Текст книги "Измена. Плата по счетам (СИ)"

Автор книги: Ирина Манаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 73

А сегодня у меня сеанс иглотерапии.

Всё то же: приглушённый свет, тонкий аромат масла лаванды, гладкие поверхности. Всё как обычно, и я уже выучила, как это будет. Обычно, но не совсем.

В какой-то момент ногу сводит, и я ощущаю тепло в пальцах. Боюсь пошевелиться и открыть глаза, потому что ощущение может исчезнуть. Что, если я просто придумываю себе то, чего нет и быть не может?

– Что-то не так? – интересуется Евгений.

– Почему ты спрашиваешь?

– Чувствую, как напряглось твоё тело, ты будто каменная.

– Мне показалось что…, – начинаю, но тут же перебиваю саму себя. – Нет, глупости.

– Говори.

– Какое-то фантомное тепло в ногах.

– Это не показалось, – кивает он. – Это хорошая реакция. Значит, организм начинает просыпаться. Сегодня немного поменяем точки воздействия. Добавим зоны на руках. Стимуляция меридианов верхнего тела помогает активировать спинной отдел.

Он просит перевернуться меня на спину. Работает сосредоточенно. Его руки двигаются чётко и бережно. Иглы – тоньше волоска, но каждая из них будто разговаривает с моим телом, даёт команду.

– Скажи, когда почувствуешь пульсацию или покалывание, – говорит Евгений, ставя иглу в точку между локтем и запястьем.

– Уже, – выдыхаю. – Как будто ток по ладони пошёл.

– Отлично. Это движение ци. Нервные окончания откликаются. Это как пробуждение после долгого сна. Бывает больно, но чаще – странно.

Иглы входят в плечи, грудной отдел, живот. Ощущения разные: лёгкое давление, пульсация, жар, то в одной, то в другой точке. Особенно чувствуется область чуть выше колен, я вздрагиваю и смотрю на потолок широко открытыми глазами.

– Зона застоя. Но мы разбудим её.

Ставит последнюю иглу в центр стопы. Лёгкий укол, потом мурашки бегут вверх по ногам.

– Я здесь, – напоминает он, отступая к столику. – Двадцать минут. Дыши ровно, не держи напряжение в животе.

Стараюсь делать то, что он говорит, и чувствую, как предательская слеза сползает по левому виску, хотя я совершенно не намерена плакать. Стереть не могу – все руки в иглах, а потому закрываю глаза, пытаясь подавить странную радость, наполняющую меня. Неужели, мы сдвинулись с мёртвой точки?

Молчание. Слушаю своё тело. Действительно: будто каждая игла – антенна, передающая что-то изнутри. Я ощущаю пульс даже в коленях. Где-то греет, где-то покалывает, где-то почти щекотно.

Мысли уносятся. Я вспоминаю, как падала. Как не чувствовала ноги впервые. Как боялась, что больше никогда не встану. Как злилась. А сейчас нет злости. Только осторожная, тёплая надежда.

Когда Евгений снимает иглы, я открываю глаза. Свет мягкий, спокойный.

– Как ощущения?

– Будто кто-то зажёг крошечную лампочку внутри меня, – отвечаю, не шутя.

– А я говорил, что ты светишься, – улыбается Евгений. – В следующий раз будем пробовать микродвижения. Нагрузка небольшая, но мышцы должны вспомнить.

Смотрю на него, не веря своим ушам. Что мы будем делать?

– Я же говорил, что поставлю тебя на ноги, значит, так оно и будет.

Он помогает мне сесть. Руки подаёт не как врач, а как человек, который рядом. Как друг, который всё это время верил. И это важно. Потому что я в себя уже не верила. Но как же я рада, что ошибалась.

Глава 74

– А я вот так ещё могу, – внучка пытается сделать мостик, а я даже помочь ей не в силах, поддержать.

– Аккуратнее только, Таечка, – прошу, бросая взгляд на часы.

Мы вдвоём в моём доме, пока Лиза встречается со Славом. И я нервничаю, будто у самой сейчас будет важный разговор. Не видела сына уже больше двух недель, соскучилась, будто послала в пионерский лагерь.

В дверь звонят, и на пороге улыбающаяся семья.

– Привет, мам, – щурится как кот Слав, проходя в дом. Подхватывает Таю, и я понимаю, что он не играет. Здесь и сейчас он просто любит свою дочь, кружа её в доме, пока та визжит от восторга. Лиза как-то затравленно смотрит в мою сторону, словно боится, что стану её осуждать. И после моей улыбки растягивает губы несмело и вынужденно.

– Может, чаю? – предлагаю, намереваясь отправиться на кухню.

– Я сделаю, – невестка кладёт сумку на диван, пересекая гостиную, а мы остаёмся втроём. Слав подходит ко мне и целует: совсем, как в детстве, когда нас ещё не разделил его пубертат, в который он слетел с катушек.

– Как ты? – интересуется, надеюсь, не для галочки.

– Как обычно, а ты?

– Не жалуюсь. Не понимаю, почему ты всё это время прятала от меня деда?

Это тебя я прятала от него, – хочется сказать, но он никогда не поймёт. Оставляю вопрос без ответа, интересуясь, чем он всё это время занимался.

– Да разным, – отвечает расплывчато, пока Тая рядом демонстрирует растяжку и мостик. Вижу, как на кухне бродит тенью Лиза. – Слушай, мам, – Слав подаётся вперёд, укладывая локти на колени и защёлкивая руки в замок. – Я был у отца.

– Как он? – интересуюсь не потому, что интересно. Просто чтобы спросить.

– Плохо. Говорит так, что половину слов не разобрать.

Молчу, лишь кивая.

– Он хотел, чтобы ты пришла.

– Я? – кажется, что ослышалась.

– Да, он хотел тебя видеть.

– Удивительно. Мне казалось, наоборот. Он НЕ хотел меня видеть, иначе, зачем был намерен убить?

– Знаешь, в чём твоя ошибка? – решает яйцо поучить курицу. – В том, что ты не умеешь прощать. Взять, к примеру, деда.

– Чужую беду рукой разведу, Слав.

В детстве мы заучивали пословицы и поговорки, которые звучали белибердой в сознании, а теперь понимаю: действительно народная мудрость прячется за каждым словом. И я готова подписаться под ними.

– Ты не варился в этой каше, не знаешь, как всё было.

– Он рассказывал.

– О чём?

– О том, как ты страдала, о том, как поднимал руку на бабушку. Но…

– Хочешь его оправдать?

– Нельзя отталкивать тех, кто желает измениться. Кто хочет сделать жизнь иной, нежели она была. Просить прощения и быть прощённым – не в этом ли смысл нашего существования?

– У тебя кружок философии? – фыркаю в его сторону. – Промыл мозги тебе Жданов знатно. Просил заступиться?

– Он ничего не просил, не такой человек. Он лишь рассказал причину вашего разрыва.

– Тебе не понять, Слав. Ты не был в моих ботинках, – снова вспоминаю крылатое выражение.

– Тогда, решай сама. Надеть на шею два тяжёлых камня, которые будут тянуть вниз, или забыть обиды и жить дальше.

– Это ты про своего отца и деда? – усмехаюсь. – Кажется, тебе пора на юридическое, защитник. Лучше расскажи, что решили с Лизой.

– Мам. Всё будет хорошо, – подмигивает он мне. И хочется верить, что не будет никак иначе.

Вечером узнаю две новости. Маша, которая так и не вышла из комы, умерла. Девчонка, что хотела улучшить своё благосостояние за счёт ребёнка, не справилась. Если бы она только знала, чем закончится для неё эта история, ни за что бы не полезла в петлю. Но ничего уже не изменить.

Об этом мне сообщила та самая соседка по палате, что когда-то звонила. Сухо. Просто. Чтобы я знала, хотя для чего мне это? Ещё одна тяжесть на сердце.

Теперь заботы о внучке лягут на отца Маши, который раздумывал, не отправить ли ребёнка в Дом малютки, потому что здоровья и сил на младенца нет.

Ростовцев тоже не может помочь, лёжа на больничной койке. Да и не станет, полагаю, потому что не считает ребёнка своим.

Я не желала ей зла. Синицина должна была жить и радоваться жизни, просто не пересекаться со мной, потому что это не моя история. Но кто-то решил всё иначе.

Если бы можно было стряхнуть плохое, что оседает на наших душах. Сбросить это и жить дальше, как ни в чём не бывало. И пусть я видела девчонку лишь несколько раз, мне её жаль по-человечески.

– Здравствуйте, Инга Андреевна, – на проводе больница, где лежит Ростовцев. – Ваш муж…

– Хочет меня видеть? – перебиваю. – Передайте ему, пожалуйста, что пока нет возможности приехать.

Конечно, она есть. Просто не имеется желания. Но я не обязана говорить об этом каждому.

– Он умер. Соболезную.

Отвечают иначе.

– Спасибо, что позвонили, – говорю, нажимая отбой.

На улице темно. Наверное, уже около двух ночи, а я не могу уснуть. Сижу у панорамного окна, смотря на далёкие звёзды. Я не говорила никому ни про Машу, ни про Руслана. Всё будет завтра, когда я стану собой. Когда я стану верблюдом: сильным и уверенным, что прёт напролом, добираясь до оазиса.

А пока…

Перемалываю в себе тяжесть, потому что не железная. Потому что человек, такой же, как все. Слёз нет, но невыносимая тоска терзает внутренности.

Когда-нибудь не станет и меня. Надеюсь, что рядом будут те, ради кого стоит держаться, кто не позволит остаться в одиночестве с этой бесконечной тяжестью. Надеюсь, что моя жизнь не окажется чередой потерь и звонков с чужими голосами, сообщающими о чьём-то конце.

А пока ночь. Тишина. Холодное стекло под ладонью и звёзды, будто нарочно светящие ярче, чем обычно. Думаю, что, возможно, именно они напоминают: несмотря на всё, жизнь продолжается.

Завтра я снова поднимусь. Надену привычную маску стойкости, научусь жить дальше и шаг за шагом вытаскивать себя из этой тьмы. Пусть тяжело, пусть больно, но другого выхода нет.

Глава 75

Два месяца спустя

Мать стоит высохшей тенью над могилой Ульяны, а я терпеливо жду, когда её можно будет забрать отсюда. В пятнадцати минутах перехода Андрей Жданов, и в этот раз я была на его похоронах. Он не солгал, оставив за моим сыном часть наследства, вторая была завещана мне. И пока я поставила этот вопрос на паузу.

– Дождь начинается, поедем, – прошу мать, а она смотрит немигающим взглядом на фотографию на могильном камне.

– Родители не должны хоронить своих детей, – говорит, словно мне в упрёк, и я в который раз проглатываю эти слова. Она подходит к памятнику и касается губами холодного мрамора, дотрагиваясь до головы дочери. Протирает рукой место поцелуя и проходит мимо меня, а я отправляюсь конвоем, провожая её до ворот на карете, из которой намерена выбраться в ближайшее время.

– Может, переедешь ко мне? Места много, я одна теряюсь там.

– Дай мне спокойно умереть в своём углу, – отвечает с горечью. – И похорони меня рядом с Ульяной, поняла?

– Конечно, мам. Ещё указания будут? По гостям, по меню, по тому, где похоронить твою вторую дочь, если ты не забыла, что я ещё существую.

Она останавливается и смотрит молча, словно отчитывает этим взглядом.

– Ты совсем на нас не похожа.

– Да куда уж мне, – надоело ходить вокруг неё на цыпочках. – Так. Сейчас поедем за продуктами, Владимир поможет закупиться и принести.

– Быстро же ты мужа своего забыла.

Такое чувство, что мать намерена повесить на меня всех собак. Напомнить ей, как она забыла своего? Как жила то с одним, то с другим? Но прошу себя сжать зубы и молчать, потому что бог знает, какой я буду в её возрасте. Может, такой же недовольной и брюзжащей.

– Ты если зятя навестить намерена, то сворачивай направо. Привет передавай и сожаление, что не убил меня.

– Ну не убил же!

Ахаю от таких слов. Ну да, отлично. И крыть нечем.

С матерью и раньше было тяжело, а после смерти Ульяны она стала невыносимой. Но я терплю, потому что родителей не выбирают, потому что мы близкие, потому что я люблю её и благодарна за то, что она мне могла дать.

В машине куда уютнее, наверное, потому что рядом Владимир.

– А я вам мёда привёз, Лариса Анатольевна, – Владимир протягивает ей банку золотистого цвета, – друг делает, натуральный. Очень хороший.

– Спасибо, – уже мягче говорит мать, потому что военный в отставке умеет обезоруживать. Через пять минут мать оттаивает, через десять начинает рассказывать о прошлом, а потом и вовсе зовёт Владимира в гости.

– Обязательно приду. Начальство у меня грозное, – косится на меня. – Не отпускает.

Прячу улыбку, отворачиваясь. С ним всё так просто и легко, что выгляжу, как идиотка, постоянно улыбаясь. А недавно узнала, что у Лизы и Слава будет мальчик. Я второй раз стану бабушкой.

Останавливаемся у магазина. Владимир помогает матери выбраться, а потом они пропадают на добрые сорок минут. Возвращаются вдвоём довольные и счастливые. И я рада, пусть мать хотя бы с ним веселится.

Когда отвозим её домой, едем к Евгению. У нас уже неплохие результаты, и сегодня после сеанса он спрашивает.

– Хочешь попробовать?

Смотрю на него. На его уверенное лицо. На вытянутую ладонь.

– Я… не уверена. – Сглатываю. – Что если упаду?

– Значит, я тебя поймаю, – спокойно говорит Владимир за моей спиной, и я чувствую от этих двоих невероятную поддержку. – Просто встань и иди.

Усмехаюсь, качая головой. Сказано так просто, совсем как в Библии.

Сижу в кресле. Всё готово, опора рядом, и они, как стена, по обе стороны от меня.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Потом выдыхаю и открываю веки.

– На счёт три? – спрашиваю.

– Нет счёта. Просто доверься себе.

Сжимаю поручень. Напрягаю мышцы. Они откликаются неуверенно, неуверенно… и всё же слушаются.

Тело тяжёлое. Колени подкашиваются, но я поднимаюсь. Медленно. С выдохом. Как будто вылезаю из воды.

– Стоишь, – констатирует Евгений, будто я не верю собственным ощущениям.

– Стоишь, – как эхо повторяет Владимир, а внутри меня всё дрожи от волнения. – Молодец.

Господи. Неужели, это правда?

Выдыхаю, чувствуя, как дрожат и руки, и ноги. Я стою. Это правда, я действительно стою.

Они здесь, но не помогают. Я должна справиться сама. Но осознание, что рядом те, на кого можно положиться, дают силу.

Стараюсь сделать шаг правой ногой. Мозг посылает сигнал, но нога будто отзывается с запозданием. Переношу вес вперёд. Руки дрожат. Пот течёт по спине и подмышкам, на лбу испарина. И вот ступня чуть отрывается от пола и передвигается буквально на сантиметр.

Поднимаю глаза, встречаясь взглядом с Владимиром, будто спрашивая, видел ли он только что то, что я сделала?

– Один. – Шепчет Владимир с улыбкой. – Уже один. А скоро будет два.

Я хохочу. Чуть не падаю. Он ловит.

В этот момент я понимаю, что уже никогда не буду прежней: беспомощной, зависимой, сломанной. Пусть медленно, пусть через боль, но я иду. Сама!

Уже вечером, когда он остаётся у меня, спрашивает.

– Ты боишься?

– Очень. – Шепчу. – Всё это время жила в ощущении, что больше ничего не будет. Ни дороги, ни танцев, ни спонтанных поездок в дождь. Я была телом. И всем надо было только одно: чтобы я «держалась». А внутри было пусто. Как будто меня уже похоронили, только никто не сказал.

Он молчит, и в этой тишине я чувствую: он слышит каждое слово по-настоящему.

– И теперь, – продолжаю, – когда ноги начали слушаться, когда я стою, – это страшнее, чем было в тот день, когда я упала. Потому что я стала совсем другой.

Владимир подаётся вперёд, опирается локтями на колени. Его голос низкий, ровный.

– Ты – женщина, которая выжила, когда другие бы сдались. Ты – свет в комнате, где гаснет надежда. И если ты забыла, кто ты, я напомню.

– Кто же я? – шепчу, не поднимая взгляда.

– Ты – живая. Не просто живая. Ты – сильная, не потому что не падала. А потому что всегда поднималась. Ты куда сильнее многих, кого я знаю. Наверное, поэтому меня так тянет сюда, к тебе.

Слёзы катятся по щекам. Не от боли – от правды. Не знаю, как сложатся наши жизни дальше. Но впервые за три года мне не страшно идти туда, где нет плана, но есть я. И рядом есть он.