшь. И раз крымский хан нас именно здесь, на полдороге из Акмесджида в Бахчисарай решил встретить, то игнорировать возможность наличия такого, затаившегося в засаде отряда, было бы просто глупо.

Вот только Джанибек в своих выкладках предательство Сефера в расчёты не взял. Тому местный ландшафт тоже неплохо известен, вот спрятавшееся где-то у гор татарское войско, пусть и не сразу, но отыскал.

– Точно не скажу, – покачал головой Сефер. – Слишком близко к входу в ущелье я подъехать не решился, но среди тех, кто этот вход охранял, я разглядел капыкулу (ханская гвардия). Их по длинным шапкам с вышитой ханской тагмой ни с кем не спутаешь. Эта труба бесподобна, повелитель, – он, вновь склонившись в поклоне, протянул её мне.

Я мысленно скривился, изо всех сил борясь со своей жадностью. Сам знаю, что бесподобна. Сделанный Кеплером прибор был по-прежнему несовершенен и давал перевёрнутое изображение, но по сравнению с предыдущим, имеющимся у меня экземпляром, выдавал более чёткую, не такую мутную картинку, при этом значительно увеличив дальность обзора. Не верх совершенства, конечно, но кроме меня и моих генералов, здесь и таких ни у кого нет. А в будущем, надеюсь, Кеплер, хоть что-то поняв из моего неуверенного блеяния, подзорную трубу с нормальным изображением смастерит. Опять же я о том, что её в будущем как-то складывать могли, вспомнил.

Но то в будущем. А здесь и сейчас у меня другой такой нет! Но с другой стороны и жадничать в таких случаях нельзя. Человек, отыскав у нас в тылу затаившийся элитный татарский отряд, уже сейчас существенный вклад в победу в предстоящей битве внёс. Ударь этот татарский аналог тяжёлой конницы нам в спину в решающий момент битвы, и неизвестно как бы оно дальше повернулось. На Востоке за такое поощрять принято.

– Оставь её себе, Сефер Герай, – благосклонно кивнул я ему. – Пусть твои воины отдохнут. И сам отдохни. Ты своё дело хорошо сделал. Только пришли Пожарскому с десяток своих батыров, что окрестности рядом с тем ущельем хорошо знают. Будут при князе проводниками.

– Разве мне не будет дозволено своей рукой покарать твоих врагов, повелитель? – удивился хан. – Каждый мой воин в битве подобен ирбису.

Ага. Нашёл дурака. Не настолько я тебе, пока, доверяю, чтобы в ключевую операцию по разгрому ханской гвардии включить. Оно, конечно, предпосылок к этому мало, но полностью вероятность ещё одной измены исключать нельзя.

– Вот потому ты мне здесь и нужен, хан. С капыкулу Дмитрий Михайлович и сам справится. Их после прошлогоднего набега запорожцев не так уж и много осталось. А вот если в это время на нас Джанибек со всей своей ордой навалится; каждый отважный воин на счету будет. Ступай, Сефер. У тебя ещё будет возможность покрыть своё имя славой.

– А если он предал и тебя, государь, – задумчиво посмотрев вслед касимовскому хану, озвучил мои мысли Пожарский. – Нас могут ждать возле того ущелья. За помощь в разгроме твоего войска, Джанибек может Сефера простить.

– Наверняка простит, – согласился я. – Но доверия к ор-бею, сдавшего врагу Перекоп, больше уже не будет. А там со временем найдётся повод и на голову предателя укоротить. И Сефер не может этого не понимать. Но полностью доверять мы ему, пока, не будем. Пусть для начала Яким со своими людьми все окрестности вокруг этого ущелья прочешет. Вдруг Сефер не все татарские отряды «заметил»? Ну, а сам возьми драгун Кривоноса и Ефима с его рейтарами и завтра на рассвете выступай. Вместе с кавалерией Подопригоры сил должно хватить, особенно если ударите внезапно. А мы здесь с князем, – кивнул я в сторону Скопина-Шуйского. – лагерем встанем да твоего возвращения подождём. Хочет Джанибек сражение, пускай сам наш лагерь атакует, нет, после разгрома капыкулу сами им займёмся.

– А сдюжите ли, Фёдор Борисович? – засомневался воевода. – Войско хан огромное собрал. Весь берег за рекой огнями костров по ночам горит. А тут я почти половину войска уведу да князь Барятинский со своей конницей совсем запропал.

– Войско Джанибек собрал огромное, тут спору нет, – покачал головой Скопин-Шуйский. – Но ты заметил, Дмитрий Михайлович, что за воины в нём? В основном всё старики да отроки безусые. И большинство бесдоспешные. Конь, лук да сабля есть, уже хорошо. По всему видать, хан со всей степи кого мог, под свою руку собрал.

– Так в том и государев замысел был; всех татар в одном месте собрать и разом побить, – влез в беседу Семёнов. – А то гоняйся потом за ними по всему Крыму.

– Слишком много их, – остался при своём мнении Пожарский. – Если всей силой разом навалятся, можем не сдюжить. А Барятинский…

– Барятинский по моему приказу к Гёзлеву ушёл, – отрезал я. – Не слышал разве, что капудан-паша за тот погром, что ему в Днепровской лимане запорожцы устроили, осерчал? Оно вроде не так уж и много галер сечевики потопили, но там его флагман с флотской казной сгорел. Да мы ещё его обхитрили. Позор на всю Оттоманскую Порту. Ему теперь в Стамбул лучше не возвращаться; удавят. Вот он и высадил в Гёзлеве всех янычар, что до этого по местным городам на корабли собрал. И татары, что в Гёзлеве были, вместе с ними сюда идут.

– Так нешто, Барятинский турок удержит? – прогудел Никифор.

– А почему нет? – удивился я. – Не думаю, что янычар с кораблей так уж много набралось. Барятинский мог бы их и собственными силами попробовать разгромить. Но потери будут большими. Поэтому у него задача постоянными наскоками турецкий отряд беспокоить. Конных татар с турками мало, не смогут должный отпор дать. А там мы хана разобьём и турок со всем нашим радушием встретим.

– Выходит, с султаном у нас война? – помрачнел Скопин-Шуйский.

– Выходит так, – кивнул я ему. – Не хотел я с турками мир рушить. Тот же флот запорожцы без нас пожгли, но раз капудан-паша в нашу драку с ханом влезть решил, – я безнадёжно махнул рукой. – Придётся его бить. А тут ещё это восстание в Валахии. Ладно, поехали, – вскочил я на коня. – Сколько на татар не гляди, меньше их не станет.

Возле шатра встретил Тараску. Весь какой-то дёрганый, глаза шальные, лицо в странной улыбке кривится.

– Ты это чего, Малой? – сразу насторожился я. – Пьяный, что ли? Или забыл, что в походе пить нельзя? Смотри! Я тебя живо из генералов сковырну. Будешь у меня на конюшне лошадям хвосты крутить.

– Воля твоя, Фёдор Борисович, – ничуть не испугался моей «угрозы» Тараска. – Где прикажешь, там и служить буду. Только как потом в Москву возвращаться?

Это он сейчас на царицу с моими сёстрами намекает, паразит такой. Знает, чем угрожать. Я уж лучше самолично полки в атаку на врага поведу, чем их плач и нытьё каждый день слушать.

– В Кострому столицу перенесу, – отбрил я шантажиста. – Там и буду один править. Ладно, – сменил я шутливый тон. – Случилось чего?

– Случилось, государь, – подтвердил Малой. – Князь Барятинский, когда по твоему приказу в обход к Крыму добирался, пятерых беглый рабов по дороге встретил.

– Ну, и что? – не понял я.

Тоже мне, нашёл чем удивить; рабами. Я, может, с той поры как Перекоп взял, столько рабов видел, что если всех до Руси довести, несколько новых городов заселить можно будет.

– Князь хотел их расспросить да там и оставить, но один из рабов «Слово государево» кричать начал!

– Чего? – удивлённо вскинулся Никифор. – Ещё не хватало, чтобы здешние рабы «Слово да дело» кричали! Ему Фёдор Петрович за этакое окаянство язык случаем не отрезал.

– Хотел было, – пожал плечами генерал, – да тот старик заявил, что, мол, его сам государь знает. А ещё на меня и Петро Мохину как на знакомцев сослался.

– Неужто, Фрол? – не поверил я своим ушам.

– Фрол, государь, – довольно оскалился Малой. – Князь решил этих рабов с собой забрать, а потом с оказией ко мне отослал. Ещё попросил, коли не признаю болтуна, до смерти его засечь.

Я кивнул, ничуть не удивившись словам генерала. Барятинский мужик суровый и шуток над собой не любит. Другой вопрос; откуда Фрол в Крыму взялся? Ну, и Тараске надо по хребтине всё же настучать. Мог бы и сразу о бывшем слуге Чемоданова сказать, а не разводить тут тень на плетень о «Слове государеве» и странных рабах. Разбаловал я тут некоторых.

– Ладно. Веди в шатёр.

– Фрола?

– Всех пятерых.

Фрола с другими беглецами, судя по всему, держали где-то рядом. Я едва успел квасу хлебнуть да на походный трон сесть, как рынды в шатёр пятерых оборванцев втолкнули.

– Здрав будь, царь-батюшка, – поприветствовал меня за всех старик, приподняв голову.

– Тебе здравия, Фрол, пока желать не буду. Не решил ещё, понадобится тебе здоровье или ну его; баловство одно, – едко съязвил я в ответ. – Встаньте. Посмотреть на вас хочу.

Ну, на что тут смотреть? Если по одежде судить, близнецы-братья. Рваньё, оно и в Африке рваньё. Зато по рожам, сборная солянка: здоровенный бородатый черкас, настороженно зыркающий во все стороны, сутулый, носастый грек, впившийся глазами в пол и два лица явно славянской национальности. Один, в глазах которого восторг соседствует со страхом, на хохла похож, насчёт другого, фик его знает: румын, болгарин, молдаванин? Кто их разберёт?

– На всё твоя воля, Фёдор Борисович. А только вины за мной нет.

– Есть или нет, то скоро узнаем, – хмыкнул я в ответ. – А для начала скажи, зачем ты «Слово государево» кричал? Если без дела, только для того, чтобы тебя ко мне привезли, то я тебя обратно к Барятынскому отправлю.

– Нешто я дурной, государь? – не испугался угрозы старик. – Разумение имею, что этакими словами без серьёзной причины бросаться нельзя. Турецким городом Кефе тебе поклониться хочу, – Фрол оглянулся на своих товарищей и добавил: – От всех нас.

* * *

Рустем-ата по своей многолетней привычке встал рано, до света. Куллар агаси (командир ханской гвардии) вознёс благодарственную молитву (дуа) Аллаху. Кул (раб) Рахим уже ждал, сжимая в руках чашку с дымящимся кофе.

– Как прошла ночь? – Рустем сделал глоток, обжигая губы божественным напитком. Рахим за годы службы хорошо усвоил привычки своего хозяина и приготовил кофе едва ли не за секунды до его пробуждения.

– Всё тихо, господин.

Куллар агаси удовлетворённо кивнул. Конечно тихо! Неверные, в своём безумии готовятся к битве с повелителем и даже не знают, что именно он, Рустем-ата, одним стремительным ударом сокрушит этих овец, что посмели вторгнуться в Крым. Кто знает, может быть именно он приведёт к Джанибеку уруского царя, волоча того на своём аркане?

Скорей бы. Как ему докладывали, Годунов встал у Альбы, устрашившись при виде ханского войска, и не решается начать битву. Тем хуже для него. К хану каждый день прибывают новые отряды, увеличивая и без того огромную армию, а из Гёзлева движется янычарский корпус. Как только он придёт, Альбу перейдём уже мы.

– Одежду.

До фаджра (утренней молитвы) ещё было время. Он успеет обойти посты.

Утренняя прохлада окончательно прогнала сон, вернув пожилому куллар агаси бодрость. Рустем-ата быстро зашагал, лавируя между горящими по всему ущелью кострами, отвечая на приветствия начавших просыпаться воинов. Сзади, отлепивших от входа в шатёр, пристроилось несколько воинов, взяли в полукольцо, составив молчаливый эскорт.

Выход из ущелья зиял чёрной дырой, сливаясь с ещё не развеянным ночным мраком. Костры остались позади, за небольшим скальным выступом, отрезающим лагерь и были практически не видны, еле мерцая за спиной бледными всполохами.

– Господин.

Шагнувший из черноты сгусток тьмы, согнулся в поклоне.

– Всё тихо, Икрам?

Пожилой десятник служил с Рустемом уже три десятка лет. Потому и предрассветную, самую сложную стражу, когда веки смыкаются сами собой, куллар агаси доверил именно ему. Вот и сегодня Икрам не подвёл, бдительно наблюдая за входом в ущелье. А где-то в кромешной тьме, невидимый глазу, затаился его десяток.

– Тихо, Рустем-ата, – прошелестело из темноты.

– Что не так? – уловил что-то в тоне десятника куллар агаси.

– Не знаю, господин, – почти невидимый для глаза Икрам явно пожал плечами. – Спокойно всё, а на сердце тревога давит.

Тревога давит?

Рустем немного постоял, вслушиваясь в ночные звуки, развернулся было к десятнику, собираясь продолжить разговор и замер, вычленив в предрассветной какофонии так хорошо ему знакомый звук.

В следующее мгновение Рустем, словно простой воин, бежал со всех ног обратно к лагерю. Выскочив к лагерю, понёсся среди костров, криками поднимая воинов.

– Тревогу! Труби тревогу! – проорал он сидящему у ближайшего к шатру костра горнисту. – Коня мне!

Лагерь всколыхнулся, разбуженный рёвом сигнального рога, между костров заметались тени, кинулись к стоящим рядом коням. Гортанные крики десятников, лязг оружия, ржание коней. Всё вокруг куллар агаси завертелось в хороводе мечущихся людей. Хороводе, на первый взгляд, хаотичном, но вместе с тем целеустремлённом. У капыкулу каждый воин знал, что нужно делать в случае боевой тревоги. Паники не было. Всё больше всадников собирались вокруг десятников, занимая своё место в строю.

Рустем вскочил на породистого, подаренного самим ханом коня, бросил его вскачь, собираясь занять привычное место во главе готовящейся к бою конницы.

Лишь бы успеть. У него под рукой почти две тысячи капыкулу и ещё три тысячи беш эвли. Сила, которая сможет смести любого врага. Нужно лишь успеть собрать эту силу в кулак.

Они не успели совсем немного. Выстрелы со стороны входа в ущелье (Икран не позволил врагам, дав сигнал, проскочить мимо него незамеченными) и к татарам из темноты вывалилась монолитная, тёмная масса всадников. Залп, прокатившийся по горам многократным эхом и люди вокруг Рустема застонали, падая на заросший травой камень. Жалобно заржали лошади.

– Бей их! – проревел кто-то яростно в темноте, защёлкали луки, но враги уже развернули коней, уносясь обратно во мрак.

– В строй! – проревел куллар агаси. – Держать строй! Сомнём их!

И вновь они не успели. Вместо ускакавших стрелков в татар, ломая так до конца и не выстроившуюся колонну, врубилась вражеская конница. Удар был страшен. Первые ряды капыкулу были смяты, рассеяны, вбиты в камень. И всё же полностью разгромить врага не удалось. Бывалые воины, одетые в дорогой доспех не запаниковали, постепенно втягиваясь в сечу, вражеская конница увязла, потеряв свой напор.

Рустем отбив сабельный удар, полоснув по лицу одного из бородачей, тут же обратным махом ссадил с коня другого, вырвался из свалки, норовя достать мечом показавшего спину противника.

– Бегут, урусы! Бегут! – восторженно заревели вокруг.

– Все в строй! – вновь взревел куллар агаси. – Нужно уходить из ущелья!

Сотни вспышек с оглушительным треском обрушили на его войско град свинца. Всадники вокруг Рустема застонали, сползая с коней. А следом татарскую конницу накрыл новый залп, выкашивая воинов десятниками.

«Стрелки»! – куллар агаси заскрипел зубами. – «Ввязавшиеся в бой всадники урусов лишь выгадывали время, давая своим стрелкам занять удобную позицию. Выход один; прорываться! Смести эти выстроенные перед стрелками деревянные ограждения, порубить неверных, вырваться из ставшим ловушкой ущелья».

– Вперёд! – Рустем-ата решительно взмахнул клинком. – Сомнём урусов! – он бросил коня вскачь, слыша как посыпались камни под копытами скачущих следом коней. – Смерть неверн…

Ещё один мушкетный залп заглушил крик куллар агаси. Рустем-ата почувствовал острую боль в груди и на него навалилась тьма.

Глава 11

26 июля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Слитный мушкетный залп резанул по ушам, на мгновенье заглушив гортанные выкрики татарских всадников. Стрелки, привычно подхватив мушкеты, отступили на два шага назад, освобождая место другим десяткам, ткнули прикладами в землю, готовясь к перезарядке. И вновь из-за частокола раздались крики, сменив тональность. Несколько десятков стрел, пролетев над самыми верхушками заострённых кольев, ткнулось в мятую траву, бессильно задрожав оперением. Один из стрелков выругался, вмяв сапогом в землю отскочившее от шлема древко, вновь прилип к мушкету, пытаясь хоть что-то выцелить сквозь клубящийся в воздухе дым.

– На излёте бьют, – прокомментировал случившееся Митар, осторожно выглядывая в узкую бойницу небольшого острожка. – Отучили стрелки татарву близко к острожку подъезжать. Вон стрелы издалека метнули и сразу наутёк.

– А мы то чего не стреляем, дядько Фрол? – спросил Андрий. Юноше эти посиделки с самого утра возле небольшой, неказистой пушки, притащенной сюда московитами из захваченного Акмесджита, явно надоели. – Эти вражины в который раз к стенам подступить норовят, а мы только смотрим.

– Хотели бы подступить, подступили бы, – хмыкнул в ответ Фрол. – Вон их сколько, нехристей, собралось, – кивнул он в сторону бойницы. Их острожек был поставлен как раз напротив реки и сквозь узкую амбразуру был хорошо виден противоположный берег сплошь усеянный дымами костров, тянувшихся в безоблачное небо. – Если разом навалятся, тяжко придётся. А у нас всего с десяток ядер да два картечных заряда. Чего их понапрасну переводить? Этим охальникам и без нас стрелки острастку дают.

– Вольно же тебе было, дядько Фрол, царю знанием пушкарского дела похвалиться, – вздохнул Андрий, снова прильнув к бойнице. – Этак выйдет царь с войском в поле, побьёт хана, а мы из пушки по ним так не разу и не пальнём.

Юноша был сильно расстроен. Вчера, попав в царский шатёр, он в своих мечтах уже видел себя обласканным правителем московитов, готовился пасть в тому в ноги, в ответ на вопрос: «Чем наградить этаких героев за весть о готовящемся в Кефе восстании»? У Андрия и ответ наготове был. Очень уж простого деревенского паренька государевы кирасиры поразили: статные, скачущие на холёных, породистых конях, одетые в дорогие, блестящие латы. С ними разве что польские гусары могут сравниться. Вот бы и ему таким стать! Правда, кого попало в элитный полк никто не возьмёт, но если сам царь повелит, кто перечить осмелится? Тем более, что генерал кирасиров, Тараско Остапович Малой, его земляк и к тому же Фроловым знакомцем оказался.

Вот только, как выяснилось, не шибко царю этот Кефе и нужен. Он после разгрома ханского войска на Гезлёв развернуться собирался. И как итог, лишь обещание наградить и бывших рабов выставили из шатра, оставив там одного Фрола.

– Так тебя вместе со мной идти никто и не неволил, – отбрил юношу московит. – Сам со мной остаться вызвался.

Всё так; сам вызвался. А куда ему было деваться, раз в кирасиры попасть не задалось? Вслед за Анастасом в обоз идти? Или к одному сформированному из освобождённых рабов отрядов прибиться, благо по приказу царя плохонький тегиляй с мисюркой да саблю со щитом ему выдали. Нет. Уж лучше со своими товарищами да при пушке состоять.

Вот только и пушка та плохонькой оказалась и ядер к ней из-за какого-то там несовпадения «калибры», шибко мало. Вот и сидят теперь с самого утра без дела, через бойницу на татарву таращась! Вот как тут ещё раз перед царём отличиться?

– Сейчас татары молиться будут, – прищурился, приложив ладонь козырьком к глазам, заявил Митар. – Полдень. Пока не отмолятся, к стене больше не полезут, – валах, сунув руку в лежащий у стены мешок, вынул пузатую дыню, ловко разрезав, поделил на куски: – Азамат, сколько можно саблю точить? Иди дыню есть.

Черкес, любовно проведя рукой по голомени (плоская сторона клинка), бережно сунул саблю в ножны, подошёл, не скрывая улыбки. Андрий лишь головой покачал, поражаясь, как наличие оружия может изменить человека. Вместо вечно мрачного, желчного и злого черкеса к костру подсел сразу помолодевший, радостно скалящийся воин, горделиво выпятивший грудь под надетой на поддоспешник кольчужной рубахой.

Вот кому до царских милостей как будто и дела нет. Снова воином себя почувствовал – уже счастье.

– Дядько Фрол, а расскажи, откуда ты самого царя знаешь? – Андрий впился зубами в сочную мякоть. – Я ведь, пока он сам тебя не признал, так до конца в то не верил, – признался юноша. – На знатного пана ты не похож, а простого холопа кто во дворец пустит?

– Экий ты шустрый какой, расскажи ему, – проворчал старик, смахнув ножом зёрна со своего куска. – О таком кому попало не сказывают.

– Расскажи, Фрол, – присоединился к юноше, Митар. – Или мы с тобой не товарищи? Вместе два года спину под плеть подставляли, вместе и жизнью рискнули, когда в побег ушли.

– А я тебе сразу поверил, Фрол, – заявил из своего угла Азамат. – Ты воин. Воин товарищам врать не будет.

Фрол замялся, явно не зная, с чего начать. Было видно, что старика опаска берёт; как бы не вышло чего. Всё же не абы о ком, а о самом царе речь пойдёт.

– Я окольничему Ивану Ивановичу Чемоданову служил, – нехотя признался он. – А он при нынешнем государе с младых лет, когда тот ещё царевичем был, дядькой состоял. Потому, когда царь, от лютой смерти спасаясь, из Москвы уехать решил, именно Чемоданову и доверился. И по пути из Москвы в его заимке, что я сторожил, на ночлег останавливался. Там и сподобил меня Господь, – перекрестился Фрол, – лично царя-батюшку лицезреть и даже беседы с ним удостоиться.

– Дела! – протянул Митар. – А за что же он тебя казнить хотел, если ты ему службу сослужил?

– Сослужил, – протянул старик, скосорочив рот. Было видно, что вспоминать дальнейшие события ему было неприятно. – Только царь с Чемодановым тогда не только на заимке заночевали. Они неподалёку в лесу государеву казну да царский венец спрятали. Гришка Отрепьев и Шуйский, что после гибели самозванца на трон влез, шибко тот венец искали.

– И ты про тот венец ведал, дядько Фрол⁈ – одними губами прошептал Андрий. Юноша пожирал старика глазами, боясь пропустить хоть слово. Бывший раб в его глазах в один миг вырос до размеров сказочного героя, став одним из тех, кто вершил судьбы стран и народов. Куда там воеводе Ольшанскому, коего он как-то издалека в Бреславле видел.

– Экий ты шустрый; ведал, – усмехнулся Фрол в усы. – Кто же мне этакую тайну доверит? Догадывался только, что у окольничего где-то схрон недалеко от заимки есть.

– У нас бы даже за такое знание сразу горло перерезали, – заметил из своего угла Азамат. – Вдруг найдёшь или предашь?

– Вот и я о том же подумал, когда люди Василия Шуйского, что в то время на царстве в Москве сидел, Чемоданова к заимке привели и тот схрон показать заставили, – горестно вздохнул Фрол. – Его Гаврилка Ломоть, что вместе с государем на заимке ночевал и тоже о схроне догадывался, предал. Вот только кто мне в том поверит? – развёл руками старик. – Рядом с заимкой царский венец спрятан был, с меня и спрос.

– И как ты поступил?

– Спрятаться до поры решил. Ломоть не один Чемоданова к схрону притащил. Там вместе с царским братом, князем Дмитрием, много служивых людишек было. Вернёт Годунов себе власть на Москве, обязательно сыск учинит. Тут всё о предательстве Ломтя и выяснится. Тогда и мне с повинной головой объявиться можно было бы. Вот только ещё хуже вышло, – невесело усмехнулся старик. – Ушёл я в рязанские земли да возле Темникова городка поселился. Прокопий Ляпунов в то время ни Годунова, ни Шуйского не жаловал; наособицу держался. Не должны меня были там найти.

– И что, не нашли? – склонился к старику Андрий.

– Они не нашли… Зато ногаи, что в то же лето на Темников набежали, в полон захватили. Хотели там же убить, да я по ихнему говорить разумею. Оставили, покуда сам в степи не упаду. Так до Перекопа и дошёл.

Помолчали, доедая дыню. Фрол снова подсел к пушке, посматривая в сторону готовящихся к молитве татар, трое его товарищей задумались, осмысливая услышанное.

– А почему ты сейчас так с царём встретиться опасался? – поднял на старика глаз Андрий. – Или он так и не дознался о том, кто его предал?

– А ты сам подумай, – раздражённо фыркнув, ответил за Фрола Митар. – Царский венец в руках его супротивника, Василия Шуйского оказывается и тут же Фрол, что о том, где тот венец прятали, догадываться мог, куда-то сразу запропал. Даже если царь и дознался об измене этого Гаврилки Ломтя, всё равно сомнение останется; не заодно ли они были? Обязательно в пыточную поволокут.

– А я слишком стар для того, чтобы на дыбе под плетью ката висеть, – подтвердил его слова старик. – Если бы не нужно было государю весточку о готовящемся восстании передать, нипочём бы сам ему на глаза не полез.

– Но ведь обошлось же, дядько Фрол! Не взяли тебя на дыбу!

– Покуда обошлось А как оно по возвращению на Русь обернётся, один Бог ведает, – ответил Андрию старик и охнул, сунувшись в амбразуре. – Ты смотри! Никак наши в атаку на татар пошли!

– Кирасиры, – Андрий бросился следом, глядя через плечо Фрола. – Красиво!

Зрелище, и впрямь, было завораживающим. Стройные ряды всадников, сверкая латами в лучах нависшего над ними солнца, одним броском молниеносным форсировали мелководную Альбу, проломившись через прибрежный кустарник и, вырвавшись на простор, вклинились прямо в центр вражеской армии, целясь на ханскую ставку.

Удар был неожиданным, а потому страшным. Волна тяжёлой, собранной в монолитный кулак конницы неслась вперёд, сметая всё на своём пути: вырвавшийся им наперерез сторожевой татарский отряд, бросившихся к коням воинов, нукеров какого-то мурзы, заполошно помахавшего перед смертью саблей и ханских секбанов, бесстрашно вставших на пути конной лавы и даже успевших дать по ней залп из своих фитильных мушкетов.

– Неужели хана изгоном возьмут? – не веря самому себе, выдохнул Фрол.

Возьмут!

Андрию очень захотелось поверить, что именно сейчас всё и закончится. Разгромят кирасиры ханскую ставку, прикончат собаку-хана и запаниковавшая орда, ужаснувшись неожиданной гибели своего повелителя, побежит, больше не помышляя о сопротивлении.

Вот только кирасиры не успели. Секбаны ценой своей смерти всё же ненадолго притормозили несущийся конный смерч, да и до ханской ставки доскакать, то же время было нужно. Джанибек к тому времени успел удрать, скрывшись за густо заросшим деревьями холмом, а по начавшим терять напор полкам ударили скрытые за тем же холмом пушки.

– Удрал, шакал! – заскрипел зубами Азамат. – Удрал!

Андрий судорожно взглотнул, во все глаза смотря как вспучилось разъярённым зверем татарское войско, колыхнулось в сторону развернувших коней обратно к реке кирасиров, норовя раздавить многотысячной массой.

– А вот теперь и наш черёд воевать пришёл, – склонился над пушкой Фрол. – Сейчас полезут, никаких ядер на супостатов не напасёшься!

* * *

– Что случилось?

Скопин-Шуйский недобро покосился в сторону прискакавшего от запорожцев гонца. Очень уж сечевики раздражали князя своим подчёркнутым нежеланием признавать его первенство и выпячиванием своего статуса равноправных союзников. Во время спуска по Днепру (как мне оперативно добрые люди донесли), едва до открытой ссоры не дошло. Только лояльность ко мне Порохни, по возможности сглаживавшего возникающие споры между запорожскими атаманами и большим государевым воеводой, позволило им относительно мирно добраться до цели и выполнить намеченный план. Но зато потом, после воссоединения под Перекопом, даже Порохня подчёркнуто посылал гонцов именно ко мне, минуя князя.

– Батько послал сообщить тебе, царь, что янычары к острожкам подступают, – как и ожидалось, сечевик, обозначив поклон, ответил мне, а не князю. – Хлопцы и так с трудом супротив басурман держатся, а тут эти христопродавцы объявились. Подмоги кошевой просит. Иначе не сдюжат товарищи, там все и полягут.

– Откуда там ещё янычары взялись? – выдохнул из-за моего плеча Никифор. – Турецкий отряд, что при хане состоял, в лоб через Альму напирает!

– Оттуда же, откуда и сипахи объявились! – отрезал Скопин-Шуйский, нарочито игнорируя бледного Сефера Герая и, обернувшись к запорожцу, отрезал: – Передай атаману, чтобы держался. Нет у меня больше людей. Всех, кого можно, в сечу бросил.

Я, вздохнув, кивнул, подтверждая слова большого воеводы. Хотя, если честно говорить, небольшой резерв у князя Михаила ещё оставался: две вооружённые фузеями драгунские сотни майора Ананьина, полсотни приданных им гренадеров, три сотни воинов Сефера, и личная конная сотня самого воеводы. Но эти крохи князь держал при себе, явно собираясь бросить в бой на том участке, где до последней крайности дойдёт. Да и Порохню, князь, по сути, не обманул. Сказал же: «кого можно». А этих, походу, пока нельзя.

Но где же Пожарский, будь он неладен? По нашим с князем расчётам, давно уже должен яростно наседавшему на мой лагерь врагу, во фланг ударить. А ведь так всё хорошо начиналось!

Разгромив в ущелье отборный отряд капыкуру, Пожарский, как мы и договаривались, сразу послал с гонца с известием о своей победе, а сам, оставив раненых под присмотром небольшого отряда, двинулся обратно, норовя обойти татарское войско по широкой дуге. Мы же, по задумке Скопина-Шуйского, получив известие о победе князя, тут же начали основное сражение, нанеся внезапный удар по ставке хана.