Текст книги "Южный ветер (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

16 апреля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Скачущий по Соборной площади гонец заставил сжаться сердце в недобром предчувствии. Так бывает иногда; вроде и худых вестей ждать неоткуда, и рожа у посланного с вестью холопа благостная, а у тебя венам неприятный холодок бежит. Вот и этот посланец спешил ко мне явно с доброй вестью, а я мысленно уже Бога молил, чтобы Никифор, двинувшийся с двумя рындами наперерез всаднику, этого лиходея восвояси завернул.

Не завернул. Наоборот, сам, раззявив рот в радостной улыбке, вслед за гонцом ко мне тронулся.

Удавлю, поганца! Больше трёх лет при моей особе в должности начальника охраны состоит, а так и не научился определять: кого можно к царю-батюшке пускать, а кого немного и придержать не грех.

– Кто это, Федя? – оглянулась Мария, так и не сев в возок. Она побледнела, по-видимому, уловив моё беспокойство, сжала побелевшими пальцами золотую брошь на груди.

– Сейчас узнаем, – проворчал я в ответ.

– Государь, – заблажил гонец, рухнув с коня на колени. – Моя госпожа, княгиня Елена Петровна к тебе с радостной вестью послала. Сестра твоя, княгиня Ксения, родила!

– Родила⁈ Кого⁈

– Мальчика, царь-батюшка, – холоп поднял голову, захлёбываясь словами. – Наследника!

Я мысленно выдохнул, кляня собственную мнительность. У меня племянник родился, а я тут сам себе жути нагоняю. Хотя, конечно, небольшой дисбаланс рождение сына у князя Скопина-Шуйского в устойчивость нынешней государственной системы внесло.

До этого момента официально наследницей трона считалась моя сестра, Ксения. Русь, не Франция, здесь женщинам наследовать трон не возбраняется. И хотя исторических прецедентов такого наследования до сих пор не было, но в политических раскладах такая возможность учитывалась. К примеру, мою же тётку, Ирину Годунову, после смерти мужа, царя Фёдора Иоановича, хотели на царство возвести. Другое дело, что она от этой чести отказалась, но хотели же!

А ещё можно вспомнить бывшую ливонскую королеву Марию, дочь князя Владимира Старицкого. После смерти Ивана Грозного вдова короля Магнуса, влачившая вместе с дочерью полунищенское существование в Рижском замке, неожиданно в случае смерти бездетного Фёдора Ивановича, стала первой в очереди на московский престол (права на трон Дмитрия Углицкого, в связи с непризнанием церковью брака его матери Марии Нагой с Иваном Грозным, были крайне сомнительны). Не даром мой батюшка тут же развил бурную деятельность по возвращению Марии на Родину и, выманив, через два года заточил вместе с дочерью в монастырь. Дочка, Евдокия, кстати, давно умерла, а сама Мария до сих пор в Новодевичьем монастыре живёт.

Я даже хотел её на свою свадьбу с Машкой позвать, но передумал. Зачем старые раны бередить? Она же весь мой род ненавидеть должна. Просто выделил монастырю средства на безбедное содержание инокини Марфы и игумье велел послабления бывшей королеве оказывать. Пусть в достатке свой век доживает. Не соперник она мне теперь. Впрочем, как и бывший великий князь всея Руси Симеон Бекбулатович. Того, я ещё полтора года назад, сразу после свадьбы, повелел с Соловков в Кирилло-Белозёрский монастырь вернуть.

Не дело над женщинами и слепыми стариками измываться.

Но вернёмся к нашим баранам. Теперь, с рождением мальчика сестра отодвигалась на второй план и наследником престола я провозглашу её сына. А значит, теряет права на престол и князь Скопин-Шуйский. Нет, понятно, случись со мной что, он всё равно будет править при малолетнем сыне, став регентом. Но регент, не царь, его и подвинуть можно попробовать.

Вон Иван Грозный, умирая, при своём сыне, Фёдоре, целый регентский совет из пяти бояр назначил. И что в итоге? Четверых из этого состава мой батюшка лесом послал, сосредоточив в своих руках всю полноту власти. И мать царя-младенца можно в сторонку отодвинуть. Мария Глинская об этом много чего могла бы рассказать.

Но это уже проблемы князя Михаила. Мне в наследниках что Ксения, что её новорождённый сын, большой разницы нет. И в том, и в другом случае, всё на Скопина-Шуйского завязано. А от него я удара в спину не жду. И теперь я только порадоваться за свою сестру могу. Хотя…

Я бросил нечаянный взгляд в сторону побледневшей царицы. Стоит соляным столбом, глазами на гонца моргает и по всему видно, что на честном слове держится, чтобы не разреветься.

– Ты чего, Маша? Экая радость, а на тебе лица нет! – краем глаза замечаю, как рынды начали оттеснять столпившихся царедворцев от возка, расширяя вокруг нас пустое пространство. Молодец, Никифор! Нечего тут всяким в такие моменты поблизости ошиваться. Начнут потом сплетни разносить. – Если ты печалишься о том, что в поход ухожу, то понапрасну. К зиме, если Бог даст, вернусь.

– Я не о том печалюсь, – шмыгнула носом жена. – Знаю, что вернёшься. Я о том молится денно и нощно буду!

– А о чём тогда? – уже начал догадываться я.

– Жениться тебе снова нужно, Феденька, а меня бесплодную в монастырь отправлять! Вон Ксения и годами старше, а сына князю Михаилу родила. А тебе тем паче наследник нужен. И Машка Грязная мне намедни по секрету сказала, что в тягости. Одна я, словно проклята, пустая хожу! Ты царь, а не князь какой или боярин! Если царица родить не может, нужно её со двора гнать. Как великий князь Василий Иванович со своей женой Соломонией Сабуровой поступил.

– Так он к тому времени уже двадцать лет на ней был женат, – опешил от неожиданности я. – А мы всего полтора года как вместе живём. Нашла с чем сравнивать!

– Зато, сказывают, Иван Васильевич своего сына царевича Ивана с Евдокией Сабуровой уже через год развёл.

– Иван Васильевич, – начал было я отповедь и осёкся, подозрительно уставившись на жену. Увлечения историей я за своей женой раньше не замечал. От слова «совсем». Откуда, спрашивается, такая осведомлённость?

– Это кто же тебе сказывает, а? – зло поинтересовался я, но, увидев упрямое выражение появившееся на лице царицы, мысленно махнул рукой. Времени просто нет, правду из неё выколачивать. Ладно. Сегодня же повелю Лызлову сыск начать. Вокруг Марии не так много народу крутится. Он этих шептунов быстро выявит. – Ладно. Ехать пора, – я обнял жену, поцеловал, прошептал губами прямо в ухо: – Эти глупости ты из головы выброси. Я тебя люблю и другая мне не нужна. Вернусь из похода, всерьёз рождением сына займёмся. И знай, тот кто тебе о монастыре нашёптывает, то враг наш тайный. Он не только тебе, но и мне зла желает. Завтра в Троицу Матвей Лызлов прискачет. Расскажешь ему всё? Обещаешь?

Мария кивнула, изо всех сил сдерживая так и не пролившиеся слёзы.

– Тогда с Богом, – открыл я дверцу возка. – Помолись за меня.

* * *

– Милости просим, государь, – сдержанно поклонился Кеплер, помахав широкополой шляпой. – Большая честь принимать ваше величество в стенах нашего университета.

Я кивнул ректору, с лёгкой грустью рассматривая жиденькую шеренгу выстроившихся перед входом в здание преподавателей и студентов. Скромненько пока всё. И на качественном, и на количественном уровне скромненько. Впрочем, на быстрый прорыв в этом деле я и не рассчитывал, а потому и горячки пороть не стал. Сейчас главное фундамент, прочную основу будущего локомотива русской науки и просвещения заложить. И эта основа сейчас передо мной стоит; глазами царя-батюшку поедает.

Собственно говоря, из более-менее известных учёных этой эпохи я к себе на службу (кроме профессорского звания, все преподаватели получали придворный чин) почти никого не переманил. Исключением стали голландский математик Адриан ван Ромен и французский доктор и химик Жан Рэ. Первого я сумел переманить у Яна Замойского, обещавшего честолюбивому голландцу должность при польском дворе. Аналогичная придворная должность, дворянство и вдвое превышающее обещанное польским магнатом жалованье, убедили ван Ромена перебраться чуть дальше на Восток. Второй, вынужденный довольствоваться скромной медицинской практикой в небольшом городке Ле-Бюге, согласился лишь после обещания щедро профинансировать его опыты.

Плюс, благодаря Кеплеру, удалось заманить ещё двух довольно именитых преподавателей: грека Иоанниса Димисианоса и немца Михаэля Мёстлина. Но эти двое приехали лишь на год, наладить учебный процесс, и этим летом уже уезжали обратно.

Ну, и пусть. Их отъезд тоже вписывался в план. Я обоим учёным щедро заплачу, как заплатил уже уехавшему в прошлом году обратно в Англию Роберту Фладду. Думается известие о том, что вернувшиеся из дикой Московии учёные, хорошо заработали и при этом них там никто «не съел», заставит кое-кого из их коллег задуматься. Только в следующий раз контракт меньше чем на пять лет, я ни с кем из них подписывать не собираюсь.

Остальные места на кафедрах, не считая богословского факультета, отданного на откуп митрополиту Феодосию, заняли мало известные педагоги, рекомендованные опять же Кеплером. Можно разве что отметить молодого Ричарда Нортвуда, ещё не успевшего обратить на себя внимание компании Бермудских островов. Пусть лучше для меня свой подводный колокол изготовит, а заодно геодезию с картографией преподаёт.

Прошлись с Кеплером и увязавшимся за нами греком по бывшим царским хоромам, заглянули в классы, посмотрели на учебные пособия: тесно, бедновато, убого. Ну ничего. Нам лишь бы ещё три года продержаться. К этому времени первые студенты обучение закончат, новое, большое здание под университет построят.

Значительная часть первого выпуска останется при университете, заполнив лакуны в преподавательском составе, тем самым сразу ослабив зависимость от притока иноземных кадров, составит костяк будущей академии наук. Наряду с монастырскими школами появятся церковно-приходские. Сейчас священники в церкви малограмотны и на роль учителей в основном не тянут. Будем это дело искоренять, постепенно заменяя их на выпускников богословского университета. Соответственно и количество учащихся в университете и профильных школах значительно увеличится.

Потому и строительство нового здания затеял. Во главе строительства я, кстати, поставил шотландца Христофора Галовея. В той прежней истории он появился в Москве на десять лет позже. В этой я столько ждать не мог, озадачив своего посла в Англии, Семёна Прозоровского, поисками и переманиванием талантливого архитектора и механика. Сейчас я его постройкой университетского здания озадачил, а, вернувшись из похода, сооружение водоподъёмной машины в Кремле и часов на Спасской башне поручу. Он умеет, он в прошлой жизни и то, и другое уже делал.

– Что с учебниками по астрономии и физики, профессор? – повернулся я к Кеплеру после окончания экскурсии по университету.

– Пишу, – под моим взглядом ректор смутился и начал оправдываться. – Не так-то легко вкратце изложить всё, что нам известно о мироздании и его законах, государь. За века об этом написаны тысячи трактатов! Поверьте, ваше величество – это очень нелегко. Вы просто не понимаете.

– Отчего же не понимаю, – усмехнулся я. – Если бы это было просто, я бы столь щедро за это не платил.

А ведь потом эти учебники с латыни перевести нужно и в типографии хотя бы сотню штук для начала напечатать. Да и нормальный алфавит заодно ввести нужно. Расходы, постоянные расходы. Вот бич и проклятье любого реформатора. Но в любом случае, этим я займусь уже вернувшись из Крыма. Пришло время воевать.

* * *

– Всё, теперь Фериз паше не устоять! – Манучар II Джакели, торжествуя, хищно оскалился. – Вот выгоним его из Ахалцихе, такой пир устрою! – мечтательно закатил он глаза. – Такого вина, что у меня в Ирушети растёт, во всей Грузии нет!

– Мы вполне могли справиться из без Теймураза, – Лаурсаб II, проводил недовольным взглядом удаляющегося гонца, привёзшего известие о приближении кахетинского войска. – После того разгрома, что мы устроили туркам в битве при Ташискари, сил для достойного отпора у них просто нет, – молодой картлийский царь оглянулся на Саакадзе: – Что скажешь, Георгий?

Тбилисский моурави (управляющий городом) не ответил, сурово поджимая губы. О чём тут говорить, если он с самого начала был противником войны с Турцией? Зачем она им? Не крохотному Картли мериться силами с одной из самых могущественных империй мира. Не им, пусть даже в союзе с кахетинским царём и Чухур-Саадским беглербегом (правитель Ереванской провинции персидского государства), вторгаться в пределы Оттоманской Порты, напрашиваясь на ответный удар. И даже то, что по странной прихоти персидского шаха Аббаса, именно его поставили во главе коалиционного войска, ничего не меняло. Вот только, несмотря на всё своё влияние на Лаурсаба, переубедить молодого царя он не смог.

Как не смог отговорить и от этой бессмысленной скачки навстречу кахетинскому войску. Слишком горяч и порывист Лаурсаб. Слишком часто бросается вперёд, не думая о последствиях.

– Конечно, недостаточно! – с энтузиазмом согласился с царём Джакели, потрепав по холке своего жеребца. Манучар, возведённый в атабеги (глава княжества) самим шахом Аббасом, уже видел себя правителем княжества Самцхе-Саатабаго, из которого был изгнан турками три года назад. – И помощи Фериз паше ждать неоткуда. Великий визирь с войском в Диярбакыре стоит (город на востоке Турции) и повернуть к нам на Север не посмеет. Он тогда всю Анатолию без защиты от персов оставит.

– Турки могут ещё одну армию собрать, – мрачно пробасил Шадиман Бараташвили, четвёртый член их небольшого отряда, взобравшегося на вершину нависающего над рекой холма. Воспитатель картлийского царя, он был главным противником Георгия Саакадзе за влияние на Лаурсаба, но в этом вопросе был с тбилисским моурави солидарен. – Или позже, замирившись с персами, к нам нагрянуть. Этакой наглости султан нам ни за что не простит.

– В том то и дело, что султану теперь не до нас будет, – обнадёжил его Лаурсаб. – С Юга на него персы навалятся, с Севера русский царь ударит, здесь мы.

– Русский царь воюет с Крымским ханом, а не с султаном, – не выдержав, вступил в спор Саакадзе. – И его земли достаточно далеко, чтобы не боятся прихода турок. Фёдор, разграбив Крымское ханство, уйдёт к себе на Север, делить богатую добычу, Аббас принудит Мурада к унизительному миру, отрезав от турецкой империи ещё кусок земли. И на кого взбешённый неудачами султан обратит свой взор? Ответ очевиден, ведь мы значительно слабее персов, и намного ближе к Стамбулу чем русские.

Лаурсаб не ответил, задумчиво смотря вдаль, в сторону ныряющей вслед за небольшой речушкой за холм дорогой. Именно оттуда по словам прискакавшего с вестью азнаура (груинский дворянин) должно было появится войско их союзника, кахетинского царя Теймураза I.

Ещё один юнец слишком рано взошедший на престол в столь тяжёлое для Грузии время. Ещё один дурак, поддавшийся на лесть и сладкие обещания хитрого русского дьяка.

Саакадзе мысленно заскрипел зубами.

Это же надо было всё так с ног на голову перевернуть? Отец Лаурсаба и дед Теймураза ещё совсем недавно просились в подданство к русскому царю, надеясь на помощь набирающего силу северного соседа в борьбе с персами. Теперь же правители Картли и Кохетии сами влезли в войну с могущественным турецким султаном, фактически воюя за интересы своих более могущественных союзников и не пролучая ничего взамен. Ведь даже если удастся вытеснить осман из Самцхе-Саатабаго, в столице княжества Ахалцихе к власти вернётся Манучар Джакели, уже признавший над собой власть персидского шаха. Они же не получат ничего!

– Возмездия не будет, – вновь вместо царя ответил Манучар. – Великий шах Аббас сокрушит турецкого волка и заставит навсегда забыть о Кавказе.

– Тогда следующими станем мы, – отрезал Саакадзе. – Пока лев бьётся с волком (лев – символ Персии, волк – Турции), мы ещё можем бороться за свободу. Они будут слишком заняты этой битвой и не дадут друг другу набросится на нас. Если лев победит, никто уже не помешает хищнику растерзать Грузию.

– Русский царь, – протянул было Лаурсаб.

– Русскому царю нет дела до Грузии, – отрезал Моурави. – Мы уже просили его о помощи. Где она? Он даже на твоей сестре, государь, отказался жениться! Этот царский посол, Власьев, много говорил о православии, взаимовыгодной торговле, совместной борьбе против Турции. Но сколько воинов он пообещал прислать на помощь, когда на Кавказ хлынут сипахи с янычарами? И обещал ли он объявить войну султану, когда это случится?

Лаурсаб смутился, не найдя достойного ответа. Старый царедворец ничего такого ему, и впрямь, не обещал.

– Мы вступили в войну не потому, что этот русский старик был так красноречив, – решил прийти на помощь своему воспитаннику Шадиман Бараташвили. – Такого было повеление шаха Аббаса. Не покорись государь его воле и вместо турецкой армии сюда пришла бы персидская. А раз вторжение неизбежно, лучше присоединится к более сильному. Стамбульский волк сейчас слабее, а после этой войны ослабнет ещё больше.

Георгий промолчал, решив больше не спорить. Какой в этом смысл, если они уже вторглись в земли Ахалцыхского эялета? Моурави уже жалел, что не смог сдержаться и влез в завязавшийся спор. Всё, чего он добьётся – это немилости со стороны шаха. Сейчас, по крайней мере, он стоит во главе войска, а значит, можно попытаться поскорей захватить Ахапцихе и убедить двух молодых царей не лезть дальше прямо в пасть волка.

– Скачут! Скачут государь!

Выкрики со стороны державшейся в отдалении свиты, раздались очень вовремя, позволив свернуть неприятный разговор. Из-за поворота вынырнула небольшая группа всадников, начав быстро приближаться.

Теймураз. Ещё один наивный юнец, что позволил русскому царю втянуть себя в бесполезную войну. Хотя, причём тут возраст? Фёдор Годунов родился в один год с Теймуразом и всего на три года старше Лаурсаба. Возраст не помешал ему вернуть себе престол, разбив сильных соперников, отразить вторжение армий польского короля и крымского хана, начать экспансию в чужие земли. Просто рядом с русским царём стоит кто-то более опытный: направляет, предостерегает, советует.

Ничего. Лаурсаб уже согласился, вернувшись из похода, женится на его сестре. Тогда он станет рядом с троном и тоже поможет юному правителю не совершать больше глупых ошибок. Его время скоро придёт. Нужно лишь немного подождать и выиграть эту никому не нужную войну.

Глава 5

23 мая 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

От литного топота тысяч копыт дрожит земля, давит на плечи тяжёлым ни чем не передаваемым гулом. Конское ржание, яростный рёв кирасиров, бряцанье оружием. Даже чайки, до того кружившие над головой, порхнули в сторону, разлетаясь над Доном. Со стороны конной лавы резко пахнуло конским потом.

– Вот же пентюхи шебутные! – я с досадой бросил удочку в траву. – Просил же Малого подальше отсюда свои учения проводить! Всю рыбу мне перепугали окаянные!

– А всё потому, государь, что молод ещё Тараско, чтобы в генералах ходить, – прогудел в бороду князь Барятинский. – Разумения в нём нет. Потому и учения эти недалече затеял, чтобы на виду быть и перед тобой, Фёдор Борисович, на коне покрасоваться. И невдомёк ему, что тем самым царю-батюшке отдыхать мешает.

– Ишь ты! – несказанно «удивился» я. – Это что же выходит, Тараско нарочно мне всю рыбную потеху порушил?

– Он ещё и насмехался поутру над тобой, Фёдор Борисович, – тут же наябедничал Никифор. – Мол, рыбу сетью ловить нужно. Иначе и не рыбалка это вовсе, а так, баловство одно!

– И ты, Брут! – с горечью воскликнул я. Реплику, судя по лицам, не оценили. Разве что Семёнов, едва заметным движением губ улыбку изобразил. Ну так ему по должности положено, хотя бы в общих чертах биографию Цезаря знать. Как-никак глава царской канцелярии и думный дьяк. Ну, и ладно. Я и в более доступной форме выражаться могу. – На Печору вместе со всеми полками сошлю, – придал я лицу самое зверское выражение, на которое был способен. – Пусть там свои учения устраивает! А вы что здесь делаете? Что за людишки? Почему по лагерю кто попало шляется, Федька?

Князь Барятинский склонил виновато голову, напоказ демонстрируя раскаяние. Как-никак первым воеводой всей поместной конницы, одновременно возведя в окольничие, я именно его назначил. А, значит, контроль окрестностей и разведка, в отсутствие лёгкой конницы Подопригоры, на нём. Другое дело, что в данный момент мы с ним разыгрывали представление перед двумя мнущимися с ноги на ногу атаманами, стоящими чуть в сторонке и уже больше часа ожидавшими, пока я на них внимание обращу.

Ну, а чего они хотели? После разгрома под Тулой отряда атамана Баловня, отношения с донскими казаками заставляли желать лучшего. Донцы злобились, начисто забыв, что это они приняли самое деятельное участие в моём свержении и в дальнейшем разорении русских земель. И они же отвергли все мои попытки хоть как-то с ними договориться. Как итог, заехавший в прошлом году к казакам по пути из Персии в Москву думный дьяк Власьев был всячески обруган, получив категорический отказ от участии донцов в предстоящей войне.

И теперь я перешёл к военной составляющей наметившегося противостояния. С Севера над Доном нависла армия князя Пожарского состоящая и трёх тысяч поместной конницы князя Барятинского, четырёх тысяч кирасиров генерала Тараски Малого и и двух драгунских рот майора Аладьина. А с Востока, беря казаков в клещи, двигался с двумя тысячами конницы большой астраханский воевода Прокопий Ляпунов.

В общем, я рисковал, отчаянно блефуя. Не было у меня ни времени, ни желания вести с Доном войну.

Во-первых, тем самым я уничтожу ценный ресурс. Это сейчас донские казаки плохо контролируемая сила, от которой не знаешь чего ждать; то ли они на турок за зипунами пойдут, то ли черкасов решат пощипать, то ли обратно в сторону Русского царства развернутся. Поди, угадай. Но в будущем, прочно войдя в орбиту влияния Русского государства, донцы принесут много пользы, помогая осваивать и защищать новые территории.

Во-вторых, лёгкой победы тут ждать не приходится (это если вообще удастся победить). Донское казачество, на данный момент – сила внушительная, а за свою землю сражаться они будут отчаянно. Не для того я свою армию создавал, чтобы её в бессмысленной бойне сточить!

И, в-третьих, даже если удастся победить, дальше что? Свято место пусто не бывает. Возможности заселить эти места у меня просто нет. И без того людской ресурс сильно ограничен. А любые пришельцы извне, поселившиеся в самом подбрюшье русского царства, мне точно не понравятся.

И в конце концов, нет у меня времени с донцами бодаться. Меня Скопин-Шуйский с Порохнёй ждут. Не смогу заставить донцов вступить в войну на своей стороне, ну и чёрт с ними. Позже будем эту проблему решать.

Поэтому оставалось блефовать, изображая решимость идти до конца. Вот и пришлось посланцам донского войска больше часа простоять, ожидая, пока царь закончит рыбачить. Я такой встречей им не только ответочку за бесчестье Власьева послал (не велики персоны, раз царь не то, чтобы восседая на походном не встречает, а даже отвлечься от потехи не удосужился), но и свою готовность к войне продемонстрировал, показав заодно в действии атаку кирасирских полков.

Честно говоря; внушительно выглядит. Даже на меня, не раз бывавшего на учениях, грозный напор монолитной массы тяжёлой конницы впечатление произвёл. Вот пусть теперь и думают, готовы ли они мне сражение дать или всё же стоит попытаться договориться?

– А это царь-батюшка, Феохвилат Межаков и Иван Черкашенин, – искривив губы в ехидной улыбке, сообщил мне Никифор. – От донцов к твоей милости с поклоном пришли.

О поклоне здесь речь не шла. Вон как Межаков супит брови да желваками на скулах играет. Сразу видно; не по нраву пришёлся атаману оказанный мною приём. Не привык словно проситель ждать. Черкашенин держался менее вызывающе, разве что в раскосых глазах лёгкая усмешка затаилась. Пожилой казак явно оценил разыгранное перед ним представление и теперь спокойно ждал; к чему я веду. Но спину держал тоже прямо, не гнулся.

– Неужто решили от воровства отстать и моей воле покориться⁈ – подпустив в голос щепотку сарказма, удивился я. – То дело! А то как царство православное зорить да грабить, охотников на зов самозванца немало нашлось, а как туркам да татарве укорот дать, не докличешься.

– О каком воровстве речь ведёшь, Фёдор Борисович? – выступив вперёд, всё же обозначил поклон Черкашенин. – Мы тебе, русский царь, не присягали, а потому в твоём подданстве не состоим. Над Доном государя нет.

И ведь, что характерно, почти не врёт, подлец! Во время моего первого, скоротечного правления донцы уже руку ЛжеДмитрия I держали, а после его гибели общей присяги не приносили никому. Кто-то выступал на стороне второго самозванца, кто-то поддержал Шуйского, а некоторые действовали самостоятельно, выкликивая на круге карманных царьков. Так что, если с юридической стороны посмотреть, по отношению лично ко мне, со стороны донцов никакой измены не было.

– Так вы не против меня, вы против всей земли русской воруете, – решительно отмёл я довод атамана. – А эта измена ещё хуже будет! Забыли откуда на Дон прибежали? – пронзил я взглядом Черкашенина. – Забыли! А присягу если не мне, то моему батюшке порушили. Или, может, атаман Карела с казаками по дороге перепились да на чью сторону встать должны были, перепутали?

– За казаков не скажу, государь, – хихикнул за спиной Никифор. – А Карела до выпивки шибко охочь был. Всё, чем его Гришка Отрепьев за помощь в воровстве наградил, по кабакам пропил.

– Значит, не впрок наворованное лихоимцу пошло, – перекрестился Барятинский. – Не сподобил Господь.

– Вот и выходит, что воля ваша на крови да измене жиждится, – сделал вывод я.

– Наша воля не в твоей власти, царь, – вступил в разговор Межаков. – Мы за неё все как один, костьми ляжем.

Вот страсти и накалились. Если мне атаман, находясь в окружении моих воинов, дерзить и угрожать начал, значит, мы к тому пределу подошли, за которым только война. Теперь нужно обозначить донцам не самые радужные перспективы этого противостояния и, убрав кнут, аккуратно сдать немного назад, вытащив пряник.

– Костьми лечь – дело нехитрое, – остановил я взмахом руки, потянувшихся к саблям рынд. – А только пользы с того ни мне, ни вам не будет. Если я ваши станицы порушу да разорю – то только басурманам в радость.

– Порушишь ли?

– Может и не порушу? – твёрдо взглянул я в глаза атаману. – Война – дело непредсказуемое, никогда заранее не знаешь, за кем верх будет. Но одно я вам, казаки, могу обещать твёрдо, – я встал с табурета. – Если мы к согласию не придём, я всё ваше казачество воровским объявлю, а патриарх Иаков анафеме придаст. И не будет с тех пор вам, донским казакам, места на земле русской. Ни жалованья, ни припасов, ни зелья огненного. С любым донцом, что в пределах моего царства объявится, воеводы как с вором поступать будут. Не будет вам, покуда я жив, покоя.

Я вновь сел, не сводя внимательного взгляда с атаманов. Межаков ещё больше набычился, упрямо наклонив голову. С этим всё понятно; сдохнет, но не прогнётся. А вот Черкашенина, похоже, проняло. Понимает старый атаман, что в случае полного разрыва с Москвой и длительной экономической изоляции, донским казакам просто не выжить. Слишком велика зависимость станичников от поставок продовольствия и огненного зелья из русского царства.

– Но я не хочу воевать с вами, – заявил я уже только ему. – Мы один народ, чтобы вы там о себе не думали. Принесите мне присягу, как в прошлом Фёдору Ивановичу присягнули, дайте клятву больше в пределах Русского царства не озоровать и заодно против наших врагов стоять, – продиктовал я свои условия. – А я в свою очередь прощу донским казакам все их вины и обещаю казацкие вольности не ущемлять. Вам, казак,и решать: будет ли промеж нас мир или война лютая. Ступайте. Я буду ждать ответ.

Ну, всё, хватит на сегодня. Что-то вымотали меня эти гляделки с атаманами. Ещё и эта рыбалка, будь она неладна! Вся спина под шубой взопрела. И ладно, хоть поймал бы чего.

– Государь, – не дав даже подняться, сунулся ко мне Семёнов. – Гонец к тебе от дьяка Власьева. В твоём шатре дожидается.

– От Власьева? – переспросил я. Если я и ждал из Москвы вестей, то от Лызлова или Куракина, но никак не от главы Посольского приказа. – Случилось чего?

– Того не ведаю. А только Афанасий Иванович Федьку Лихачёва прислал.

– Чего⁈

Две сотни метров до шатра я почти пробежал, с трудом сдерживая шаг. Это что же должно было случится, чтобы Власьев своего заместителя вместо простого гонца за тысячу вёрст послал? Нам Англия войну объявила или персидский шаг внезапно скончался?

– Говори! – рявкнул я на дьяка, нацелившегося было бухнуться в ноги. – Что случилось⁈

– Гонец из Валахии в Москву прискакал, – опешил от моего напора дьяк. – Там турки нового господаря поставили.

– И что? – растерялся теперь уже я.

Какое мне дело до Дунайских княжеств? Там правители чуть ли не каждый год меняются. То турки очередного господаря свергнут, то поляки, то австрийцы. В этот раз турки что-то припозднились немного. Они Раду Михню ещё в середине марта на валашский престол возвести должны были. Хотя. Пока гонец с Дуная до Москвы добрался, пока с Москвы сюда. Не так уж и сильно припозднились.

Другой вопрос; чего это Власьев так всполошился? Что ему до этого Михни? Того уже через месяц с валашского престола сковырнут!

– Так с тем гонцом новый господарь извещает, что на помощь к тебе против крымского хана воевать придёт!

– Кто⁈ Михня⁈ Зачем⁈

– Да какой Михня, царь-батюшка? Густав!

– Густав? – переспросил я, начиная постепенно осознавать масштаб катастрофы. – Да как так-то⁈ Лучше бы на нас Англия напала. Нам не привыкать; отбились бы как-нибудь.

* * *

– Наловчились московиты из пушек бить! – Грицко Черномаз, атаман керсунского куреня, весело оскалился, оглянувшись в сторону чернеющей в сумерках стены, придвинулся к огню. В только что взятой крепости, полной удушливого дыма и гари, сечевики оставаться не пожелали, предпочтя скоротать ночь на свежем воздухе возле костра. – Я думал, мы здесь надолго застрянем. Знатная пушка!

Игнатий, помешивая большой деревянной ложкой кашу в пузатом котле, мысленно согласился с ним. Ловки. Умеют. Ему ли не знать, коль сам пушкарскому делу знатно обучен? За три дня в крепостных воротах брешь пробить, суметь надо! Выходит не зря с этим бронзовым монстром корячились, вытаскивая со струга на берег.

– Пушка, может, и знатная, а только на долго её не хватит, – заявил седоусый Лешко Жемяк, попыхивая люлькой. – Выдел я, что с ней, к концу дня было. Из жерла густой дым валил.

– А им надолго и не нужно, – влез в разговор, баюкая раненую руку, Януш, молодой поляк из-под Кракова, пришедший на Сечь в прошлом году. – Стены ханской столицы проломят и ладно. Больше у татар крупных городов нет.