Текст книги "Принцип кентавра (СИ)"

Автор книги: Ирина Соляная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10. Шляпа с подсолнухами

Наутро Хью записал в блокнот всё произошедшее с ним за последние дни. Это помогало систематизировать мысли, говаривал шеф Свенсон. Увы, следовало признать, что детектива преследовали неудачи, а его система поиска была неэффективной. Не имея никакой цели, рассчитывая только на удачу и вдохновение, сыщик решил снова пойти в Мюнхенскую галерею. Вдруг фру Гольдберг будет с ним более благосклонна? Посмотрев в зеркало, Хью с мрачным удовлетворением заметил, что синяк вырос в размерах, но не приобрёл угрожающего фиолетового оттенка. Пробормотав благодарности компрессу, Хью облачился в чистую рубашку и слаксы бежевого цвета. Одеваясь, он заметил, что на левом боку имеется припухлость, которая не болит, но сковывает движения.

Хью Барбер вышел из отеля полный мрачной решимости во что бы то ни стало выманить адрес Казарина у директора галереии, но прямо у входа в Мюнхенскую галерею он столкнулся с полноватой женщиной. В ней Хью без труда узнал натурщицу с портрета Казарина «Неизвестная». То ли благодаря внутреннему чутью, то ли исключительно потому, что на даме была та же нелепая шляпка с подсолнухами, но Барбер вытянул счастливый лотерейный билетик.

– О! – восторженно воскликнул он, да так, что Неизвестная остановилась и критически посмотрела на него. – Мадам, я в восхищении!

– Чем же я так вас восхитила? – с подозрением в голосе спросила женщина.

– Это же ваш портрет я видел на выставке «Лики и лица»?

– Предположим, – также недоверчиво ответила женщина, – и что из этого?

– Я пребываю в восторге! – продолжал Барбер.

– От чего бы? Картину писал этот мерзавец Казарин, я тут совершенно ни при чём! – хмыкнула женщина, и продолжила свой путь.

– Возможно, я сумбурно излагаю свои мысли, мадам, но я хочу сказать, что уже в пятый раз прихожу полюбоваться выставкой, и надо же – какая приятная неожиданность – встретить модель прекраснейшего портрета. О такой удаче я и думать не смел! – продолжил вдохновенно врать Барбер, поспевая за широким шагом Неизвестной.

– Фрёкен Голл! – неожиданно представилась дама и протянула свою мощную ручищу Барберу. Тот её радостно пожал,

– Петер Петерсон, журналист. – представился Барбер. Фрёкен Голл расхохоталась, рассмотрев лицо Барбера вблизи.

– У вас что, проблемы с алкоголем? – спросила она, выразительно проведя пальцем по своему горлу.

– Нет, это я неудачно вчера гулял. Вечером. Осматривал окрестности Мюнхена. – на ходу оправдывался Барбер, пытаясь завязать разговор.

– Это вы опрометчиво, ничего не скажешь, – фыркнула фрёкен Голл, продолжая идти.

– Могу я предложить вам выпить чашку кофе? – спросил Хью Барбер, в надежде на продолжение знакомства.

– А что? Я не против. – согласилась фрёкен Голл, – было бы неплохо пары сбросить, а то киплю прямо вся.

Странная парочка направилась в ближайшее кафе, где Барбер заказал себе чашку кофе, а его спутница – обильный завтрак. Расправляясь с сосисками, фрёкен Голл сообщила:

– Этот Казарин ещё та сволочь. Выставил портрет, даже моего мнения не спросил. Конечно, я не буду таскать его по судам, но сами поймите, каково мое возмущение! – фрёкен энергично орудовала челюстями. – Портрет с названием «Неизвестная». Надо мной теперь вся тусовка смеётся. Дразнят меня Матрёной Бестужевой.

Барберу не пришлось изображать недоумение, оно появилось само на его лице.

– Ну как же вы недогадливы! Ну, Иван Крамской! Ну, портрет «Неизвестная»!

Фрёкен Голл улыбалась, держа ложку и нож в руках. Она слегка походила на людоедку, а Барбер всё нее понимал местной шутки. И тогда фрёкен Голл решила ему подсказать.

– Казарин кто? Русский художник. Кого он пародировал? Ну, поняли теперь?

Барбер закивал, а собеседница продолжила энергично жевать и ругать директрису галереи.

– Пошла я сегодня к этой фру Гольдберг… Фифа офисная! Сказала ей, что меня, мол не устраивает, что мой портрет без моего согласия выставлен на выставке. Так эта фифа, – фрёкен Голл сделала эффектную паузу, – сказала мне, что я не имею право решать, что выставляется, а что нет! Мол, надо с Казариным разговаривать. Если он согласится снять портрет с выставки, то его снимут, а если нет – картина останется.

– Получается, что Казарин написал ваш портрет, как пародию на портрет Крамского? – с некоторым опозданием понял собеседницу Хью.

– Вот– вот. Юмор у него, видите ли, такой!

– Хорошо, что он ещё Пикассо не спародировал, – усмехнулся Барбер. – Как же вы позировали художнику и не видели своего портрета?

– Не видела, – угрюмо сообщила собеседница. Я сама в это время портрет писала. Такая вот забава. Он мой портрет пишет, а я – его.

Фрёкен шмыгнула носом и принялась за чашку чая. В груди у Хью сердце забилось как пугливый воробей.

– Только мой портрет не взяли на выставку, – горестно и тихо закончила она.

– А почему не взяли? – осторожно спросил Барбер, уже примерно догадываясь о причине.

– Да потому что ничего они в искусстве не понимают! – горячо и убеждённо сказала фрёкен Голл.

– Я бы хотел посмотреть на ваши работы, – сказал Хью примирительно.

Фрёкен Голл словно очнулась от спячки и подозрительно взглянула на детектива.

– А вам зачем это, собственно? – спросила она, подымаясь и явно намереваясь уходить.

– Видите ли, я работаю в «Юнге Вельт» и пишу очерк о выставке, но не только о художниках, но и об их моделях. Мне кажется, что если читатели узнают, что художнику позировала другая художница, да если рассказать небольшую историю об её творчестве – это было бы изюминкой статьи.

– Согласна, – недолго думая согласилась фрёкен Голл. – Знаете что, вот вам мой телефон, – фрёкен размашисто накалякала номер телефона на бумажной салфетке, – а ещё лучше приходите на набережную Изара часам к четырём. Недалеко от «Веселой Устрицы» у нас тусовка художников. Я там в этом время начинаю обычно работать. Если посетителей не будет, я вам покажу свои этюды, и поболтаем. А если будут – погуляете там, пообщаетесь с художниками. Кстати, на набережную приходит частенько и Лаура Брегер, ну та самая, что на картине «Ангел». Если подкатите к ней, она вам тоже про Казарина кое-что расскажет.

Фрёкен ухмыльнулась как-то сально, но Хью этого не заметил, так как у него от накатившего жара, аж помутнело в глазах.

– Давай, Петер, до встречи, – фрёкен поднялась и, не собираясь расплачиваться по счёту, напялила шляпку на макушку и удалилась, оставив детектива в одиночестве.

Петер Петерс он же Хью Барбер прибыл на набережную к шестнадцати часам. Художники раскладывали свои мольберты, некоторые просто сидели на низеньких табуретках, ели жареные каштаны и бесцельно глазели по сторонам. Прямо на земле или небольших стендах стояли и висели их картины, этюды, наброски. По набережной фланировали туристы и влюблённые парочки. Некоторые присаживались к художникам и после небольшого торга принимали решение заказать портрет. Барбер поискал глазами фрёкен Голл, но её нигде не было видно. Решив не отчаиваться раньше времени, детектив стал прогуливаться туда и обратно, наблюдая за художниками и их моделями. Большинство художников были молоды, неопрятно одеты и небрежно курили. Попадалась и пара старичков с жилистыми руками и достаточно пропитыми лицами, чтобы можно сделать вывод об их непостоянном заработке, частых загулах и вечеринках. Внимание Хью привлёк молодой человек в берете и длинном кашне, потому что именно так детектив Барбер и представлял себе живописца. Худощавая нескладная фигура, длинные ноги делали паренька похожим на журавля, а надменный вид говорил о том, что молодой человек о себе высокого мнения. Хью с видом знатока подошёл к нему и приветливо поздаровался.

– Добрый вечер, – сквозь сигаретку процедил молодой художник, продолжая точить уголёк, которым рисовал

– Я Петер Петерс, корреспондент «Юнге Вельт», ищу авторов выставки «Лица и лики», – отрекомендовался Хью.

– Мало кого тут найдёте, – произнёс молодой парень.

– Правда? – разочарованно протянул Хью.

– Ты да я, да мы с тобой, как говорится, – хмыкнул парень. – Я, Себастьян Кох, Бриджит Голл, Лаура Бергер, Финн Маттерсон, да и всё, пожалуй.

Сердце Хью забилось сильнее: фрёкен Голл не обманула.

– И где же все эти достойные служители муз? – спросил Хью.

– Дрыхнут ещё, судя по всем, – оглянувшись по сторонам, сказал Себастьян Кох. – А что вы, собственно, хотели?

– Я хочу в свою статью включить небольшие интервью и истории о художниках и моделях выставки.

Себастьян понимающе закивал.

– А нам за это заплатят? Или это просто так – трата времени и пустая болтовня? – осведомился рачительный Себастьян.

– О нет, – поспешно сказал Хью, – газета не предусматривала таких расходов. – Кто пожелает, тот может оказать содействие в написание очерка. Это привлечёт к выставке внимание читателей, и, как следствие, внимание к творчеству художников.

– Значит, из Берлина к нам потянутся толстые сосисочники, чтобы скупить наши шедевры, – едко заметил Кох.

– Ну, – Хью стало неприятно, – мы, по крайней мере, так думаем. Во всяком случае, газета преследует свои цели – расширение читательской аудитории, содействие повышению культурного уровня обывателя…

– Ясно, – Себастьян Кох скривил губы, давая понять, что ему это не интересно. Он и демонстративно повернулся спиной к Хью Барберу, пригласил симпатичную толстушку присесть на стул. Он стал внушать клиентке, что рисунок её профиля будет просто очарователен, как и сам профиль. Хью понял, что ему тут не рады, и отошел в сторонку.

Пройдя туда и обратно по набережной, он заметил неподалёку свою прежнюю знакомую фрёкен Голл, которая энергично махала ему рукой и улыбалась во весь рот. Рядом с ней стояло хрупкое, нежное белокурое существо. Ангел с картины. Существо, одетое во что-то облачно-голубое, внимательно смотрело в сторону Барбера. Хью почувствовал, что пропал.

Глава 11. Тусовка на набережной Изара

Хью, стараясь выглядеть солиднее, медленно подошёл к фрёкен Голл и её спутнице. Голл уже разложила мольберт, краски и укрепила кусок холста. На ней была уже другая шляпка, широкополая, украшенная маками. Соломка местами поистрепалась. Обширное тело художницы было облечено в заляпанный балахон: фрёкен всем своим видом показывала, что она на работе. На асфальте лежала пухлая истерзанная папка с рисунками. Куски картона торчали там и сям – это фрёкен приготовилась к встрече с журналистом. Но всё внимание Барбера было сосредоточено на Лауре Бергер. Это была именно она, сомнений не оставалось. Лаура стояла, скрестив руки на груди. Она была одета в элегантное платье из тонкой голубой шерсти, а на стройных ножках красовались новомодные балетки. Казалось, что девушка вспорхнёт над мостовой и закружится как мотылёк. Если бы не скрещённые руки на груди, так бы, несомненно, и произошло. Хью беззастенчиво рассматривал Лауру, вскользь поздоровавшись с фрёкен Голл. Милее милее и прекраснее девушки он не видывал отродясь, и к тому же он пытался найти сходство Лауры и Лилиан Майер, а также Лауры и девочки с газетных фотографий.

– Познакомься, Лаура, – сказал бодро фрёкен Голл, – это Петер Петерс, журналист берлинской газеты «Как-то-там-не-помнюназвание», – фрёкен расхохоталась своей забывчивости.

– Здравствуйте, – тихо и настороженно сказала Лаура.

– Очень рад встрече, – Хью легонько пожал ладошку, и она тут же отправилась подмышку. Девушка явно была встревожена и не рада знакомству. Хью решил разрядить обстановку. Он показал пальцем на синяк под глазом и сказал весело:

– Я понимаю, что вы тоже друг Бориса Казарина, но прошу больше меня не бить, мне это не очень нравится.

Лаура, как и ожидал Хью, засмеялась. У неё был тихий и удивительно мелодичный смех.

– О, узнаю почерк Виктора, – Лаура покачала головой, – в своих подозрениях он иной раз слишком далеко заходит.

– Так он вам рассказал, как измочалил меня в каком-то заброшенном готическом особняке с привидениями? – удивился Хью Барбер.

– Нет, он рассказал мне, что поймал агента КГБ. Это вы чуть не лишили его жизни и заманили в полуразрушенную сторожку смотрителя церкви?

Вся троица весело рассмеялась. Хью Барбер спросил Лауру:

– Могу я с вами поговорить о художнике Борисе Казарине, я согласен даже на небольшое интервью прямо здесь – Хью указал на скамейку неподалёку.

– Да, я не возражаю. Вы так настойчиво ищете Бориса, что это не может не вызвать уважения. – Лаура улыбнулась.

– Эй, друзья, – сказала фрёкен Голл, – вы тогда идите поболтайте, а я поработаю.

– Фрёкен Голл, я к вам обязательно вернусь, так как интервью с вами для меня тоже очень важно. – Хью почувствовал себя неуютно, так как ему приходилось обманывать простодушную и глуповатую немолодую женщину. Бриджит закивала головой и, проводив взглядом Лауру с Барбером, принялась за холст.

Лаура двигалась очень грациозно и ступала почти неслышно. Присаживаясь на скамейку, она аккуратным и машинальным жестом расправила широкую юбку. Хью сел рядом. В позе Лауры скользило напряжение. И Барбер понимал, что перед ним стоит нелёгкая задача – войти к ней в доверие и продолжить знакомство.

– Лаура, я сразу скажу, что мало что смыслю в живописи, – начал излагать свою легенду Барбер. – не буду вводить вас в заблуждение, но это моё первое подобное задание. В «Юнге Вельт» работают такие мэтры и зубры, что съедят меня с потрохами за одно неверное слово в очерке или надуманную подробность. Для меня это задание как проверка на профпригодность.

Лаура покивала головой.

– Вы уже имеете план статьи? – спросила она.

– Да, более или менее понятный план. – Хью заливался соловьём. – Я пять раз посетил выставку и поговорил уже с директрисой Гольберг, встретился с Себастьяном Кохом. Собрал кое-какой материал о художниках из открытых источников. Большего мне пока не удалось. Мне бы очень хотелось вставить в статью большой текст о Борисе Казарине, как наиболее ярком портретисте.

– Вам понравился портрет «Ангел»? – спросила напрямую Лаура, и Хью с улыбкой закивал. – Не буду скрывать, я сама люблю эту работу, я считаю её большой удачей Бориса. – Девушка скрестила ножки и приобняла колено руками. Поза также оставалась закрытой, но уже менее враждебной. – Этот портрет писался три года, он подвергался постоянным изменениям. Казалось, работе не будет конца.

Хью стал делать пометки в блокноте, чтобы не выглядеть обманщиком.

– В один прекрасный день я просто запретила Борису работать над ним, – продолжила девушка, – и поэтому некоторым критикам кажется, что «Ангел» – неоконченная работа. Но это не так. Хочу добавить, что некоторые идеи, например, оттенки фона и наклон головы предложила я. Я хотела, чтобы зритель почувствовал, что ангелу неуютно в этом мире, что он здесь гость. Поэтому и поза на картине такова, словно ангел сейчас встанет и уйдёт… Растворится в воздухе

Лаура мечтательно развела руками. И её поза стала открытой и непринуждённой.

– А вы не испытываете смущения, когда говорите о себе как об ангеле? – спросил Хью, чувствуя, что в разговор стоит добавить перцу.

– Нет-нет, – засмеялась Лаура, и посмотрела Барберу прямо в глаза, – я никогда не отождествляла себя с портретом. Ну, какой я ангел?

«Это уж точно», – сказал Барбер.

– Расскажите о замысле картины, я ведь понимаю, что это не просто портрет, – попросил Хью, чтобы потянуть время и поближе познакомиться с Лаурой.

– Да, это непростой портрет. У Бориса много моих портретных работ, он, видимо, считает меня идеальной моделью, – без тени смущения спокойно сказала Лаура.

Хью отметил про себя, что девушка склонна говорить без жеманства, без стеснения, что очень подкупало его. Хью практически забыл о характеристиках профессора Бреццеля и «дуры» Зельден.

– Наверное, идеальная модель должна быть терпеливой и спокойной. А я именно такая. Мы долго думали, каким должен быть "Ангел". Ведь пора христианских чудес позади, и ангелу нечего делать в нашем бренном и суетном мире. Он лишний здесь, и задача художника это передать. Разумеется, ангел должен быть физическим совершенством, чтобы подчеркнуть контраст между окружающим миром и небесным созданием. Поэтому Борис наделил портрет качествами, неприсущими мне. Слишком утонченные черты, слишком ясный взор, слишком хрупкая фигура, эфемерность образа.

Хью заворожено смотрел на Лауру, и его карандаш застыл над блокнотом. Лаура остановилась и посмотрела на детектива. Спохватившись, Барбер, сделал несколько пометок в блокноте.

– Что же до самого Бориса, то он не любит общаться с прессой. Но если я прочту черновик вашего очерка, и мне он понравится, то я смогу договориться о встрече с Борисом у него дома.

– Да-да, Лаура, это было бы замечательно. Через пару дней я мог бы представить вам этот очерк, – заторопился Барбер. – видимо, Борис вам очень доверяет.

– Да, мы с ним просто как одна семья, – сказала Лаура с улыбкой, и по спине Хью Барбера пробежал лёгкий холодок. – к тому же Борис сейчас очень болен. Он передвигается в инвалидной коляске, и потому лишнее беспокойство совершенно ни к чему.

– Спасибо, Лаура, я буду спешить с очерком, – сказал Барбер.

– Только, пожалуйста, оставьте свои шпионские штучки, вы и так сильно напугали Виктора, – сказала Лаура с укоризной.

– О, разумеется. – засмеялся Барбер. И, видя, что Лаура уже собирается уходить, он испытал щемящее чувство расставания, которое ему раньше не было знакомо. Лихорадочно соображая, как бы продлить общение, Барбер выпалил:

– Не могли бы вы составить мне компанию и выпить чашечку кофе поблизости? – спросил Барбер, не надеясь на удачу, но, видимо, имел такой несчастный вид, что Лаура кивнула головой и ответила:

– Только давайте возьмём с собой Бриджит, я думаю, она сегодня ничего не ела.

Хью было всё равно, хоть десять Бриджит, лишь бы пойти в кафе с Лаурой. А злобный «я» внутри Барбера шепнул: «Может, тебе удастся откатать её пальчики с чашки кофе».

Хью Барбер предложил фрёкен Голл составить им компанию и посетить ближайшую кофейню. Художница и не думала отказываться. Она метнулась в сторону Себастьяна Коха и попросила его присмотреть за мольбертом, затем подхватила папку с рисунками и ринулась за удаляющимися фигурами Лауры и Хью.

– Странно вот так гулять по незнакомому городу да ещё с прекрасной спутницей, – сказал Хью, памятуя уроки матери. Мать Хью говаривала, что нет женщин, которые могли бы устоять перед прямой и даже грубой лестью.

– Так уж и прекрасной? – переспросила с лукавой улыбкой Лаура.

– Да, уж поверьте мне, Лаура. Я в Мюнхене уже немногим более недели, но убедился, что красивых девушек тут не так много, как в Берлине.

– Может, это оттого, что я не мюнхенка, – просто сказала Лаура, и Хью обмер. Он ходил по краешку бритвы. Но поскольку Лаура замолчала, он рискнул продолжить.

– Да и я не берлинец. – улыбнулся Барбер.

– Откуда же вы? – спросила Лаура, явно чтобы поддержать разговор.

– О, я издалека. Родился я в Брюсселе, жил в Антверпене, потом перебрался в Берлин.

– Я тоже много путешествовала, – уклончиво ответила Лаура. – Можно посчитать, в скольких городах хотела осесть моя семья. Пожалуй, Антверпен был тоже в их списке.

– У нас много общего, – сказал дежурную фразу Хью, открывая дверь кафе «Веселая Устрица».

– И что же, по – вашему? – спросила Лаура.

– Мы оба – в Мюнхене, бывали в Антверпене, любим живопись и кофе.

– О, тут вы ошибаетесь, – с деланной серьёзностью сообщила Лаура. – в этом кафе делают потрясающе вкусный глинтвейн. Я закажу именно его.

Фрёкен Голл, запыхавшись, догнала Хью и Лауру. Она начала трещать о том, что ей бы тоже хотелось глинтвейна. И вообще побывав в Мюнхене, стоит попробовать вариант именно этого напитка, хотя он не исконно немецкий и так далее и тому подобное. Хью терпеливо слушал словесный поток и листал пухлую папку, искоса поглядывая то на Бриджит, то на Лауру. На взгляд Хью, это были не наброски, а мазня. Невыразительные, неконтрастные, однообразные. Все листы изобиловали пятнами пальцев, испачканных тушью, краской и ещё бог знает чем. Лаура ничего не комментировала и рассматривала рисунки, слегка наклонившись к Хью.

Когда официант принёс заказ – три глинтвейна, запечённый сыр и порцию сосисок для фрёкен Голл, беседа оживилась. Хью нашёл наброски портрета пожилого мужчины с кустистыми бровями и мясистым носом. Насупленный взгляд, руки, сжавшие ручки инвалидного кресла.

– Это Борис Казарин? – спросил Хью у фрёкен Голл.

– Да, – отвечала она с набитым ртом.

– Похож? – спросил Хью у Лауры, а та прыснула и отрицательно покачала головой.

– Чем же не похож? – удивлённо спросила фрёкен Голл.

– У него совсем другой характер, он добрый и светлый человек, у него лучистые глаза, – спокойно ответила Лаура.

– Ну да, ну да! – с недоверием воскликнула фрёкен Голл, – он типичный злодей из сказки. Лицо вечно всем недовольное, просто гном какой-то.

– Бриджит, ты просто запечатлела не самый лучший период в его жизни. – и, уже обращаясь к Хью, Лаура продолжила. – Борис два года назад перенес обширный инсульт, я думала, что потеряю его. …. Не верила, что врачам удастся что-то сделать. Но, слава богу, он потихоньку восстанавливается. По крайней мере, он может работать и как-то передвигаться, пусть и на коляске.

Хью постепенно всё больше узнавал о жизни Лауры

– Лаура, а ты сама-то, чем занимаешься? – спросил Хью.

– Учусь в художественном колледже при Мюнхенском университете.

– Лаура у нас тоже художница, – с гордостью сказала фрёкен Голл, – но ей ещё не хватает мастерства, со временем – получится.

– Да, – смущенно сказала Лаура, – Борис очень часто и помногу со мной занимается, и я сама усердно тружусь.

– Можно ли будет посмотреть и на ваши работы? – спросил Хью.

– Да, конечно, я могу завтра вечером принести альбом. – улыбнулась Лаура. И это означало, что они увидятся и завтра.

По окончании этого лёгкого ужина Лаура категорически запретила Хью провожать её, и они с Бриджит покинули «Веселую устрицу», а Хью, обрадованный тем, что он может беспрепятственно стащить стакан, из которого пила Лаура, остался в кафе. Официанту он сказал, что стакан разбился, уплатил за порчу и с трофеем в кармане отправился в гостиницу.