Текст книги "Полихромный ноктюрн (СИ)"

Автор книги: Ислав Доре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 39 страниц)

Встав напротив проулка, увидел: почти старик прислонился к стенке, бормочет что-то невнятное. А потом…

– … Моя племянница. Моя родная девочка. За тебя отомстили. Отомстили за твои крики в этих чёртовых подвалах. Этот мелкий выродок… больше не тронет тебя, – повторял неизвестный. – Его переполненный болью голос изменялся, становился каким-то неживым. – Слышу его. Он прямо там… в голове, – прохрипел тот, яростно раздирая ногтями лицо, словно пытался достать из-под кожи голодных плотоядных насекомых.

Долгие мгновения минули, безуспешные попытки усмирить зуд всё продолжались. Облегчение так и не приходило. Разочарование, ненависть, бессилие доводили до изнеможения. Тут старик не выдержал и с размаха влепил головой об стену. Нашейный орех треснул, осколки отваливались, показывали ядро.

ГОПМ узнал форму главного лакея семьи Ванригтен. Теперь примерный слуга с безукоризненной осанкой мало чем отличался от стражников в хранилище. Сама хоривщина шила его наряд. От слуги осталась одна лишь тень, одетая в лохмотья собственной кожи. Бледный покров рвался – на шее закрутилась пародия на платок, а брюки слуги заменились багровыми шароварами. Выглядело всё так, как если бы попал в лапы садиста, решившего пошутить над своей жертвой.

Шутка свежевателя оглянулась. Лицо изуродовано, лишь неописуемые муки могли сотворить такое. Зрительные сферы дрожали в черепных углублениях, вращались и не вываливались. Щёки впали, почти съедены, а ножки носовых хрящей решили избавиться от своей обуви из натуральной кожи. Губ нет, их отгрызли. Не мертвец стиснул покрытые кровавой рвотой зубы, тут же бешеным хищником с поломанными конечностями бросилась на наблюдателя. Тот был спокоен – не торопился предпринимать какие-либо действия.

Вопль рвал воздух на лоскуты. Его кровью были чумные запахи и трескотня безумия лакея, они бесцеремонно заполнили собой переулочное пространство. Неожиданно что-то рухнуло с крыши. Хромой Ворон спрыгнул на лакея, вонзив лезвие кинжала прямо в черепной свод. Без приветствий и поклонов хватает за ногу, тащит в ближайший дом, где не горел оконный фонарь.

Фель последовал за ним, без труда открыл дверь брошенной постройки. Свежие крысиные следы тянулись повсюду, каждая доска помечена. В центре помещения аккуратно лежал кадавр, умиротворённо держал в руке чёрное перо. Ходила суеверная молва – такой проклятый дар влиял на саму жизненную энергию человека, превращал его, после последнего вздоха, в чёрную птицу. Жертвы таких метаморфоз выжидали последнего мига своих врагов, чтобы устроить последний пир.

Убийцы нигде нет, как и мест, где бы смог затаиться. Словно дымкой просочился сквозь крошечные трещины в многолетней постройке. Путь в подвал заколочен и уже очень давно. Ступени на следующий этаж вели к непреодолимому завалу. Скорее всего, ранее тут проживал рабочий из разорившихся мастерских, а теперь же покинул это место, убежал на поиски новой жизни или средств для какого-никакого существования.

Шагнув в углубление под лестницей, провёл перчаткой по полосе наверху. Раздался щёлчок – пыль тонкой стройкой взмыла вверх. Потом дважды ударил сапогом – открылся небольшой проход. Случайно обнаружить его практически невозможно. Немногие знали о тайных дверях в домах Государства Вентраль. Давным-давно, когда Первые возводили свои города, поручали строителям делать такие проходы и ставить входные двери, открывающиеся вовнутрь, чтобы облегчать поимку отступников, еретиков, вредителей. А потомки придерживались замысла. Однако время свело подобные лазейки до уровня исключения – теперь же попадались крайне редко. А причастность Первых к этому вообще ставилась ныне живущими под сомнения. Обыкновенное совпадение, не более того.

Раненый родовым древом Ворон ушёл, избежал своей участи стать ключом, Фель тоже решил не задерживаться в городском могильнике.

4. Отчаяние белых перчаток

Обстоятельства заботливыми садоводами выращивали древо упадка. Такое не срубить обыкновенным топором. Тень от не совсем осязаемых ветвей жадно ширилась, подчиняла себе настоящее, вылепливала из ранее недопустимого новую нормальность. Лишь немногие замечали перемены. Всё происходило медленно. Некоторые сравнили бы со зловонием, от которого поначалу воротишь нос, а потом привыкаешь. После такой подмены, свежий воздух вполне способен показаться странным, раздражающе инородным. А другие могли бы сравнить с варкой живых лягушек, ведь, как известно, болотные обитатели выпрыгнут из кипятка. Потому всё происходит постепенно.

Ранее лимн в треуголке выпустил слова из бездонной глотки, они-то и дали ход событиям. Став ветром, сбивали неспелые плоды. Разбиваясь об плоско-круглую, разевали рты и щёлкали языками. Развращающие ритмы слились в единую волну. Оренктон заполнили крики, мольбы и рвущие глотку завывания: жители, подчиняясь общему танцу, неутомимо разыскивали виновных в пропаже золота. Вламывались даже в дома, где, по их мнению, могли прятаться сообщники Гавранов. Переворачивали всё вверх дном, искали везде, но только не в самых тёмных углах, откуда слышался леденящий вой, да симфония пилы в ряде шелеста листвы. Во время справедливой облавы, процессии, каждый мог попасть под подозрение. Страх перед беспощадной расправой порождал тех, кто пытался увести от себя недоверие, такие суетливо, указывая пальцами, обвиняли кого-нибудь другого. Всё ради спасения.

Там же бродили псы, ищейки не знали пряника верности; знали лишь кнут страха перед хозяевами. Облезшая шкура, сверкающие глаза, слюнявые пасти рисовали образ чего-то потустороннего, как если сами гончие Старой войны вышли на охоту в спустившемся мороке многоликой хоривщины. Гоняясь за добычей, царапали когтями камень, терзали разум голодными рычаниями. Когда настигали беглеца, наступала тишина, но она нарушалась прерывистым плачем, исходящим из тьмы. Такой вот благодарственный поклон за скорбный танец.

Спустя ряд пустых контуров единиц времени неподалёку от лавки, с названием «Антикварка», раздался крик, его владельцу не хватало воздуха.

– Подождите! – взмолился некто, захлёбываясь дыханием. – Почему вы носитесь за нами по всему городу? Это не мы напали на того господина. Его гробовщик лентой придушил. Клянусь! Да ещё жестоко так, без каких-либо проблем, чо щенка. Проверьте его…

– Точно! – подхватил другой. – Поговорите с ним. Я уверен, вы, непревзойдённый уст, сразу раскусите притворщика. Мы можем проводить вас к месту, где видели этого мерзавца, этого недостойного любителя щупать мертвецов. Говорят, он их ещё и красит. Всяко глумится над ними…

– Мастер выполняет свой долг, – ответил уст. – Не пытайтесь увильнуть, трусливые невежи. Мне нужны именно вы.

– Но почему? – затроил один из них. – Мы не больны временным недугом! И следуем за Сахеланом по небесным тропам, чтим его жертву…

– Значит, следуете и надеетесь дойти до Змеиного моста? Этот путь очень труден, поэтому вам нужна передышка. Тем более… чтобы идти… не нужны руки, – монотонно, но с презрением утвердил верный инструмент Все-создателя, после чего запел дуэт ломающихся костей. – Вот и время подумать о своих деяниях. Возьмите ответственность за них. В том числе и за распространение лжи. А теперь расскажите… какая предсказательная практика пишет вашу судьбу. Ещё расскажите о том сказителе, не упоминал ли он блуждающие огни?

Фель видел демонстрацию праведной жестокости служителя собора. Его нисколько не интересовала участь пойманных бегунов. Безразличие к будущим калекам росло из одной единственной причины – в них нет ни капли достоинства, готовы на всё, чтобы выкрутиться, сохранить каждую шерстинку своей шкуры. Одарив скулящих и кряхтящих пренебрежительным, но всё же снисходительным, понимающим, взглядом, продолжил разыскивать Ворона. Такая целеустремлённость источала свой шарм. Чарующий марш проходил по улочкам, ставшим руслом террора, где во мраке горели костры. Не сигнальные огни, нет, скорее – инструменты скрытия жестокости. Когда очутился у ограждения с распахнутой калиткой, ту мотыляло из стороны в сторону, заглянул в просвет. Там мастер гробовых дел, невзирая на огонь, снимал с деревянной конструкции обожженное тело. Такое ему точно не привести в живой вид для погребения. Закинул на плечё мешок обугленной плоти и попытался тихо удалиться вглубь двора. Но на него налетел обезумивший горожанин, в мокрой от пота и слюней рубахе. Мастер в скелетной маске сказал: «Угомонись, гоблин», – и встретил того прямым ударом в грудь, нога долбанула осадным тараном. У внушаемого поборника справедливости сломались рёбра, как минимум – три. Их четные усилия выдержать отчётливо слышны. А после, как ни в чём не бывало, мастер удалился не торопливо, будто гулял в лесу под дождём, собирал грибы в корзинку.

Из дома позади донеслись голоса, там кто-то перешёптывался. Наверняка думали: их не слышно. Беззвучно нырнув в проём, подслушивал разговор, неволей внимал каждому «шику». Там двое в коричневых накидках хвалились друг перед другом своими достижениями. Бондарь, который целиком и полностью подходил для своей профессии, отхаркнул, что хотел увести с собой ученицу швеи, но та наглая негодница ему отказала. Судя по его жалобному тону – нежное сердечко пузатого гнилозубого красавца, в чьих волосяных завитушках уже давно поселились кровососущие жильцы, с трудом выдержало натиск кинжала отказа. Ухмыляясь, говорит: испытал просто невыносимые страдания и боль, а потому захотел справедливого удовлетворения; потому не нашёл ничего лучше, чем взять её силой и заточить в подвале того же самого дома. Может так одумается? Второй же без проблем перебил хвастовство бондаря. Подмастерье каретного мастера освободил одну молодую семейку от бремени накоплений, которые хранили под половицей. Думали, что не найдут; как бы не так. Их отпрыск всё видел, но ничего не сможет никому рассказать. Без языка это крайне непросто сделать, да и родители его уж точно ничего уже не сболтнут.

Фель вышел к ним, его путь лежал к лестнице.

– Ну и ну! – пусто улыбается он. – Не ожидал встретить здесь таких храбрецов. Должно быть, перешагнули через все возможные и невозможные страхи, чтобы принять участие в охоте на Воронов. И всё это для возвращения надежды и веры в будущее. Какой светлый порыв альтруизма! Я бы похлопал, но боюсь, не так хорош в этом. Не хочу омрачить симфонию своей дудкой. Звучит она просто кошмарно. Учителя-музыканты за такое отбивали бы руки. Понимаете о чём я? Хотя подожди, не нужно слов. И так всё понятно, мгновения особенные… интимные. Только испортим всю атмосферу, где два героя нашли время в пылу тяжкой битвы и решили провести тайное совещание, поделиться друг с другом свершениями.

– Ты ещё что за гусь? – пробулькал бондарь, выставив фонарь, присматривался. – Здесь ничего нет. Всё забрали. Иди… испытай удачу в другом месте, иначе скоро подоспеют мои братки, – и тут изготовитель бочек прозрел, его смелость переселилась в портки. С таким характерным звуком падения рагу из черпака в тарелку.

– Значит так, падаль, расклад такой. Вы сдуру вылетели сегодня ночью на улицу, чтобы поживиться. Но, конечно же, не знали, что если решили кого-то обокрасть и убить, то же самое могут сделать и с вами. Как говорится… не бей, если не готов получить в ответ.

– Мы никого не грабили, господин, а всего лишь забирали своё у прихлебателей Воронов. Мы не сделали ничего дурного, – оправдался подмастерье.

– Я, конечно же, верю тебе, я же глухой, – Фель растянул улыбку ещё шире и пальцем поправил пенсне на переносице, медленно подшагивая к ним. – Замри и не дёргайся, овечка. Ты можешь дышать и ничего более. Я колесую тебя, переломаю руки и ноги, будешь греться на солнышке. О, чуть не забыл. Вороны составят тебе компанию, пока будут выклёвывать твои глазёнки. Знаешь каково это, когда клюв раздирает тебе веко, чтобы добраться до яблочка? В твоём случае… червивого. Нет? Ну, тогда предоставлю тебе такую возможность. И даже не думай благодарить!

Бондарь, отдавшись безумию страха, поднял над головой меч с обломанным лезвием, заорал, как косуля, и кинулся на того, кого трогать было нельзя. Да, и вообще – глупо. Но кто узнает об этом, верно? Фель с подшагом кинул прямой удар, встретил со всем равнодушным радушием. Мастер над бочкой присел в воздухе, ноги выпрямил так, что получился угол. Нос превратился в месиво, однако его не было видно; не только из-за нехватки света, но и из-за того, что орган обоняния провалился в лицо. Как суслик в норку. Бочкообразный беличий грызун распластался на полу, молчал. Второй повторил попытку первого. Хлопок раскрытой ладонью по лицу запустил его колесом. Приземлившись после кульбита, с хрустом влетел виском в краешек табурета. Ему повезло не дожить до обещанной казни.

Оставшийся поднял светильник, огонёк сверкал не ярче глаз уличных псов. Потом направился к лестнице. Свистящее сопение выдавало ещё одного участника тайного собрания. Об этом довелось узнать из его бубнежа. Скорее всего, не знал, что проговаривает вслух свои проклятия. Неудачливый игрок в прятки суетливо зашаркал подошвой на этаже выше и, увидев свет, поторопился убежать, спрятаться. Топот метаний третьего отчётливо слышно. Но Фелю всё равно, его ждут внизу. Скрипы и запах сырости – больше ничего там и не было. Отворив дверь-гнилушку, сразу увидел пленницу. Юная швея без сознания лежала на столе. Её платье изорвано, а вокруг витал животный смрад. Не представило большого труда догадаться о том, что с ней вытворяли. Отвязав пленницу, накинул одеяло и вынес её на улицу. Положил на скамейку, попытался привести освобождённую в чувства. Делал это осторожно, будто будит ребёнка, которого ждёт свежеприготовленный завтрак с десертом из медовой лепёшки. Тут на него набросился ещё один «гоблин», опьяневший от собственной мнимой силы. Эта пьянь быстро осознала неловкость собственного поступка, когда ощутил во рту вкус железа. Фель схватил нижнюю челюсть и кинул сапогом в колено – оно выгнулось в обратную сторону. Точно кто-то оторвал ножку зажаренного гуся, выкрутив сустав.

Какофония разбудила совсем уж юную ученицу швеи. Увидев перед собой улыбающуюся фигуру, которая наслаждается чужой болью, громко закричала и побежала прочь, подальше от чудовища с чёрными круглыми глазищами. Та не слышала слов ГОПМ-а, не слышала ничего, кроме собственного призывающего к побегу внутреннего голоса. А он пытался всё объяснить. Недопонимания опасны, очень часто ложных суждений хранят свои корни именно в них. Фель с досадой хмыкнул и пошёл дальше, волоча наглеца за собой. Таким образом, предупреждал всех о последствиях нападения на него.

Вопреки ожиданиям непричастных, которые сомневались в правильности всего происходящего, ночь длилась невероятно долго. По крайней мере, так казалось. Словно все часы разом взбунтовались, секундные стрелки отказывались идти дальше. Даже раскалённый докрасна прут не смог бы заставить их взбодриться: они же не вьючные животные.

Кого под луной только не было. От портовых трудяг, до служившего Тэттору Кильмиору Знатока. Обычно всезнающий советник не выползал из резиденции Бургомистра, но тут бодрый старичок решил нарушить, внести правки в свои закостенелые привычки. Причина открывалась сама по себе, стоило только посмотреть на эту «двуногую энциклопедию» с тросточкой. Знаток, несмотря на наличие рядом с ним пары слуг, нёс в цепкой лапе, а вернее – зажимал в подмышке небольших размеров сундучок. Красивый такой, украшенный драгоценными камнями – изумрудами. Ящичек явно забит украшениями: браслетами, кольцами, серьгами и прочим. Звук, после каждого встряхивания, выдавал содержимое. Советник ищейкой шёл по следу, выискивал тех, чьи ювелирные украшения необходимо присвоить для пополнения своей коллекции.

Нюх подвёл старика с проплешинами. Завёл прямиком в Мышиный узел – живущий почти по своим законам район Оренктона, где всем заправляет Желтозуб со своей бандой. Вскоре Знаток вылетал оттуда на своих двух, повторяя: «Это бижутерия, это подделка!». А слуги бежали за ним и выкрикивали: «Мы не знали! Клянёмся Все-Создателем!».

Возле обители безумного белпера Министерский служащий отпустил потерявшего сознание гоблина, вкусившего этикета вольных странствий. Осмотрев постройку с разных углов, встал около оградки из прямых прутьев. Вдоль тропы за изгородью росли лекарственные растения. Запахи смешивались и создавали непередаваемый аромат, что, казалось, слегка щекочет внутренние органы, массажирует их. В саду всё выглядело аккуратным, ухоженным. Скорее всего, целитель всего-навсего использовал их для приготовления микстур и мазей, а не заботился о растениях из-за своих тёплых к ним чувств.

Ненавязчиво постучал в дверь – ответа не услышал. Несколько раз дёрнул ручку, – щёлканье задвижки подсказали – заперто изнутри. Раз закрыто – следует уйти, а не околачиваться у порога. Так поступил бы всякий воспитанный человек, но воспитание бывает разным, да и случаи тоже не всегда одинаковы. А посему кинул пару мощных ударов; первый выдавил из преграды скрипучие оханье, подвижная планка отпрыгнула как какая-нибудь пуговица корсета, который еле как сдерживал натиск пышных мыслей куртизанки. А второй удар заставил повиснуть на петле и упасть в обморок от такого вопиющего хамства. Представитель Министерства был высоким худощавым мужчиной, таящим в себе чудовищную силу. Иногда думалось: его рукопожатие вполне способно сдавить пястные кости в одну единственную; или лёгкий шлепок без особого труда выгнет прут ограждения, выставленного вокруг обители наследников Первых людей.

Пройдя через коридор приемной, поднялся на второй этаж. Чистая комната содержала, кроме всего необходимого для жизни с минимальными удобствами, рабочие инструменты и материалы. На полках – разные склянки с неизвестной жидкостью; желание уточнить не подавало признаков своего зарождения. В банке разглядел уродливую крысу. Неужели такую отловили в тоннелях под городом? «Это точно не соленья, это точно не крысовуха». Из неё торчал осколок солнечного металла, или нечто подобного. Отколовшаяся частица обрастала нитями глазных нервов, и отращивала жующую саму себя пасть. На подставках, рядом с банками с уродством, закреплён набор пил разных форм и размеров. Стопки рукописей на столе едва заметно дрожали из-за свободного сквозняка. Найди там трети пуповины, то точно не попробовал бы замешательство на вкус.

Не пойми откуда взялись светлячки, искрами кружили в воздухе. Застрекотали сверчки. Фель вспомнил, как когда-то прислушивались к ним и пытались услышать в них мелодию. Однажды получилось. Вкусивший иной жизни подтянул ношу к груди, крепко обнял её и, пребывая в плену воспоминаний, плавно поворачивался, танцевал. Делал круг за кругом, как если был стрелкой часов в потерянном доме. Абсолютно точно пребывал в другом месте.

Поднял веки. Прибежище белпера слишком маленькое. Не совсем соответствует виду с улицы. Разница между ожидаемым и действительным нашёптывала о наличии секрета. Дух разложения повсюду одинаков, но усиливался у книжного стеллажа. Под его краем тонкий царапанный след.

Схватившись за полку, потянул на себя. Хранилище знаний сдвинулось. Когда пробрался в открывшийся проём, попал в недостающее пространство нескольких шагов. Там на стуле сидел человек в белой мантии с кровавыми отпечатками. Это тот самый обезумивший белпер, обвинявший семью Ванригтен в чудовищных убийствах. Зажёг настенный фонарь, профессионально осмотрел мертвеца. Судя по виду, он не дышал уже несколько дней. На коже зияли прожженные раны, которые получены давно и отказывались затягиваться, даже когда сердце гоняло кровь по телу.

На меловом лице лекаря застыло выражение умиротворения, будто, умерев, сделал всё, что было в его силах. Сместив пропитанную кровью повязку, открыл пустую глазницу. Глаз извлекли быстро, почти аккуратно. Энуклеация без оваций. Белая перчатка вполне владел способностями проделать извлечение и самостоятельно. Именно его избрал когда-то Лицлесс в личные лекари и даровал перстень. На кольце изображалась змея, она отгоняла костлявую. Доказательство избранности семьёй Ванригтен сдавливало палец до самого последнего вздоха. Можно разглядеть следы безуспешных попыток снять его.

Бесстрастно-угасающий свет фонаря показал выцарапанный на полу символ: около десяти кругов, проведённых один в другом, сужались ближе к центру. На каждый нанизана сфера, как жемчуг на нить. Такой сигил был частью нечестивого ритуала. «Прошрит» – так его называли. Только некоторые из самых безнадёжно-отчаявшихся прибегали к нему. Завязывая перекрёстный узел нитей судьбы, взвывали к Хору, странствующему по изнанке мира в ожидании зова, чтобы попросить его об услуге. «Взор острейших умов устремлён к недостижимым далям, врезается в собственную ограниченность, пока другие праздно смотрят под ноги соседа. Кости – клетка для медузы. Сама бесконечность – её нутро. Страх отравляет кровь, отравляет бесконечность. Внемлите Хору, что сеет страх. Молите отравителя великого Ничто». Такой ритуал нельзя провести без веской нужды, ибо для подтверждения намерений взималась определённая сферическая плата. И белпер заплатил её.

На спрятанной тумбе шелестели бумаги. Помимо зарисовок внутреннего строения крыс, на них изображалось и другое, что соответствовало сказанному про подвалы усадьбы. Люди без кожи на лице всматривались в свои отражение в зеркале, а изуродованная копия дерева жадно пожирала их плоть. Силуэт на третьей странице напоминал внешними признаками дьякона собора. Тот тянул за собой живую цепь. Вёл её туда, куда не мог проникнуть солнечный свет и откуда не могли вырваться крики. Настоящий тайник боли и скорби.

На четвёртом листе – чёрное многорукое существо, стоя возле улыбающейся чаши, тянулось к непроглядному небу, где возвышалась человекоподобное нечто со сломанными и растопыренными рёбрами. За образом, подобному пауку, что-то было, и оно наблюдало. К бумаге воском прикреплена записка, написанная другим почерком. На перо слишком сильно давили – видны углубления. Перекошенные буквы прыгали в размерах: некоторые немного меньше обычных, а другие на порядок больше и толще. Автор нестабилен? Соединения букв выдавали человека образованного. А тонкие линии заглавных подтверждали это. Такой уровень не доступен ординарным оренктонцам. Дороговизна обучения у учителей из других провинций вполне могла откусить руку. По крайней мере, так говорили, но говорили двурукие.

«Наш Дом столетиями повторяет свой девиз: «Чти свои корни». Но как быть, если Корни дали Им обещание, которое должна сдержать она? Этому не бывать. Для них её не существует. Не зря столько сил затратил для сохранения секрета.

Они пришли за долгом, один из них оказался прямо в моём кабинете. Фигура в уродливой маске… По голосу не удалось понять мужчина это или же женщина. Она дала мне семечко. Яблочное семечко? Уж не знаю, но на вкус оно отвратительно. Слёзы побежали сами по себе, меня же не заставили проглотить младенца…

Теперь проклятое бремя моё…

Меня начинают посещать пугающие мысли. Закрываю глаза – вижу реку. Она спокойна и чиста, но потом со дна поднимаются вздувшиеся утопленники. Их так много, что воды совсем не видно. Течение несёт тела дальше, и они скапливаются в озере. Мёртвое озеро внутри моей головы… Кажется, узнаю в них жителей нашего города.

Гниение пробуждает потаённые желания. Каждая пора требует их удовлетворения. Я противостою им, сопротивляюсь. На то мы и люди, чтобы держать зверя в клетке…

Каждый мускул болит, их выжимают как тряпку для мытья полов. Думаю, белпер снимет боль…

Любовь всей моей жизни – Риктия, перестала выходить на улицу. Иногда смотрю в её глаза и понимаю – она всё видит, пытается помочь, пытается изменить хоть что-то. Но всё без толку. Бессилие убивает её. С каждым днём она увядает всё больше и больше. Даже её волосы стали пахнуть иначе. Это всё неправильно…

Сегодня отражение заговорило со мной шёпотом. Я тут же разбил его и растоптал осколки. Думаю, началось. Это не может быть обычной усталостью.

Сегодня проснулся не в своей постели, а проснулся внизу. Когда поднялся наверх, Лицрик рассказал, что прошло два дня. Как я мог упустить их?

Ему следует держаться подальше. Дети подражают взрослым, берут с них пример. А я больше не такой, каким некогда был …

Видел жука. Брюшко было пустым, нечто выело его изнутри. Но всё равно продолжал ползти. Его непоколебимость привела меня к окну. Отражение стало другим…

Кровавый леший нарёк меня Композитором, который приведёт гостя к столу пира блуждающего…

Тело перестаёт слушаться. Я всё вижу, но не могу повлиять на происходящее. Кошмарный сон, от огороток не убежать…

К столу нужны шутки.

Серый человек поможет, спрячет…»

…. ночь случится, прошедшие сквозь пепел не помешают нам…

Фель скользнул взглядом по четвертому листу с незаконченным рисунком и отшвырнул тумбу. Тут ему захотелось зарычать от ярости. Сумел сдержаться. Стиснув зубы, положил свою ценность на ладонь. Медальон открылся сам по себе. Из него снова показалась туманная фигура. Её присутствие успокаивало.

– Прошрит значит, – произнёс он, смотря на выцарапанный символ на деревянном полу. – Благородный Лицлесс терял свой рассудок, а белпер помогал ему перебороть недуг. Не сработало. Судя по рисункам, всё зашло слишком далеко. Поэтому белая перчатка провёл ритуал, захотел освободить господина, положить конец его безумию. А лакей, желая отомстить за смерть племянницы, открыл дверь чудовищам.

– Неужели этот врачеватель оказался насколько слабым, что не смог сделать всё своими руками, взяв какой-нибудь рёберный нож? Вот же слизняк. Мог бы хотя бы из жалости…

– Был ли он слизняком, или же нет – мне неведомо. Теперь это не имеет никакого значения. Но происходившее под усадьбой…

– Как по мне, в подвалах хранятся бочки, опутанные паутиной с пылью. Фу. Да и крысы, может быть, – поделилась облачённая в мглистое платье. – Только вот, а что если это они тронулись умом, а не Лицлесс? Сам подумай, столько золотых микатов хранится на расстоянии вытянутой руки. Бери – не хочу. Вот жадность и показала себя во всей красе. Поэтому лекарь и намазал эти художества под диктовку бреда. Головореза всяко проще грабить…

К ушам прикоснулся неясный сливающийся шум, каждый четвертый удар причинять боль, как при захлёбывании.

– Обойдёмся без «а что если». Так можно и до скачущих по радуге единорогов дойти, – Фель не сводил с ней глаз, нежным взглядом поглаживал её голову. – Столько шероховатостей. Я бы скорее поверил, что они по заказу других Домов хотели очернить репутацию Ванригтен. А хотя…и в это бы не поверил. Люди всё же пропадали взаправду. Вероятно, они там… в темноте, ещё живы в недрах.

– Хорошо-хорошо. Моё дело предложить. А помнишь то вино, что мы пили по вечерам? Оно же не всегда было таким. Виноград также проходил уродливые стадии изменений перед тем, как стать вином. Вот и с этими беднягами… то же самое. Разложение во благо. Такой изысканный аперитив – что-то особенное для особенного праздника.

В секретной комнате начало отчётливо ощущаться чьё-то зловещее присутствие.

Охотник смотрел на неё, пока ожившее воспоминание рассматривала листки.

– Хочешь сказать, и эти люди проходят через муки, чтобы стать чем-то большим? А кто тогда попробует это вино? У мира точно странное чувство юмора.

– Это не юмор, а скорее – порядок. Человек срывает яблоко с яблони, выращивает жизнь для её поглощения. Так что… всё на своих местах. Просто пищевая цепь протянулось выше. И вообще, я думаю, это небольшая плата за добро, которое семья Ванригтен сделала для Оренктона.

– Стол, шутки, композитор и вино. Есть в этом нечто извращённое, – молвив Фель, сняв, наконец, пенсне. – Сначала ты говоришь, что его лживые слова погрузили меня в морок хоривщины. А теперь подтверждаешь их правдивость. Мне не показалось?

– Нет, не показалось. Это такая фигура речи.

– Фигура речи значит, – хмыкнул он.

– Я вижу – тебя мучают сомнения. Это всё из-за встречи со лживым Хором. После неё ты начал видеть мир иначе. Но ничего, скоро яд его слов покинет твой мозг. Ты выберешься из мглы хоривщины. Раны, которые нанесла тебе болезнь, бесследно затянуться. Верь мне, пожалуйста, – туманница заботливо положила руки ему на плечи.

– Не нужно повторять каждый раз. Я и так всё прекрасно помню. Не такой уж и старый.

– Слышу подозрения в твоём голосе. Даже понимаю причину их возникновения, но без повторений никак. Я повторяла и буду повторять, потому что у тебя тоже случались провалы в памяти. А повторения удерживают тебя на верном пути.

– Мне всегда казалось, что никому бы не понравилось постоянно слышать о своей ране. Сыпать на неё соль… к дождю.

– Раны разума нужно обсуждать. Это так же необходимо, как смена раневой повязки. Разговоры прокалывают гнойники, позволяют гною заблуждений вытечь. Если угодно – можешь сравнить их с червячками, которые уничтожают термитов, проедающих твой дом.

Охотник слушал свою спутницу, слушал внимательно. Не отвлекался даже когда что-то начало тарабанить по потолку. Удар…ещё удар. Точно молотом по костяной шкатулке.

– Мне теперь… что, всё рассказывать? – спросил он, повторно осматривая комнатушку за стеллажом.

– Нет, конечно. Начни с малого. Например – расскажи о встрече с Хором. Каким ты его увидел? Вокруг него кружили вороны и пепел? Расскажи так, будто делаешь запись для себя. И только для себя.

– Ты же знаешь, что я плох в складывании слов, – прошипел сомневающийся вполголоса. – Но так и быть, попробую. Покинув наш дом, я пошёл на службу Министерству, вышел на тропу. Нужно было найти его, как можно скорее. Не люблю медлить, особенно когда наград столь велика. Шёл за слухами, шёл за чёрными птицами. Посещая города и закоулки государства Вентраль, начинал понимать, почему Государь Венн планировал отказаться от формы империи. Столько разных людей не могут спокойно ужиться в одной, хоть и большой, но… комнате. Всё напоминает свалку, напоминает скомканный листок бумаги, на котором написаны названия всех пяти провинции и основы – …Серекард. Даже Межутковые земли в качестве свободных переходных линий, где с племенами была договоренность, не удержали потомков Первых людей от выяснения отношений. Зимний исход – наглядное подтверждение этому. Да, Дом Фалконет и Дом Игнаадарий веками точили друг на друга зуб. Никто из них уже наверняка не помнит причины своей вражды. Если это так, то не понимаю… почему они устраивали те побоища. Наверняка мне, сыну шлюхи, просто не дано понять этого. Но, в конце концов, Всемилостивейший Государь Империи Вентраль – Венн Сэнтэн, примирил их, накинул поводки. Мог случиться опасный прецедент, – проговорил охотник и понял, что уходит от главного. – В погоне за Хором оказался в лагере столичного легиона. Игнаадарий… их хлебом не корми – дай только сжечь что-нибудь. Я видел с каким восторгом эти свечки-шизоиды смотрят на «Козу». Вот так Министерство выполняет собственные запреты…