Текст книги "Принцип кентавра (СИ)"
Автор книги: Ирина Соляная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
Глава 14. Интервью с мэтром
На следующий день, получив от Лауры записку о времени и месте встречи, которую доставил курьер в отель «Паллада», Хью с удовольствием отметил, что вечерняя прогулка не прошла для него даром. Он был любезен и приветлив, развлекал Лауру историями из своей студенческой жизни, рассказывал о попытке написать готический роман, полный ужасов и привидений, рассказывал о своей матери, которая не оставляет попыток женить его на скучных дочерях своих подруг. Лаура смеялась в ответ, иногда даже аплодировала ему с детской непосредственностью. Они провели вместе целый вечер, посетив по очереди почти все кафе на набережной, объевшись мороженым и напившись глинтвейном. На прощанье Лаура даже подарила ему поцелуй. Нежный, скромный, невинный поцелуй.
И вот теперь, в доме Бориса Казарина, в мансардной комнатке Хью ожидал приглашения в кабинет мэтра и чувствовал себя закоренелым преступником. Но работа – прежде всего, он был вынужден себе это напоминать время от времени.
Никогда не оставляйте гостя одного в комнате! Он может либо заскучать, либо обокрасть вас. Детектив Барбер не скучал. Дождавшись, когда стук каблучков вниз по лестнице стихнет, он стал быстро и методично обшаривать книжные полки. Ничего интересного не найдя, а искал он записные книжки и письма, детектив залез в тумбочку стола. Там лежала изрисованная набросками стопка бумаги, из серединки которой наугад Барбер выхватил несколько рисунков и сунул в свою папку. Во втором ящике стола он нашёл скреплённые фигурной скрепкой черновики, беглое просматривание которых навело Барбера на мысль, что это дневники Лауры. Эти листы также отправились в папку Барбера. Следом он сунул пластиковый футляр для солнечных очков с туалетного столика и початую упаковку влажных салфеток, на глянцевой поверхности которых могли быть отпечатки пальцев Лауры. С сильно колотящимся сердцем Барбер поспешил занять непринуждённую позу, чтобы не вызывать подозрений у Лауры. И это было весьма кстати, поскольку почти сразу после этого Лаура распахнула дверь и пригласила Хью проследовать за ней к Борису Казарину.
В комнате Бориса был полумрак и сильный запах табака. Старик сидел в инвалидном кресле, слегка наклонив вперёд голову. Его вид нельзя было назвать дружелюбным, но Хью и не рассчитывал на тёплый приём. Главная цель посещения дома Лауры была им достигнута.
– Борис, хочу тебе представить мистера Петерса, он журналист берлинской газеты «Юнге Вельт».
Хью Барбер элегантно кивнул.
– Мистер Петерс, это Борис Казарин, известный русский художник, представитель направления нео-реализма, – с лёгкой улыбкой сказала Лаура.
– Очень приятно, – мистер Казарин был явно не в духе.
– Я не займу у вас много времени, – сказал Хью. Казарин кивнул на стул и Хью не очень удобно присел. – Я прошу простить моё волнение, впервые я в гостях у такого известного и почитаемого мэтра, – Хью заливался соловьём.
Лаура улыбнулась. В это время распахнулась дверь и вошла пожилая блондинка, которая несла на подносе кофейник и чашки. На тоненьком блюдце было разложено домашнее печенье. Она что-то шепнула Лауре на ушко, но та, развеселившись, ответила ей довольно громко: «Потом, Елена» и Елена удалилась, а Лаура стала разливать горячий шоколад.
Хью отвлёкся и стал наблюдать за грациозными движениями девушки, которая заметила его взгляд и сказала: «Печенье тоже я пекла, у меня много талантов». Разлив шоколад по чашкам, угостив мнимого мистера Петерса, Лаура села в дальнее кресло, поджала свои стройные ножки и стала пить горячий шоколад, не участвуя в разговоре.
Хью чувствовал себя неловко, и, несмотря на то, что он готовился к «крестовому походу», ему было трудно начать беседу. Мистер Казарин тоже не торопился, он хмуро и беззастенчиво рассматривал собеседника.
– Наша газета планирует публиковать ежемесячные обзоры наиболее значимых культурных событий Германии, два обзора об обновлённой галерее искусств Берна и о молодом, но талантливом скульпторе Христиане Данцере уже вышли. Теперь руководство обратило внимание на выставку современного портрета «Лица и лики».
– Наверное, это благодаря удачному буклету, который мы разослали куда могли, – сварливо заметил Борис Казарин.
– Да, буклет получился очень яркий. Выставка ещё не завершила свою работу, если я успею дать хотя бы короткий пресс-релиз, то зрителей существенно добавится, – примирительно сообщил Хью Барбер.
– Хорошо, задавайте вопросы, только побыстрее, через полчаса у меня прогулка. Пока погода не испортилась, я бы хотел подышать свежим воздухом.
– Итак, приступим.
Хью Барбер, ступив на скользкую почву, начал расспросы об авторах, чьи работы были представлены на выставке, об особенностях современного искусства портрета, о стиле неореализм. Хью утешал себя тем, что по легенде он журналист, а не художник, и потому не должен разбираться в тонкостях терминологии, особенностях новых течений и веяний в искусстве. Борис отвечал медленно, словно диктовал текст Барберу. Через полчаса экзекуция закончилась. Борис милостиво позволил сфотографировать наброски к портрету «Ангел». Хью попрощался с художником и с большим облегчением покинул его кабинет.
Лаура проводила до двери детектива и неожиданно спросила:
– А как поживает герр Герберт Мюллер? Прошлый очерк писал о нас, художниках Мюнхена, именно он.
Хью Барбер восхвалил небеса за своё терпение и подготовку, так как перед поездкой в Мюнхен внимательно изучил биографии лучших столичных писак.
– Разве вы не знаете? – с деланным удивлением Хью спросил Лауру, – он эмигрировал в Канаду в прошлом году. Так вот…
– Очень жаль, – вздохнула Лаура. Было очень заметно, что она проверяет Хью Барбера и даже не сильно это скрывает.
– Я надеюсь, что мы ещё увидимся, – сказал Хью на прощанье.
– Да, – улыбнулась Лаура, – приходите на набережную завтра к вечеру, я буду там.
Хью с ликованием покинул дом Бориса Казарина. Непонятно, чему он был обрадован больше – удачной краже улик или приглашению на свидание.
Глава 15. Украденные дневники
Первым делом, придя в гостиничный номер, Хью созвонился с экспертом Ди Морен, которая нехотя пообещала ему помощь, но в последний раз. Он упаковал в одну коробку блокнот, футляр, стакан и упаковку салфеток, присовокупил к содержимому конверт с гонораром, так как Ди брала только наличные, и направил всё курьером в адрес Ди Морен, в судебную лабораторию Антверпена. Оставалось подождать с неделю, что вполне устраивало Хью.
Устроившись поудобнее, невзирая на урчание в животе от аппетита, который разбудили печенье и горячий шоколад, Хью начал читать записки, украденные из стола Лауры.
Профессия детектива не терпит чистоплюев. Либо ты согласен рыться в грязном белье, помойных баках, надевать парики, выдавая себя за трансвестита, обшаривать карманы пьяных подозреваемых и совершать ещё множество разных неприятных манипуляций, либо распрощайся с карьерой детектива. Чтение чужих дневников и писем Хью считал нормой и не испытывал угрызений совести.
Чем дальше Хью углублялся в текст, тем более терялся в догадках: что перед ним? Дневники девушки или литературный вымысел? Так причудливо было содержание этих записей. В итоге Хью для себя назвал их «Эссе о Казанове». Так раскрывалась новая грань таланта Юю– Лауры.
***
Наверное, мне сорок психологических лет. Где-то я читала, что это именно тот возраст, когда всё узнал о себе и окружающем мире. Мне кажется, что уже много лет мне сорок лет. В моём мире ничего не меняется и вряд ли изменится. И мне не хочется никаких изменений. Самое главное – моя жизнь протекает как бы в нескольких измерениях. В одном измерении я – доступна контакту с бабушкой, слугами и моим психиатром. Больше я ни с кем не общаюсь, так как в этом нет необходимости. В других измерениях я могу быть кем угодно. Я представляю собой кристалл, который открывается новыми и новыми гранями, он отражает сам себя и всё, что вокруг него. Но как это отразится и преломится в его гранях – этого не знает даже он сам. В других моих измерениях я могу быть Королевой Ночи и властвовать над вампирами, я могу быть отважным скалолазом и штурмовать Эверест. Я могу быть балериной с натруженными мозолистыми ступнями, в рваной пачке и запылённой хрустальной диадеме. Я могу быть кошкой, что лениво спит на ваших коленях, но иногда рвёт на полоски шелковые пледы. Об этом никогда не узнают люди, так как всё надёжно спрятано во мне. Мне не надо писать дневников, все мои судьбы я проживаю в моей голове. И это очень увлекательно, так как я могу быть счастлива всегда и повернуть сюжет в любом нужном мне направлении. Я могу управлять собой и другими. Например, бабушка – не только бабушка, но и штурман скоростного лайнера, который уже несколько лет кряду терпит крушение. Старуха не только служанка, но и великий живописец Вермейер, стоит только заглянуть в её кладовку, где беспорядочно разбросаны эскизы. Впрочем, Вермейером мне нравится быть и самой.
Я не намерена расширять круг своего общения. Люди – дикие животные, одетые в костюмы, на их лицах косметика, в руках газеты, свернутые трубочкой. А в них – железные пруты, которыми они могут проткнуть тебя насквозь как вертелом. Не стоит поворачиваться к ним спиной. Улыбайся и делай вид, что ты не замечаешь прута в газете, не видишь, как напряглись звериные мышцы их тел. Но никогда не давай зайти зверям за твою спину.
На самом деле мне не сорок лет, а только двенадцать, но это не так уж важно.
У меня есть набор стандартных фраз, которые помогают мне выжить в мире людей.
1. Я уже покушала, спасибо.
2. От этих таблеток у меня болит живот.
3. Сегодня чудесное утро (день, вечер).
4. Я хочу побыть в одиночестве, чтобы почитать (посмотреть кино, послушать аудио– лекцию, просмотреть газеты).
5. Всем желаю спокойной ночи (счастливого пути, удачи в жизни).
6. Эти цветы (луна, платье, собака, костюм, туфли, театральная постановка, причёска, картина, идея, пейзаж, человек) удивительны.
7. Нет, меня ничего не беспокоит.
8. Спорт – это прекрасно.
Как видите, этот универсальный набор вполне себе респектабелен. Вы тоже можете им пользоваться. Однако, если люди решили, что вы сумасшедший, вам не поможет даже это. Мне неинтересно мнение людей обо мне, так как я всё равно не в силах его изменить.
Многословие предназначено для людей. Они беспрерывно чт-то кому-то говорят. А когда говорить не о чем, то поют или смотрят телевизор, где говорят и поют другие люди. Разве это не бред? Хорошо, что ночью большинство людей спит молча. Хотя не всё. Но и та чушь, что несут болтуны во сне, мало отличается от того, что говорится ими утром.
Больше всего, как вы уже поняли, я люблю молчание. Но моё молчание не мешает мне читать, слушать музыку. Я просто люблю слова внутри, а не снаружи.
Самая интересная история происходит со мной прямо сейчас. И слова о ней протекают внутри меня. Я влюбилась, что немаловажно, и поэтому молчание наиболее красноречиво, а внутренние слова сбивчивы и многочисленны. Я – Лаура. Я в лавине слов любви. Назовём моего избранника – Казанова, ибо он и есть воплощение любви. Мне кажется, что он должен быть коварен, лжив и бесчестен. Он должен быть убийцей, вором и растлителем. Он полная противоположность мне, и потому мы сочетаемся с ним как форма и содержание. Как свежий кекс и силиконовый стаканчик. Но если вынимать кекс резко, он треснет. По моему сердцу проходит ужасная трещина. Марианская впадина. Казанова. Я его совсем не знаю, но чувствую, что Казанова непременно должен быть холоден и ироничен, презрителен и ленив. Совсем как «не я». Иначе любовь не состоится. Когда он ответно полюбит меня, я охладею.
Он сидит в обширном полуразрушенном холле на груде сложенных как попало кирпичей и рисует в большом блокноте. Я заглядываю через его плечо, но вижу только формулы и чертежи. Казанова нанят моей бабушкой для реставрации дома. Он считает, сколько времени, труда и денег нужно вложить в эту развалину, чтобы можно было забыть о пожаре и его последствиях.
У него прямая спина под синей холщовой рубашкой навыпуск, на которой проступили пятна пота. Пахнет он восхитительно. Его длинные выгоревшие кудри спутаны, перевязаны сзади шнурком. Я двумя пальцами осторожно развязываю узел, потянув за кончик шнурка. Казанова нетерпеливо поводит плечами.
– Привет, ты мне мешаешь, – раздражённо говорит он.
– Привет. Сегодня чудесное утро, – выдаю я мысль из стандартного набора фраз.
– Уже полдень, и я устал. – Казанова наклоняет голову набок и разминает кистью шею сзади и сбоку.
– Старуха сварила кофе и испекла булочки.
– Это звучит сомнительно. В двенадцать дня я привык к сочному бифштексу.
– Старуха готовит обед только к четырем дня, когда я обычно обедаю, – с ударением на «я» произношу я.
– Придётся потерпеть? – усмехается Казанова.
– Видимо, да. Но я могу попросить её поторопиться. – я пытаюсь угодить
– Не стоит, я схожу «К Ленни».
К сожалению, этот диалог тоже происходит в моей голове, так как Казанова не входит в круг людей, с которыми я могу общаться. Это небезопасно. В действительности я стою за его спиной, тихо рассматривая записи в блокноте. Заметив меня, Казанова встаёт с груды кирпичей, складывает блокнот и карандаши в заплечную сумку и, подмигнув мне, уходит. В его представлении я – тупая аутичная девица, которая не смотрит в глаза никому, ковыряется в носу и пускает слюни.
Я иду завтракать, молча беру булочку, намазываю её мягким сыром и наблюдаю за садовником. Он поливает розы под окном, а я медленно жую. Садовник – мой старый приятель. По его длинному и горячему взгляду понятно, что он не прочь поменяться местами с Казановой, чтобы занять место в моём сердце.
Выпив кофе с булочкой, я чувствую, как моя любовь к Казанове постепенно возвращается на своё место, я снова могу думать о нём, а не о позднем завтраке. Я думаю о свое любви, когда одеваюсь, обуваюсь, выхожу из дома, киваю встречной служанке. В её руках свежий вилок капусты.
– Добрый день, на обед будет бигус.
– Эта штука восхитительна.
Я думаю о Казанове, когда иду по освещённой солнцем улице, когда сворачиваю на перекрестке, когда перехожу дорогу, когда чуть не сталкиваюсь с велосипедистом, когда завязываю свой шнурок на левом кроссовке. Я думаю о Казанове, потому что это самые приятные и текучие мысли. Они похожи на розовую воду в полупустом парфюмерном флаконе. Они чистые, потому что между мной и Казановой ещё ничего не было. Я знаю, что Казанова пробудет в моём доме еще несколько месяцев, пока работа не будет сделана, и я могу приходить к нему в любое время, смотреть, как он чертит и считает, как кричит на подрядчиков, как стучит на печатной машинке, как он ест бургеры от Ленни. Всё, что он делает – прекрасно. Но на самом деле – он жестокий убийца, хотя о том не подозревает никто. Мне нравится думать, что он тоже многомерный кристалл, как и я, иначе мужчина неинтересен. Мне нравится думать, что он из России, где все носят меховые дохи, гуляют по тайге с медведями и жарят грибы с картошкой. Надо спросить его, откуда он родом, потому что его выдаёт славянская внешность. И почему кровавый киллер избрал для себя личину простого реставратора? Кого он намеревается убить? Наверное, меня. Ах, как это захватывает… Сколько я всего напридумала за четверть часа!
У каждого человека есть тайна. Она может быть маленькой, как камешек в ботинке или большой как воздушный шар. В любом случае её очень трудно хранить. Тайна мешает жить спокойно. Но она делает жизнь человека не такой уж пресной. Тайна ограничивает тебя в твоих поступках и мыслях, и потому – тяготит. В душе каждый хранитель тайны мечтает, чтобы тайна была раскрыта. Влюблённый жаждет признания и боится его. Удачливый вор стремится стать знаменитым, чтобы его мастерством восхитились все. Поэт, пишущий в стол, грезит о признании толпы. Но развенчание тайны – это своеобразное свержение с пьедестала.
Я представляю собой исключение. Моя тайна не должна быть раскрыта, потому что она касается убийства. Пока моя тайна остаётся таковой – я могу жить спокойно. Я привыкла к своей жизни, и перемен в ней не жажду.
Моя тайна как картина, поверх которой написана ещё одна, а поверх другой – третья. К сожалению, есть люди, которые догадываются о какой-то части моей тайны, но я надеюсь, что сложить все части мозаики воедино у них не получится, так как для этого им нужно встретиться и поговорить. Но, как же они будут говорить, если совершенно не умеют слушать друг друга?
Надеюсь, я смогу водить за нос всех достаточно долго, а когда бдительность будет окончательно усыплена, я нанесу такой удар, от которого им точно не оправиться".
На этом записи обрывались. Возникало ощущение, что это только часть текста. Интрига беспокоила Хью Барбера и давало ему пищу для размышлений. Что можно почерпнуть из этого текста, учитывая, что он может носить биографический характер? Что если текст написан не Лаурой? Что если он написан не о Лауре? Что, чёрт возьми, происходит?
Глава 16. Последнее свидание
Хью полюбил прогулки по набережной. Изар был красивой в любое время года, но конец августа сам по себе был хорош, и раскрасил Изар яркими солнечными пятнами уходящего лета. Теплый мягкий вечер обещал приятную встречу с Лаурой. Хью остановился у цветочницы и купил букет белых астр, завёрнутых в упаковочную бумагу. Хью сомневался, понравится ли букет Лауре, но разве есть девушки, равнодушные к подаркам? Хью не знал, в какое время освободится Лаура от забот по дому и решил прийти к шести часам, полагая, что именно с этого времени следует отсчитывать понятие «вечер». Пока Лауры на набережной не было, Хью прогуливался между газетными киосками и изучал своё отражение в витринах. Светлые щёгольские джинсы, крупной вязки жакет и полосатая рубашка – всё куплено на аванс старухи Майер и вызвало невольную улыбку Барбера. Никогда ещё слежка за убийцей не превращалась для него в романтическое свидание, и никогда ещё Барбер не был так увлечён девушкой.
Несмотря на приятную внешность Барбер очень сомневался в своих мужских чарах. Ему казалось, что в облике не достает мужественности, брутальности. Слишком мягкая линия подбородка, никаких шрамов, серые глаза слегка навыкате. Ему бы хотелось иметь миндалевидный разрез глаз с небольшим прищуром, чтобы одним взглядом буравить насквозь подозреваемого. Мускулатура не перекачана, но угадывается под свободной рубашкой, а Барберу хотелось одним своим видом устрашать противника. Как бы хотелось иметь не пухлые девчачьи губы, а надменную полоску губ, которые бы кривились в глубокомысленной, всезнающей усмешке. И, конечно, возраст, вот главная проблема Хью Барбера. Никто не воспринимает всерьёз человека, которому от роду двадцать шесть лет. Не будешь же при знакомстве говорить о себе: «О, это я, тот самый Хью Барбер, знаменитый детектив, разыскавший похищенную Сьюзен Далли и раскрывший аферу Мюллерсонов».
Вдоволь насмотревшись на себя в стекло витрины киоска, Барбер с глубоким печальным вздохом двинулся вдоль набережной к стайке художников. Парни и девушки только начали размещаться, зазывая прохожих позировать для карандашных портретов. Фрёкен Голл стояла поодаль от всех и рисовала один и тот же пейзаж. Непокорная чайка бороздила небеса на неоконченном полотне, фрёкен Голл регулярно затирала холст, поэтому её чайка перемещалась из центра картины попеременно то влево, то вправо, в этот раз она и вовсе находилась в углу картины, причём походила на свежеощипанную курицу. Фрёкен Голл скосила глаза на Барбера и с усмешкой сказала: «О, цветы для Лауры!». Барбер снова рассмотрел букет и спрятал его за спину.
– Добрый вечер, фрёкен Голл. Прекрасная погода.
– Отучитесь говорить дамам банальности, мистер Петерс, и тогда у вас будет больше шансов покорить их сердца, – со знанием дела ответила ему фрёкен Голл.
– Спасибо за совет, – буркнул мнимый мистер Петерс и уже было собрался уйти.
– Лаура вряд ли придёт сегодня, когда погода безветренная, она гуляет в Английском саду с Борисом Казариным, везёт его коляску. Он любит поглазеть на книжные развалы и выпить рюмочку на свежем воздухе.
– Лаура мне назначила свидание, – независимым тоном произнёс Хью Барбер.
– О, вот как? Ну, желаю удачи, – с сомнением в голосе произнесла фрёкен Голл и окинула собеседника оценивающим взглядом. Рассматривая его примерно с минуту, она одобрительно кивнула головой и вернулась к работе над пейзажем.
Барбер почувствовал себя идиотом, вправду сказать, при общении с женщинами он зачастую себя чувствовал так. Немного помолчав, он решился задать вопрос фрёкен Голл.
– Фрёкен Голл, вы не поверите, но мне удалось встретиться с Борисом Казариным, – встретив удивлённый взгляд художницы, сообщил Барбер. – Мы очень продуктивно поработали, побеседовали о выставке «Лица и лики», и мне этот человек, поистине мэтр, показался очень интересным собеседником.
Фрёкен Голл презрительно фыркнула:
– Я-то о нём невысокого мнения. Хотя и не скрою, что мало его знаю. Этот Казарин такого туману о себе напустил… Приехал лет десять назад в Мюнхен, отрекомендовался русским диссидентом. Да никто и слыхом не слыхивал о таком диссиденте. По-немецки, правда, говорит отменно, да и на других языках тоже. Образован, полиглот, явно небедный…. Что ещё сказать? Живёт уединённо, с нашим братом-художником дружбы не водит. По крайней мере, я не знаю, чтобы у него кто-либо дома бывал… Инвалид-колясочник, сварливый и мизантроп. Вся его жизнь – это Лаура. Неразлучники.
– Значит, за ней никто не ухаживал из молодых парней? – ревниво осведомился Барбер.
– Нет, многие ухлёстывали. Да только она не принимает их ухаживаний. Посмотрит как-то высокомрно, так и охота пропадает за ней ухлёстывать. Других девчонок много. – фрёкен Голл резко повернулась к Барберу и спросила, глядя в упор, – вот объясните мне, чего вы в ней все находите?
– Она красивая, – неуверенным голосом сказал Барбер и покраснел, – и в ней есть какая-то загадка.
Фрёкен Голл разразилась неприятным смехом, да так, что на них стали оглядываться прохожие.
– Всей красоты – только и есть, что молодость. А загадка? Чую я, что загадка только в том, что живёт она со старым пердуном Казариным и крепко от него зависит.
Фрёккен Голл резко перестала хохотать и принялась рыться в коробке с красками. Хью Барбер некоторое время наблюдал за тем, как художница перебирала кисти, и, остановившись на самой тонкой, стала ставить микроскопические белые точки в углу картины. Это было так похоже на медицинские манипуляции, что Барбера даже передёрнуло, и он отвернулся. Немного помолчав, Барбер спросил у нее:
– Вы, похоже, недолюбливаете Лауру?
– С чего вы взяли, мистер Петерс? – удивилась фрёкен Голл, – мы с ней – подруги.
«Странное представление о дружбе», – подумал детектив. Его хорошее настроение улетучилось, но он не уходил.
– Знаешь, что я тебе скажу? – фрёкен Голл в упор посмотрела на Барбера. – Не такой ей нужен парень, как ты. Не молодой хлыщ и бездельник, что шатается туда-сюда. Девчонка – сирота, защитить её совсем некому. Судя по всему, у неё и нету– то никого, кроме старого пердуна Казарина. Я сроду не слышала от нее о каких – либо родственниках. Когда о матери спросила, то она сказала, чтота умерла давно, да и отец не то есть, не то нету. Одна она. Не знаю, куда социальные службы смотрят.
Барбер молчал, впитывая информацию.
– Что Казарин может? Старый хрыч он, – безапелляционно сообщила художница. – Одной рукой даёт миску с похлёбкой, а другой – поводок придерживает. И никуда Лауре от него не деться. Подчинил её себе полностью. Играет на её жалости, на её доброте. От неё только и слышно: «Борис то, Борис сё… Борису надо… Я и Борис…». Ненормально это.
Хью Барбер молчал, машинально и бездумно постукивая букетом по ноге.
– Ей нужен этакий рыцарь на белом коне. Который приедет и увезёт её в другую жизнь, – сделала безапелляционный вывод фрёкен Голл и стала яростно смешивать краски на палитре. – Рыцарь, а не хлыщ с амбициями и залакированным чубчиком. Да-да, это я о тебе говорю, мистер Петерс, прими к сведению бесплатный совет.
– Спасибо, леди, – картинно откланялся Хью Барбер и вальяжно удалился, демонстрируя пренебрежение. Но на душе было гадко, весь романтический настрой пропал напрочь. Фрёкен Голл подтвердила, что нет в нём ни капли мужественности, и совсем он не подходящая пара для Лауры. Пройдясь по набережной в оба конца, Хью Барбер спиной всё время ощущал взгляд противной фрёкен Голл, хотя дважды оборачивался и та не смотрела в его сторону. Она была погружена в свою бессмысленную титаническую работу. Посмотрев на часы, Хью Барбер убедился, что уже половина восьмого, а Лауры всё не было. Он был чрезвычайно расстроен, и решил было уже пойти в гостиницу, выбросив букет, как увидел её. Лаура медленно шла по набережной навстречу Хью Барберу и улыбалась ему. На ней была пёстрая длинная летящая юбка, толстый свитер «оверсайз», который только подчёркивал хрупкость ее фигурки. Длинные волосы были высоко приподняты и закручены в прихотливый узел с яркими блестящими шпильками. Всё в ней было мило и безыскусно. Увидев открытое, словно светящееся изнутри лицо Лауры, Хью мгновенно забыл о том, что он детектив, а она – опасная психопатка, что фрёкен Голл только что сообщила ему о непристойной связи Лауры и Бориса, забыл о том, что ожидает результатов экспертиз. Он был просто очень рад видеть эту девушку. А как любой ревнивый ухажёр он сразу стал допытываться, где была Лаура, почему она долго не приходила. На все его вопросы Лаура отвечала спокойной улыбкой. Присев на скамейку, она достала из заплечной сумки блокнот и карандаш.
– Я хотела показать тебе свой альбом с рисунками, но обнаружила что и показывать-то нечего. Неоконченные работы и наброски – небольшая копилка. – сказала она. И немного помолчав добавила, – Мне нравится этот букет, я хочу его нарисовать.
Совершенно бесполезная затея была допрашивать о чем-либо Лауру. Её поведение было таково, что она в любой момент без объяснения причин могла уйти и не сказать ни слова в своё оправдание. Настроение у Хью улучшилось и он без всяких расспросов стал просто наблюдать за тем, как Лаура делала набросок. Удивительно точными движениями, то резкими, то плавными штрихами Лаура нарисовала букет, не забыв об одной печально поникшей астре, которую сломал Барбер, похлопывая себя букетом по ноге. На рисунке была также рука Барбера, и Хью удивился, как потрясающе точно она отразила её абрис, линии контура ладоней и пальцев. Лаура с улыбкой вручила рисунок Барберу, вырвав листок из блокнота.
– Тебе, на память, – пояснила она, – вдруг тебе захочется взять какой-нибудь мой рисунок.
У Барбера кольнуло в груди, но он сделал вид, что не понял прямого намёка.
– Спасибо, Лаура, похоже, мне нравится быть натурщиком.
Лаура привстала на цыпочки и неожиданно поцеловала Барбера.
Хью несколько ошалел от неожиданности, а фрёкен Голл зааплодировала. Оказывается, она наблюдала сцену с нескрываемым удовольствием.
– Ты скоро уезжаешь? – спросила Лаура у Барбера.
– Нет, с чего ты взяла? – с деланным удивлением поинтересовался Барбер.
– Ты допишешь свой очерк, и делать в Мюнхене тебе будет нечего, – грустно ответила Лаура, взяв Хью под локоть и уводя его от зевак по набережной в направлении кафе «Весёлая устрица».
– А что ты будешь тут делать, Лаура, – спросил Хью.
– То же, что и раньше, – спокойно посмотрела в его глаза Лаура. – Буду писать и рисовать, совершенствоваться в технике. У меня есть длинный список непрочитанных книг. К тому же я планирую посетить несколько книжных презентаций. На зиму мы уедем с Борисом в горы, у нас там есть небольшой домик. Будем варить кашу и суп, я буду кататься на лыжах и санках. В общем, буду жить.
– Лаура, а разве тебе не хочется учиться, получить высшее образование, путешествовать по миру? Ты ведь такая талантливая, такая интересная? – продолжал допытываться Хью.
– Нет, Петер, это мне ни к чему. Мне нравится спокойная и размеренная жизнь. Я не хочу перемен, не хочу лишнего общения. Всё, что мне нужно, я могу найти в музее, книге, публичной лекции, советах Бориса. – Лаура запнулась на несколько секунд и продолжила, – в наблюдениях за людьми, природой, животными и птицами. Я хочу посвятить свою жизнь искусству, и для этого мне совершенно не нужно знать о принципах итальянской бухгалтерии, Пунических войнах и закате Европы.
– А если ты захочешь написать эпическое полотно «Закат Европы?» – пошутил Хью Барбер.
– Ну, тогда я прочту Шпенглера, – ответила ему со смехом Лаура.
– Мне будет очень тебя не хватать, – сказал Хью, остановившись и взяв Лауру за плечи. Девушка не сопротивлялась, её плечи были такие тёплые и мягкие, такие хрупкие, что Хью не решился поцеловать её, а прижал девушку к своей груди, и они стояли, обнявшись на набережной.
– Ты всегда можешь приехать ко мне в Мюнхен, Петер, – прошептала Лаура.
Потом ещё долго Лаура и мнимый Петер Петерс гуляли по набережной, болтали ни о чём, обсуждали прохожих, детей, которые кормили жадных чаек, потом влюблённые сидели на скамейке, пока не сгустился вечер. Настала пора проводить Лауру домой, и Хью снова решил коснуться тем, которые у Лауры были под запретом. Притом он решил приоткрыть Лауре часть информации о себе, чтобы выпытать взамен немного искренних слов. Такому психологическому приёму его учил отец. И хотя было достаточно противно проверять его на Лауре, Барберу безумно хотелось узнать о ней как можно больше.
– Знаешь, я ведь бросил учёбу на третьем курсе. Отец мечтал видеть меня адвокатом, и я поступил на юридический факультет в Брюссельский университет. – неожиданно сказал Барбер. – Я наверное, не говорил тебе, что много лет прожил в Брюсселе, да и родился там.
Лаура покачала головой, и, прижавшись к плечу Барбера, спросила:
– Почему же ты бросил учёбу? – тихо спросила она.
– Оказался не способным к методичной работе и усидчивости. Стал выпивать и махать кулаками направо и налево. В итоге вылетел как пробка из бутылки шампанского. Отец к тому времени уже умер, и мне не перед кем было испытывать чувство стыда. Я поболтался немного по Европе, и осел в Берлинской газете, куда по старым связям отца меня взяли внештатным сотрудником.
– Тебе неинтересно быть репортёром? – спросила Лаура.
– Я думаю, что у меня к тому мало склонности, и к тому же я очень вяло и неубедительно пишу, – пошутил Барбер.
– Я думаю, что твоя проблема в том, что ты ищешь себя, и никак не можешь найти. – тихо и убеждённо ответила Лаура. Немного помолчав, добавила: – но это распространённая ошибка – метаться в поисках себя. Чтобы понять себя, надо просто послушать себя, свою внутреннюю музыку.
