Текст книги "Южный ветер (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Не скажи, – облизнул ложку Игнатий. – Я слышал, что старшины с московитским царём порешили ещё Гезлёв на саблю взять. То правда, батько? – оглянулся он на Грицко.

А у кого ещё он мог спросить как не у куренного атамана? Тот, хоть с Порохнёй и не очень ладил, но на воинском совете по своей должности присутствовал. Вот пусть обо всём и поведает.

– Правда, – не стал отрицать тот. – Но только Гёзлев. Другие приморские города трогать не будем. Царь султана разгневать боится.

Вокруг костра зафыркали, делясь колкостями об пугливых московитов. Вот, они, казаки, никого не боятся. Совсем недавно в ту же Московию в гости сходили, бывало и польскую шляхту щипали, а захотят и к самому султану за зипунами наведаются. На том лыцарство и стоит, что никому из окрестных государей не кланяется.

– А за Гезлёв, выходит, турецкий хан не осерчает?

– А Гёзлев под рукой хана стоит. Там только в крепости турецкий гарнизон, – хмыкнул Грицко. – Порохня сказал, что мы предложим туркам уйти. У нас, мол, войны с султаном нет. А нет захотят уходить, так запрём их в крепости и пусть сидят, с голоду подыхают. А если в драку полезут, то сами виноваты, раз первые напали.

– А как же здесь? – не понял Януш – Это же тоже турецкая крепость, – кивнул он в сторону Ислам-Кермена.

Атаман, не спеша с ответом, достал ложку из-за голенища, зачерпнув густого варева, снял пробу. Казаки терпеливо ждали, щурясь на пламя костра.

– Так мы с ними тоже первыми воевать не начинали, – терпеливо начал объяснять Грицко. – Забыл, что царский воевода, когда мы сюда по Днепру спустились, к ним вестника послал, велев сообщить, что мы на Крым войной идём, а с султаном у царя мир. Требовал пропустить. А они отказались и по чайкам палить стали. Выходит, и тут сами виноваты.

Игнатий мысленно усмехнулся. Можно подумать, что султан будет вникать в такие тонкости. Факт захвата и разрушения турецкой крепости налицо. А то, что она дорогу на Крым загораживала – дело десятое. Турки эту землю своей считают, а значит, раз здесь без спросу с войском появился, уже войну с Оттоманской Портой начал. Да и крымский хан султанскую власть над собой признаёт. И потому нападение на него Турция без внимания оставить тоже не может.

Хотя, с другой стороны, в последние годы запорожцы и турецкую Варну разграбили, и Крым изрядно пощипали, самому хану горло перерезав. И ничего. Как стояла Сечь, так и стоит. Никаких турецких войск на Днепре так и не появилось. Видать, правду говорят; не та стала Оттоманская Портаа, не та.

Но все эти взаимоотношения русских с турками и возможная реакция султана, Игнатия совсем не интересовала. Не для того, он этот разговор затеял! Его значительно сильнее отсутствие самого Годунова беспокоило.

Панкрат Велков был родом из Ельца, родившись в семье местного пушкаря. Он прекрасно помнил тот день, когда Борис Годунов, отец нынешнего царя, лично провожал отправляющихся для обучения в заморские страны новиков, обещая, что после возвращения найдёт им службу. Как счастлив он был тогда, мечтая о триумфальном возвращении, и как жестоко ошибся в своих мечтах.

Прошло два года и до далёкого Мюнхена дошла весть о свержении Годунова. А вслед за вестью пришла и нужда. Панкрат, так и не доучившись в университете, брался за любую работу, попрошайничал, голодал. И когда совсем уже было отчаялся, встретил отца Леопольда. Старый священник приютил, обогрел, помог. Он же и объяснил, что всё случившееся на Руси, вина схизматиков, отринувших истинную веру, что только принятие католицизма может спасти Московию.

Вскоре в лоно ордена приняли нового адепта, а вместо Панкрата Велкова появился брат Игнатий. Именно он и стал глазами и ушами святых отцов в закостеневший в своих грехах стране, именно он, вернувшись в родной Елец, сам того не ведая, нечаянно присоединился к будущему войску вернувшегося на Русь Фёдора Годунова.

Узнав о том, кто скрывается за личиной простого сотника, молодой иезуит долго молился, благодаря Господа. Это был знак. Их встреча не могла быть случайностью. Ему, ничтожному рабу Господа нашего, было предначертано стать орудием его, что покарает царя-схизматика.

Неудача с отравленной книгой лишь укрепила Игнатия в его вере. Просто ещё не пришло время для Фёдора держать ответ за свои грехи перед Господом.

Разгром христианского войска и подлый обман главного царского приспешника, Василия Грязного, ещё сильней разожгли в сердце молодого иезуита жажду смерти проклятого Годунова, фактически превратив её в одержимость. Именно она привела адепта игнатианцев в Сечь, именно она заставляла с надеждой ждать известие о прибытии царя. Вот только Фёдор самолично идти на соединение с запорожцами не спешил, прислав лишь часть войска под командованием князя Скопина-Шуйского.

Игнатий начинал терять терпение.

– А сам царь когда к нам с войском присоединится? – задал он главный вопрос. – Сказывали в Сечь придёт – не пришёл, затем у Тавани обещал объявится. Вот она, Тавань.

– Кошевой сказал, не придёт сюда царь Фёдор. Он со своей конницей нас у Перекопа ждать будет. У него вишь с донцами неурядицы. Вот у Дона и задержался.

«Задержался, выходит», – Игнатий в бессильной злобе стиснул кулаки – «Ничего. Он долго ждал. Он ещё немного подождёт».

Глава 6

18 июня 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Ты смотри, что творит! Совсем страх потерял, басурманин.

– А чего ему боятся? – усмехнулся я, наблюдая за противоположным, густо заросшим камышом берегом. Там, на почтительном отдалении от реки, издевательски крича и улюлюкая, крутилось десятка два всадников. А один, по-видимому, командир то ли ногаев, то ли татар, (кто бы их ещё различить мог) вообще обнаглел, умудрившись, не слезая с коня, стащить штаны и продемонстрировать голый зад. – Пока мы через эту речушку переберёмся, стрелами закидают и уйдут. Лови потом ветер в поле.

Никифор кивнул, соглашаясь, но кривить губы не перестал, явно злясь. Да и среди застывшего за спиной отряда стремянных импровизированное представление должного отклика не нашло, вызывая глухой ропот. В сторону степняков даже несколько стрел полетело, спугнув в зарослях камыша стайку мелких птиц.

– Может в обход отряд послать, Фёдор Борисович? – предложил князь Барятинский, хмуря брови. – Нельзя такое охальникам спускать.

– Нет, – не согласился я, на глаз прикидывая расстояние до местных клоунов. Метров пятьсот, не больше. Должны достать. – Ещё в засаду заведут. Они для того нас и дразнят.

– К реке спустимся, сами уйдут, – кивнул на такие же дебри из камышей уже с нашей стороны Аладьин. Новоиспечённый майор рвался в бой, стремясь показать в деле свои вооружённые фузеями драгунские роты. С донскими казаками не получилось, так он вслед за мной к этой речушке съездить увязался. – Оттуда, если к берегу вплотную подобраться, их даже стрелой достать можно будет.

– Я тебе спущусь, – пригрозил я ему кулаком, спешиваясь. – Этак эти горлопаны от меня без гостинцев уйдут. Будут потом всем жаловаться, что русский царь скупой. Да и оружие в деле испробовать нужно. Иван, – окликнул я Семёнова, который в этом походе кроме своих непосредственных обязанностей секретаря и летописца, по совместительству выполнял ещё и функции оруженосца. – Тащи сюда мой штуцер. И Архипа с его стрелками покличь. Попробуем этих охальников с седла ссадить.

– Далече, – засомневался Семёнов, подслеповато щурясь. – Они потому и куражатся, что ведают, не добить по ним из пищалей.

– А мы всё-таки попробуем.

Нарезное оружие в это время было уже давно известно. Но трудоёмкий, крайне медленный процесс зарядки (пулю приходилось буквально забивать в дуло молотком) и дороговизна (сложность создания нарезки в стволе), значительно перевешивали очевидные плюсы этого оружия: дальность и точность стрельбы.

Первое решалось изготовлением специальной пули Петерса, второе созданием сверлильного станка на водном колесе со специальным стальным метчиком. Всё упиралось в грамотных мастеров способных воплотить мои довольно расплывчатые, теоретические знания в действующие технологии.

Так и возник в Туле этакий аналог конструкторского бюро, в который вошли как местные, так и иностранные оружейники (в связи с довольно большой конкуренцией на Западе, мастера и механики ехали в Московию значительно охотнее, чем учёные). И первой поставленной перед ними задачей было как раз создание нарезного штуцера под пулю Петерса.

Сначала на железодельном заводе Джона Пертона методом проб и ошибок создали нужную форму для отливки метчика (в процессе подбора идеальной нарезки, испортив с десяток ружейных стволов), затем, задействовав водяной сверлильный станок на оружейном заводе Жака Лоне, изготовили первый штуцер.

И вновь утомительные эксперименты теперь уже при создании пули. Диаметр пули Петерса был чуть меньше диаметра ствола и расширялся при выстреле, попадая в ствольные нарезы, за счёт конической выемки в её тыльной части. И главное, что требовалось от мастеров, это подобрать идеальную форму этой выемки, исключающую прорыв пороховых газов между пулей и стенкой ствола.

В общем, попотеть мастерам, чтобы новое оружие до ума довести, пришлось изрядно. Зато теперь, вон она, моя прелесть! Таких во всё мире только четыре штуки. У меня и у Архипа с его снайперами. Вот сейчас мы их в деле и проверим.

У бывшего сотника неожиданно выявили настоящий дар к меткой стрельбе и я, не долго думая, переманил его в свой отряд снайперов, дав чин капитана и твёрдо пообещав, что как только доведём царский снайперский отряд до состава роты, командовать ею будет уже полковник.

Угу. Надежды юношей питают. Такими темпами хорошо, если к концу года хотя бы два отделения вооружить. Так что пусть, пока, в капитанах походит.

– Звал, царь-батюшка?

А вот и Михайлов с двумя своими подчинёнными. Вон как глаза у всех троих горят. Понимают, что для дела позвали.

– Звал, капитан, – не стал я отрицать очевидного. – Видишь каких добрых молодцев к нам хан навстречу послал? Скачут вон, радуются чему-то. Так давай мы их ещё больше порадуем. Доставайте штуцеры.

– Позволь, Фёдор Борисович, я твою пищаль заряжу.

Это Семёнов с моим чудо-оружием вернулся. Ишь, хитрый какой! Заряжу! Мне может самому в радость с новой игрушкой повозиться.

– Я сам, – отмахиваюсь от секретаря. – И это не пищаль, а штуцер. Запомни уже, орясина! Стой рядом и смотри, как я сейчас этого охальника с коня ссажу. После в своём труде это деяние опишешь.

Встали в ряд, готовясь к стрельбе. Не спеша засыпаю порох в затравочное отверстие и дуло, следом вставляю завёрнутую в ткань конусную пулю, проталкиваю дальше специальным шомполом с поперечной перекладиной (если загнать пулю дальше положенного, она сдавит порох, что повлияет на силу выстрела), кладу оружие на сошку. Штуцер значительно легче мушкета и можно, конечно, без неё, но с упором, оно вернее будет.

– Все целимся в того голозадого, – оглянулся я на других стрелков. – Если попадём, не важно кто, каждому по золотому пожалую.

Степняки, заметив наши приготовления, ещё больше разошлись, изощряясь в кривлянии и явно издеваясь над глупостью московитов. С такого расстояния стрелять, только порох со свинцом тратить!

Ничего. Сейчас мы ваше представление о возможностях стрелкового оружия коренным образом изменим. Пуля в животе, она порой доходчивее любого слова бывает. Лишь бы хоть кто-нибудь попал. Не то, потом позора не оберёшься.

– Князь, отдашь команду, – бросаю я через плечо Барятинскому. – Я готов.

– Готов. Готов. Готов.

Замедляю дыхание, выцеливая гарцующего на коне всадника. Штаны он уже натянул, но это для него уже ничего не меняет. Сам мишенью быть вызвался.

– Бей!

Жму на курок и радостно скалюсь, всматриваясь сквозь сгущающийся дым в покачнувшуюся в седле фигуру. Со всех сторон загомонили воины, славя меткий выстрел царя-батюшки.

Тут же вручаю стрелкам по золотому, заодно компенсируя обиду за украденную славу. Не думаю, что именно мой выстрел был самым метким. Всё же в снайперы лучших стрелков по всему войску отбирали и уже из них трое самых метких в руки оружие получили. Но царь промахнутся не может. Это дело государственное. Понимать надо!

– Послать за ними людишек, государь? – подошёл ко мне Барятинский. – С раненым быстро скакать не смогут.

– Пусть уходят, – оглянулся я на удирающих степняков. К раненому командиру прижались с обеих сторон два всадника, не давая выпасть из седла. – Если выживет, впредь наука будет. Он теперь даже когда срать сядет, пять раз подумает; снимать штаны или нет. Вели, князь, лагерь у реки ставить, – приказал я, дождавшись, пока отсмеются воины. – Здесь князя Пожарского дождёмся да заночуем.

Небольшую речушку Карсак я выбрал в качестве плацдарма перед последним броском к Перекопу не случайно. Дальше с водой до самого Днепра напряжённо будет. Есть ещё, конечно, в верстах в тридцати на Запад река Молочная. Но в её воде, насколько помню, много свинца и меди. Оно, конечно, с одного раза ничего никому не будет. Тут годами из не черпать нужно. Но зачем пить, если можно не пить?

Так что мы завтра там только коней напоим и дальше на соединение с Подопригорой и Ефимом к крымскому перешейку двинемся. Дорога до самого Днепра уже разведана, все крупные ногайские отряды на Запад в Буджак к своим соплеменникам ушли. Может хоть они этому идиоту шею свернут?

Настроение при одном воспоминании о Густаве сразу резко ухудшилось. Вот что мне стоило этого шалопута в Ярославле на голову укоротить? И ведь основания для этого были самые железобетонные; участие в неудачном покушении на мою особу. Так нет. Жаба заела. И неплохой козырь против шведского и польского короля терять не захотелось, и к делу талантливого химика решил пристроить. Думал присмиреет, после того как в глаза костлявой заглянул.

Шведский принц, поначалу, и впрямь, вёл себя примерно. С монахами не ругался, практически не пил и вообще почти не вылазил из отведённой ему в Моденском Николаевском монастыре пристройки. Но время шло, страхи забывались и постепенно жизнь затворника Густаву надоела. Всё чаще стали приходить в Москву жалобы от отца игумена, всё более скандальные истории о его подвигах доходили до моих ушей. И когда в августе прошлого года он, упившись до изумления, самолично поджёг служившую ему домом пристройку, едва не спалив при этом весь монастырь, моё терпение кончилось.

Всё, хватит! Я уже достаточно потаскал этот чемодан без ручки. Пришло время его таскать кому-нибудь другому.

Выбор пал на Матьяша, короля Венгрии, к тому времени уже сосредоточившему в своих руках власть в Священной Римской империи. С протестанткой Швецией будущий император не ладил, Сигизмунда, которому в прошлом проиграл борьбу на выборах за польскую корону, ненавидел. Так что Густав, являющийся «костью в горле», что шведам, что полякам, там точно придётся ко двору.

Вот только как его туда доставить? Балтийское море, контролируемое шведами и территория Речи Посполитой отпадали. Оставалась дорога через Дунайские княжества и Трансильванию. Я попросил Порохню помочь шведскому принцу добраться до берегов Дуная и, облегчённо вздохнув, благополучно о нём забыл.

Наивный…

Как я узнал уже позже, Густав, добравшись до Тырговиште, столицы Валашского княжества, на радостях загулял, начисто забыв о том, что ему нужно ехать в Вену. И благополучно прокутив всю зиму, дождался вместе с приходом весны появления турецкой армии, посадившей на престол Раду Михню.

Ну, посадили и посадили. Как уже говорилось, в эту эпоху что на валашский, что на молдавский трон, кого только не сажали. Густаву, что с того?

К несчастью для нового правителя, швед всё же проявил интерес к произошедшей в стране смене власти и решил лично поздравить нового господаря. К ещё большему несчастью, он угодил на пир, что устроил Михня в честь своего воцарения.

О том, что было дальше, точных сведений я не получил. То ли упившийся Михня, неудачно упав, свернул себе шею, то ли ему в этом деле аккуратно помогли. В общем, протрезвевшие к утру бояре оказались перед радужной перспективой встречи с разъярённым темешварским пашой, не успевшим со своим войском уйти далеко от города. В то, что Касим паша не поверит в случайную смерть турецкого ставленника, сомнений ни у кого не было. Как не было сомнений и с последующими за этим казнями.

И тут испуганные бояре вспомнили о Густаве, решив перенаправить гнев османского полководца на незадачливого принца. И уже к вечеру швед был провозглашён новым господарем Валахии.

Мда. Правду говорят, что дуракам везёт. Касим паша спешил в Трансильванию, стремясь окончательно разгромить изгнанного из Валахии Габриэля Батория и обратно в Тырговиште решил не возвращаться. Более того, не имея под рукой другого протурецкого кандидата на валашский трон, он ограничился требованием к неожиданно ставшему господарем шведу, признать над собой власть султана.

Власть султана Густав с готовностью признал, что, впрочем, не помешало ему, едва только турецкое войско убралось из страны, во всеуслышание заявить о военном союзе со мной и присоединении к походу в Крым.

Нет, ну, не сволочь ли, а?

– О ком ты так, государь?

Я оглянулся на стоящего рядом Семёнова. Мда. По-видимому, последнюю свою мысль я произнёс вслух, вот секретарь и насторожился.

– О Густаве, о ком же ещё. Послал Господь союзничка.

– А чем плохо, Фёдор Борисович? – удивился Иван. – Раз донцы нас с ханом помогать отказались, пусть валахи расстараются.

– Донцы присягу принесли и ногайские стойбища обещали вырезать. Хоть какая-то польза, – отрезал я. – А от этого прохиндея Густава, только вред один.

– Так в чём вред, если он к нам на помощь в поход выйдет? – ещё больше удивился секретарь.

Я поморщился, с трудом сдерживая острое желание послать дьяка с его любопытством куда подальше.

– У нас задача какая? – решил всё же объяснить. – Крымское ханство как можно сильнее разорить. И всё. Война с Турцией нам не нужна. Не готовы мы к ней. А султан в свою очередь не готов к войне с нами. Ему бы от Персии как-то отбиться, да грузинов на место поставить. Ещё одной армии для посылки на Север у повелителя вселенной просто нет. Поэтому, если мы не полезем к турецким городам в Крыму, разгром крымского ханства султан Ахмет может просто не заметить. А тут в Валахию из Московии приезжает непонятный шведский принц, усаживается на трон вместо внезапно умершего турецкого ставленника и тут же объявляет о военном союзе с той же Московией. Что об этом в Стамбуле подумают, как думаешь, Иван?

– О том, что ты Густава специально в Валахию послал, власть там захватить!

– Вот! Ахмед, скрепя зубами, мог бы «не заметить» уничтожение крепости на Тавани, изгнание турецкого гарнизона из крепости в Гёзлеве, разгром Крымского ханства, наконец. Но свержение поставленного им в Валахии господаря моим сторонником и его демонстративный переход на мою сторону, султан не заметить, уже не сможет. Вот и выходит, что этот шалопут нас в войну с Турцией втравил. И что обидно, никакой помощи от валахов мы не дождёмся. Его значительно раньше либо зарежут, либо шею этому идиоту свернут.

* * *

День начался, как всегда; сонно, тягуче, беспросветно. Мария по заведённой с детства привычки поднялась затемно, быстро умылась, черпая воду из стоящей в углу лохани, нехотя оделась в уродливое немецкое платье. Взял со стола плошку с плавающим в жире горящем фитилёк, поставила на подставку в красном углу, освещая единственную икону. Латинская. Впрочем, как и всё, что окружает её в заточении. Проклятые тюремщики словно задались целью истребить всё, что напоминало бы бывшей царице о Руси, отобрав то немногое, что Шуйская смогла захватить с собой. Вон даже одеваться заставляют как схизматичку. Хорошо хоть нательный крест с груди сорвать посовестились.

Ну, ничего, что латинская. Господь наш, Иисус Христос, всё видит. И на этой иконе тоже он изображён. Чай примет её молитву, не отринет.

Молилась Мария долго, исступлённо крестясь и кланяясь намалёванному на иконе младенцу. Ведь именно молитва была той отдушиной, что не давала бывшей царице окончательно погрузится в пучину отчаяния. Именно в ней она выплёскивала рвущиеся наружу страх, тоску, уныние. Именно в этот час обретала робкую, призрачную надежду на благополучный исход. Если не для неё, то хотя бы для сына.

Ванечка. Как он там, родненький? Больше месяца уже его не видела. Подержать бы на руках, прижать к себе кровиночку и больше никому не отдавать. Пусть лучше в темницу, но вместе!

Мария подошла к окну, вытирая текущие по щекам слёзы, прильнула к стеклу, всматриваясь в сумрак начавшего оживать города.

Гостынин. Как же она ненавидела этот небольшой городок. Место, где её разлучили с сыном.

Сзади еле слышно скрипнула дверь. Мария нехотя обернулась, ожидая увидеть Эльжбету, пожилую угрюмую женщину, выполнявшую при ней роль единственной служанки. Что-то рано сегодня. До завтрака не менее часа ждать осталось.

– Владыка⁈

– Да какой я теперь владыка? Меня с ростовской митрополии на церковном соборе уже два года как свели. Сам теперь не ведаю, кто есть; то ли монах, то ли расстрига. Стараниями Годунова с Иаковом, мне на Руси места нет.

Мария замерла, внимательно рассматривая бывшего патриарха: поседел, осунулся, подурнел. Лицо измождённое, потрёпанная ряса мешком на плечах висит, рука держащая простой посох слегка дрожит. И главное запах. Было видно, что гость совсем недавно помылся и всё равно от него тянуло смесью застарелого пота, сырости, и чего-то ещё более неприятного. А ведь она помнила Романова ещё в той поры, когда знатного боярина по повелению царя Бориса в ссылку отравляли. Какой же он тогда красавец был. И всего-то десять лет с той поры прошло.

– Благослови, отец Филарет, – о статусе гостя Шуйская спорить не стала. С митрополии его, и вправду, свели, но о том, чтобы церковный сан с воровского патриарха сняли, не слышала. Он всё равно служитель божий. А значит: – Мне бы, грешной, исповедаться, – просительно заглянула она ему в глаза.

– Что давно на исповеди не была? – Филарет, тяжело опираясь на посох, прошамкал к табурету, тяжело опустился, вытянув больную ногу.

– Так два года уже прошло, – пожаловалась бывшая царица. – С тех самых пор, как Мстиславский с Воротынским меня из Москвы силком уволокли. Местный ксёндз зовёт на службу да и сюда часто приходит. Только грех это к схизматикам на причастие идти. Так и душу свою погубить можно.

– Блюдёшь, выходит, веру православную? – сделал вывод Филарет. – То хорошо. То нам на руку.

– О чём ты, батюшка?

Мария насторожилась. Она только теперь озадачилась вопросом; а с чего это бывшего патриарха к ней пустили? С тех пор как её привезли в Гостынинский замок, к узнице входили только Эльжбета и святой отец Марк, местный ксёндз. Ну, ещё изредка, под присмотром священника Эльжбета приносила Ванечку, внося в мрачную комнату несколько минут подлинного счастья.

А тут вдруг другого пленного соотечественника впускают, да ещё и бывшего патриарха к тому же. К чему бы это? Уж точно не к добру! Хоть в что-то хорошее бывшая царица уже давно верить перестала.

– В дорогу нам собираться пора, – сообщил ей гость. – По пути и исповедаться успеешь. А приедем в Мстиславль я у тамошнего воеводы дозволения в православную церковь сходить испрошу. Сам без причастия который год.

– Я никуда не поеду, – похолодела Мария. – Здесь Ванечка.

– А царевич с нами поедет, – успокоил её Филарет. – Его тебе вернут.

– Правда⁈ – задохнулась от радости Шуйская.

– Правда, – в голосе бывшего патриарха радости не было.

Мария испуганно захлопала глазами, уловив настроения гостя, глубоко вздохнула, беззащитным щенком заглядывая ему в глаза.

– Что не так, отец Филарет? Молю, объясни? Что они от нас с сыном хотят?

– Да всё того же, что и раньше хотели, – со вздохом признался Филарет. – Царевича на московский трон посадить.

– Да как же они его на трон посадят, если на нём Годунов крепко сидит? Или там случилось чего?

– Покуда не случилось. Но случится. Фёдор в Крым хана воевать пошёл, а воинский поход, он такой. Не каждому обратно вернутся дано.

– А хоть бы и так. Не станет Фёдора, его сестра с князем Михаилом на трон сядут.

Филарет не ответил, пряча взгляд от бывшей царицы. Было заметно, что этот разговор даётся ему нелегко, что бывшего патриарха что-то сильно тяготит.

– Или не сядут⁈ – охнула Мария.

– Михаил сядет, а Ксения нет, – выдавил из себя Филарет. – Не спрашивай почему! – внезапно взъярился он. – Сам не ведаю, что эти лиходеи задумали. Достали из узилища и говорят, чтобы делали, что велено! Иначе и нам с тобой несдобровать, и сыновья наши лютой смертью на чужбине сгинут!

Мария беспомощно всплеснула руками, бухнулась на лавку, не чувствуя ног.

– И как теперь быть?

– Делать, что говорят, – нагнувшись к ней, зашептал Филарет. – Тебе замуж за князя Михаила идти, мне на патриарший стол возвращаться. А как власть себе вернём, там посмотрим, как оно повернётся