Текст книги "Волк и воробушек (ЛП)"
Автор книги: Иоланда С
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Шаги горничной снова раздаются за дверью – и следом ещё одна тяжёлая пара. Это и есть тот месье Вольф, о котором она говорила? Дверь открывается после очередного стука, и горничная улыбается, увидев, что я встала с кровати. Я краснею. Наверное, я выгляжу ещё хуже: грязная одежда, жирные волосы. За её спиной – тот самый доктор, который усыпил меня, когда меня прижимали к кровати. Я делаю шаг назад, к подносу, присматриваясь к ножу. Сердце тревожно трепещет, когда он приближается. Я разглядываю его получше. Он не внушает доверия. Лицо напоминает мне хорька – узкое, маленькое, с чёрными глазками-бусинками. Не удивлюсь, если у него ещё и зубы гнилые. Горничная подходит ко мне и берёт меня за руку, мягко поглаживая. Она помогает мне снять пальто и пока вешает его на спинку стула. Я не свожу глаз с доктора, пока он ставит свой саквояж рядом с нами. Я снова смотрю на нож, и горничная, должно быть, замечает мой взгляд.
– Всё будет хорошо. Я останусь с вами, – шепчет она.
Доктор начинает говорить с ней по-немецки. Я продолжаю притворяться непонимающей и перевожу взгляд с неё на него.
– Ему нужно, чтобы вы разделись, – переводит она.
– Нет.
Мне это не по душе, даже если экономка останется в комнате.
Доктор поднимает бровь и смотрит на неё, снова что-то говорит.
– Я не могу провести тщательный осмотр, пока она одета. Скажи ей слушаться, Хильда.
Значит, её зовут Хильда. Хильда кивает, снова берёт меня за руку и смотрит на меня.
– Всё в порядке, дорогая. Ему нужно тщательно осмотреть вас, чтобы убедиться, что вы здоровы. Месье Вольф тоже хочет убедиться, что вы здоровы. Я не уйду, хорошо?
Я снова смотрю на них обоих, моё паникующее сердце не унимается. Если я буду сопротивляться, он только вернётся и попробует снова. Или они могут выкинуть меня обратно в лагерь. Шипение радиатора подталкивает к послушанию. Тёплая спальня стоит того, чтобы послушаться доктора. Я медленно вдыхаю и выдыхаю, а затем с неохотой стягиваю с себя грязную одежду. Жар стыда заливает щёки, пока я снимаю заношенное нижнее бельё, в котором просидела несколько дней. Хильда забирает каждую вещь и аккуратно откладывает их в сторону, хотя я предпочла бы, чтобы их сожгли. Светло-зелёные и коричневые синяки пятнами покрывают мои руки – следы борьбы с бошем на днях. Маленькая фиолетовая точка от укола выделяется в локтевом сгибе. Мои соски твердеют, по всему телу бегут мурашки. Впервые в жизни мне неуютно в собственной шкуре. Я не мылась и не брилась несколько дней. Кожа обтягивает рёбра и позвоночник. Я не знаю, что этот доктор считает здоровьем, но я выгляжу точно не здоровой. Я прикрываю лобок руками – волосы спутаны и нечёсаны. Я пытаюсь представить себя на сцене, танцующей и чувствующей, как музыка движет мной. Когда руки доктора начинают осмотр, я стараюсь думать о том, как руки Адриена ведут меня через новую хореографию. Но иллюзия длится недолго – я слышу, как он говорит.
– Слишком худая, – заявляет он.
– Она и так миниатюрная. Уверена, голодовка по дороге сюда не помогла, – защищает меня экономка.
Тем не менее доктор осуждающе цокает, продолжая осмотр. Сначала он просматривает мои волосы. Я морщусь, чувствуя, как его ногти в резиновых перчатках скребут по коже головы. Должно быть, проверяет на вши. Меня пробирает дрожь от одной мысли. Он надавливает на мою челюсть, ощупывает под ушами, затем нажимает большими пальцами на подбородок, чтобы открыть рот и запрокинуть голову для осмотра. Я такая хрупкая в его сильной хватке, особенно за шею. Я чувствую вкус своего застоявшегося кофейного дыхания, что только добавляет унижения. Хотелось бы мне почистить зубы. Он отпускает мою челюсть и возвращается к саквояжу за другим инструментом. Я шиплю, когда холодный стетоскоп прижимается к грудине. Он молчит, затем хватает меня за запястье и, глядя на часы, щупает пульс. Его руки ощупывают живот и спину. По ходу осмотра он задаёт вопросы, которые Хильда переводит. Возраст? Двадцать шесть. Больно ли мне, когда он нажимает в некоторых местах? Нет. Когда я последний раз была у врача? Не помню. Когда были последние месячные, принимаю ли я лекарства, есть ли какие-либо болезни в анамнезе? Ничего, никаких болезней, месячные нерегулярные. Я снова пытаюсь мысленно перенестись в театр, когда он осматривает мои лобковые волосы, вульву и внутреннюю поверхность бёдер. Жар приливает к шее и лицу. Я зажмуриваюсь в безмолвной молитве, чтобы он не злоупотребил своим положением. Слава Богу, он этого не делает. И слава Богу ещё раз, когда доктор заканчивает. Он снимает резиновые перчатки и бросает их в мусорную корзину. Наконец-то я могу дышать. Он забирает свои вещи, кивает Хильде и молча уходит, даже не взглянув на меня. Хильда укутывает меня в халат, который достаёт из шкафа, и закрывает дверь в мою комнату, чтобы я могла побыть наедине.
– Давайте приведём вас в порядок. Да? – Она осторожно подбирает мою грязную одежду, быстро сворачивая её в узел, чтобы я не видела нижнее бельё. Перед уходом она поворачивается ко мне, чтобы представиться как следует. – Меня зовут Хильда, дорогая. Как мне вас называть?
Я колеблюсь, даже не зная, стоит ли ей говорить. Назвать своё имя – значит сделать что-то необратимым. Ты перестаёшь быть тем анонимным человеком, с которым перекидываешься парой фраз в поезде, или той женщиной из цветочного магазина, которую навещаешь в отпуске в чужом городе. Сказать ей своё имя означает признать, что я здесь застряла. Реалистично говоря, я здесь застряла. По крайней мере, на данный момент. Чтобы пауза не затянулась и она не усомнилась, понимаю ли я французский, я должна ответить. Я мягко вздыхаю и улыбаюсь ей в ответ.
– Жюльенна.
– Что ж, Жюльенна, приятно познакомиться. Я вернусь за вами, когда ванна будет готова.
Она закрывает за собой дверь, и щёлкает замок. Я снова сажусь на кровать, беру ещё один кусок тоста и решаю доесть его, пока жду. Когда Хильда возвращается, она даёт мне пару тапочек. Они чудесно мягкие. Я шевелю пальцами внутри, чувствуя подкладку. Хильда проводит меня из комнаты – впервые с тех пор, как я здесь. Хотя мне страшно, обещание горячей ванны – отличный мотиватор.
В тот день, в ярости и панике, я толком не разглядела окружение. Меня ведут по коридору, полному закрытых дверей. Деревянные стены – тёмно-вишнёвого цвета, через каждые пару футов висят электрические бра. Мы останавливаемся перед открытой дверью, и она проводит меня в пахнущую паром ванную с блестящей белой плиткой. Пол выложен небесно-голубой плиткой. На корзине для белья в углу лежит стопка одежды. Корзинка с туалетными принадлежностями стоит на раковине. Ванна на львиных лапах манит меня завитками пара. Хильда закрывает дверь, снимает с меня халат и вешает его на вешалку позади себя. Она подводит меня к ванне и помогает опуститься в воду. Я не помню, когда последний раз я так роскошно нежилась в горячей воде. Дома мы экономно расходовали дрова. Вода не оставалась тёплой долго, мы мылись быстро – едва успевали намылиться и выскочить. Эта ванна невероятно расслабляет, её тепло удерживает меня на месте, а со всех сторон окутывает успокаивающий запах лавандового масла.
Хильда придвигает табурет за мной, окунает маленький ковшик в воду, запрокидывает мою голову назад и поливает волосы. Её пальцы нежно и глубоко массируют кожу головы, пока она вмывает то, что пахнет и ощущается как очень дорогой шампунь. Её движения такие тёплые и материнские, но меня охватывает тревога. Часто ли этот месье Вольф приводит сюда девушек? Такова ли работа Хильды – успокаивать их, потому что она знает, что произойдёт? Кто такой этот Вольф? Это тот человек, который удерживал меня в первый день? Или тот внушительный мужчина у ворот? Мой желудок снова скручивает. Она снова льёт тёплую воду мне на голову, смывая мыло. Я смотрю, как мыльная пена собирается вокруг груди. Она оборачивает мои волосы полотенцем и оставляет меня с мочалкой, чтобы я могла помыться наедине. Уходя, я замечаю, как её пальцы поворачивают задвижку изнутри, прежде чем дверь закрывается. Впервые я не остаюсь запертой – они оказываются по ту сторону. Я намыливаюсь ещё более дорогим мылом, встаю, чтобы помыть пах, ноги и ступни. Как бы ни было восхитительно снова стать чистой после столь долгого времени, трепет в желудке становится всё хуже. Я боюсь, что мой вкусный кофе попросится наружу. Вместе с калориями и кофеином, пробуждающими мой мозг, вся тяжесть пережитого резко обрушивается на передний план сознания. Наш театр разгромили. Адриен, возможно, мёртв. Нас согнали в лагерь, потом в поезд – в другой, больший лагерь. Я ехала без нормальной еды и воды несколько дней среди больных и мёртвых. Меня против воли затащили в этот дом, усыпили и… что теперь?
Пока я прокручиваю события в голове, я выполняю остальные действия на автомате. Я обнаруживаю себя сухой, в свежей одежде, в чистых туфлях почти по размеру и втирающую масло камелии по волосам. Слив ванны булькает, унося остатки воды. Я смотрю в зеркало на призрака с моим лицом. Её глаза смотрят в ответ – широко распахнутые от страха и затуманенные. Спустя секунду слёзы градом катятся по лицу. Я падаю на пол, сотрясаясь от рыданий, и сворачиваюсь клубком. У меня отняли всё, что я когда-либо любила. Мой дом, моего любимого, мою семью, а теперь и мою свободу. Под этим роскошным домом – лагерь, пропитанный отчаянием и смертью. Где моя труппа? Их тоже выдернули из очереди? Почему нацисты крушили мою сцену топорами?
Маленькие шаги раздаются за дверью ванной. Я должна взять себя в руки. Я поднимаюсь с пола и плещу холодной водой в лицо. Тихий стук в дверь, и следом тихое: «Мадам?» заставляют меня поторопиться. Я вытираю лицо и открываю дверь Хильде. Увидев меня в порядке, она гордо сияет. Это сходство заставляет меня скучать по маман и почти снова отправляет в пропасть. Она разворачивается, чтобы вести меня по коридору. Я делаю дрожащий выдох и следую за ней. Что, чёрт возьми, мне теперь делать? Я бросаю взгляд в сторону своей спальни и замечаю окно. Достаточно ли оно большое, чтобы пролезть? Смогу ли я сбежать глубокой ночью? Но как только я сворачиваю к двери в свою комнату, Хильда трогает меня за плечо.
– Идите за мной, дорогая, – зовёт она.
Я провожаю её взглядом: она поворачивает направо, к лестнице, и начинает спускаться. Я смотрю на комнату, в которой внезапно почувствовала себя в наибольшей безопасности, а затем снова на её седой пучок, подпрыгивающий на ступеньках. Её шаги замирают – она, наверное, гадает, где я. Ужас сжимает сердце. Я снова вся дрожу. А я вообще переставала? В нерешительности я делаю два шага назад, к спальне. Хильда вернулась за мной и стоит, протянув руку.
– Идёмте же, – ласково уговаривает она, словно испуганного ребёнка. – Здесь никого нет, только мы.
Я ещё раз оглядываюсь через плечо, а затем заставляю себя сделать первый шаг к ней. Потом ещё один, и ещё – пока наконец не оказываюсь у перил. Я вцепляюсь в них пальцами. Глядя на Хильду, я замечаю, что зрение затуманивается. Я медленно дышу носом, чтобы успокоиться и не рухнуть с лестницы. Часть меня верит, что это было бы неплохо. Хильда снова улыбается, поднимаясь на несколько ступенек навстречу. Я сжимаю губы в неуверенной улыбке. Мне ничего не остаётся, кроме как слушаться. Моя нога нерешительно отрывается от края лестницы. Когда она опускается на следующую ступеньку, это – официальный первый шаг в мой таинственный новый дом. И в мою новую тюрьму.
Глава третья
Мой бешеный пульс отдаётся в висках в такт цоканью наших каблуков по лестнице. Хильда достигает площадки. Я медленно нагоняю её, не торопясь и разглядывая фойе и коридор внизу. Стены покрыты яично-белой штукатуркой. На них аккуратно развешаны различные масляные картины с пейзажами и охотничьими сценами. Дверь, через которую меня втащили силой, – слева от меня, а справа – коридор, ведущий вглубь дома. Вход в фойе украшен витражным окном, сквозь которое льётся свет с улицы. Он освещает и разбрасывает цвета от цветочных узоров прямо на пол у порога. Я подумываю выбежать через парадную дверь, рискнув и встретившись лицом к лицу с тем, что снаружи. Я знаю дорогу, которая ведёт в лагерь, но, кажется, я видела другую дорогу – к другой стороне дома. Но если меня поймают, будет ли мой хозяин настолько любезен, чтобы вернуть меня обратно? Еда и ванна, которые вернули моё тело к жизни, уже должны подсказывать ответ. Хильда, должно быть, читает мои мысли, потому что направляется ко мне. Она похлопывает меня по тыльной стороне ладони – я всё ещё вцепилась в перила. Её прикосновение вырывает меня из раздумий. Мой взгляд устремляется к её глазам.
– Я бы не советовала, будь я на вашем месте, дорогая, – предупреждает она. В тоне Хильды нет угрозы. Он скорее по-матерински назидательный – как мать, предупреждающая ребёнка не трогать горячее.
Я тихо вздыхаю, признавая поражение, и отхожу от площадки, когда она ведёт меня к порогу уютной гостиной. Справа от меня – огромный камин с топкой, занимающий почти всю стену. В комнате тепло: пламя в топке пожирает дрова с треском и шипением. Комната залита тусклым оранжевым светом, только небольшой лучик солнца пробивается сквозь штофные шторы на окнах, удерживая тепло внутри.
Хильда щёлкает выключателем, зажигая небольшую люстру, чтобы я могла лучше разглядеть обстановку.
– Прошу прощения, уверена, немного света не помешает. Это гостиная, – говорит она, начиная экскурсию. – Месье Вольф иногда любит выпить здесь бренди – либо когда принимает гостей. Всё просто, в общем-то. Мы просто закатываем сюда столик на колёсиках и предоставляем их самим себе. Если только он не в кабинете – тогда мы относим поднос с напитками ему и его гостям и оставляем их в покое.
Хильда, должно быть, читает по моему лицу, пока я оглядываюсь. Два дивана стоят лицом друг к другу, между ними – журнальный столик. В стороне – граммофон, а с другой стороны – золотистый столик-бар с разнообразными спиртными напитками и бокалами наготове.
– Нам тоже разрешено тут бывать. Не пугайтесь. Этот дом будет вашим домом не меньше, чем нашим, – за исключением, конечно, кабинета месье Вольфа.
– Разумеется.
Мне ничего не остаётся, кроме как согласиться. Хильда продолжает экскурсию. Не хочется признавать, но я бы всё отдала, чтобы жить в таком роскошном доме в Париже. Впрочем, что угодно было бы роскошнее моей обветшалой квартирки над старой танцевальной студией, которая была слишком мала даже для меня и Адриена вдвоём. Мы идём по коридору вдоль лестницы, мимо гардеробной. Хильда жестом указывает на столовую, а затем заводит меня внутрь и щёлкает ещё одним выключателем. Внутри – длинный обеденный стол на двенадцать персон: по одному стулу во главе и в ногах, и ещё по пять стульев с каждой стороны. Обои тянутся высоко от плинтусов до потолка. Это нежно-кремовый цвет с мягкими завитками бежевых листьев-лоз. Комната выглядит куда более светлой и оживлённой по сравнению с уютным приглушённым освещением гостиной.
– Это столовая. Уверена, это и так очевидно. Вы знакомы с сервировкой, Жюльенна? – осведомляется Хильда.
Я колеблюсь, затем качаю головой. Моя маман кое-чему меня учила, но мы никогда не устраивали больших приёмов – только для себя и, возможно, моих бабушки с дедушкой.
– Нет.
Хильда неодобрительно цокает. Я могла бы сказать ей, что никогда не стремилась стать горничной, но решаю промолчать – вдруг это поймут неправильно. Вместо этого я пытаюсь подарить ей немного надежды.
– Но я могу научиться. Уверена, вы прекрасная учительница.
Она награждает меня улыбкой.
– Что ж, тогда. Уверена, вам предстоит многое узнать. Но да, я буду более чем рада вас научить. Я ведь и правда была учительницей.
Её тон затихает, становится торжественным. Я вижу, как её глаза дрожат и тускнеют, фокусируясь на каком-то воспоминании. Но она быстро приходит в себя.
– Наверное, война всё изменила для всех. Правда?
Ещё как изменила.
– Чему вы обучали?
Хильда сдерживает смех – из вежливости на мой вопрос.
– Französisch. Французскому, дорогая. Разве не заметно? Разговор с вами стал для меня настоящей гимнастикой для ума. Я много лет его не преподавала. И вот я разговариваю с вами.
Вот оно что. Должна признать, она очень хорошо говорит. Я смеюсь искренним смехом вместе с ней. Но теперь она – экономка у нациста и, кажется, более чем готова выполнять его приказы.
– Можно спросить… как вы оказались здесь?
Хильда замирает, прежде чем толкнуть распашную дверь, встроенную в стену столовой. В её глазах вспыхивает блеск. Плохое воспоминание? Дорогое сердцу? Наконец она отвечает:
– Полагаю, это разговор для другого дня, Жюльенна.
Я киваю, но любопытство всё ещё гложет меня.
Мы проходим через распашную дверь и попадаем на кухню размером со столовую. По центру – рабочий островок, в углу – подвешенные медные кастрюли и сковородки возле четырёхконфорочной плиты, большая фермерская раковина в центре столешницы, которая тянется от плиты до другого угла комнаты, и маленький белый ледник в торце. Шкафчики висят по обе стороны окна над раковиной. Справа от ледника – небольшой закуток с круглым столом на четыре места и стульями. Слева от меня – ещё одна витиеватая стеклянная дверь, на этот раз с птицами вместо цветов. В воздухе висят запахи завтрака и сваренного кофе.
– Мы принимаем пищу здесь, разумеется. После каждого приёма пищи кухню отскребают дочиста, чтобы подготовить к следующему. Вон за этой дверью, – она подводит нас к двустворчатой двери и открывает её, показывая задний двор, – сад и зона отдыха на улице. В тёплую погоду мы здесь же сушим одежду на улице. Пока пользуемся духовкой и верёвкой в прачечной. Комната там маленькая, но достаточно хорошо прогревается, чтобы всё высохло.
Теперь неудивительно, что Хильда предупредила меня не выбегать через парадную дверь. За садом дом окружает глубокий и зловещий лес. Должно быть, он тянется на мили. Снег глубокий и нетронутый – я уверена, он будет мне по колено. Мне понадобятся нормальные ботинки, если я вообще захочу рискнуть и сбежать. В моей простой одежде обморожение схватит меня слишком быстро. Вытоптанные следы на снегу тоже станут явной уликой. Я скрываю разочарование улыбкой и снова настраиваюсь на экскурсию Хильды.
– Сад на зиму укрыт, но весной там будет полно цветов. Летними вечерами здесь особенно хорошо, – говорит она о месте так, будто не живёт над концентрационным лагерем. Не знаю, что страшнее: её, казалось бы, пренебрежительное отношение к реальности или её принятие. Хильда закрывает дверь, и мы продолжаем обход остального дома. К прачечной примыкает крошечная туалетная комната, которая немногим больше. Хильда объясняет, что мы стираем почти всё сами, за исключением особых вещей, которые носит месье Вольф. Оттуда мы обогнули заднюю часть лестницы и подошли к маленькой спальне, которую, по словам Хильды, занимает она, если мне что-нибудь понадобится, я могу заходить без стеснения.
После того как первый этаж осмотрен, мы поднимаемся наверх. Я заглядываю в свою комнату, мечтая снова забраться в кровать и надеяться, что этот сон кончится. Продолжая путь по коридору, мы проходим мимо двери в ванную справа и поворачиваем к ближайшей слева. Хильда ведёт меня внутрь, и по своим размерам это явно хозяйская спальня. Судя по планировке, мы находимся над гостиной и столовой. В центре стены между двумя окнами стоит большая кровать с балдахином. Огромные штофные шторы раздвинуты, заливая комнату дневным светом. Тёмно-синие обои тянутся вверх до высокого потолка и витиеватого карниза. Кровать аккуратно застелена, комната не загромождена, всё на своих местах. Я чувствую: если бы в воздухе появилась хоть одна пылинка, Хильда уже держала бы наготове перо, чтобы её смахнуть. Безупречно. В углу комнаты – небольшая зона отдыха: потрёпанный диванчик, кресло и пуфик в тон. Мебель приютилась вокруг маленького камина, который тихо потрескивает, давая лишь самую малую толику тепла. Такое впечатление, что я в музее. Я не смею ничего трогать, пока Хильда проводит меня через комнату к дальней двери. Она открывает другую дверь, показывая частную ванную. Плитка здесь такая же белая, как в другой ванной. Там стоит ещё одна ванна на львиных лапах, простой унитаз, раковина и туалетный столик. Этот человек педантичен: раковина сухая и опрятная. Можно подумать, что здесь никто не пользуется помещением, если бы не остаточные следы его одеколона в воздухе. Янтарь и кедровое дерево. У меня покалывает в носу.
– О его комнате можете не волноваться, – щебечет Хильда. Именно это я только что и подумала.
Хильда выводит меня из его комнаты в коридор и закрывает за собой дверь. Она смотрит на свои крошечные часики с лёгким удивлением, но улыбается.
– Уже почти обед. Не приготовить ли вам что-нибудь? Не хочу перегружать вас в первый же день, но я могу показать вам немного того, чем мы занимаемся.
Неудивительно, что я снова начинаю чувствовать голод. Я всё ещё предпочла бы залезть обратно в кровать, но её гостеприимство – и ещё один приём пищи – заставляют меня снова последовать за ней на кухню. Мы заходим на кухню, где она знакомит меня с расположением шкафчиков и тем, где найти всё необходимое для приготовления еды. Она достаёт из ледника мясо, завёрнутое в мясницкую бумагу и бечёвку, и мы делаем маленькие бутерброды с ветчиной и едим вместе. Не много ли будет попросить ещё чашку кофе? Хильда, должно быть, читает мои мысли, потому что берёт кофейник, ставит обратно на плиту и включает конфорку, чтобы подогреть.
Ещё один приём пищи и чашка этого божественного напитка спустя Хильда соглашается, что мне лучше отдохнуть до ужина. Я благодарна за возможность передохнуть. Экскурсия была простой, но одновременно казалась ошеломляющей. Я застилаю постель и на мгновение ложусь на мягкое стёганое одеяло. Закрываю глаза, чтобы отдохнуть. Кофеин, бурлящий в венах, не даёт мне погрузиться в глубокий сон. Но лёгкая дрёма вполне подходит.
Я просыпаюсь, чувствуя себя немного лучше, чем раньше. Выглядываю в окно на задний двор. Густой лес и высокий снег делают побег практически невозможным. Я открываю окно и смотрю вниз – и понимаю, что там крутой обрыв, а спуститься не по чему. Почувствовав внезапную и болезненную потребность облегчиться – наконец-то после еды и питья, – я отправляюсь обратно в ванную.
Пока я сижу, я обдумываю другие варианты. Если я отвечаю за еду, могу ли я просто отравить этого Вольфа? Но я не могу отравить только его – придётся отравить и Хильду. Одна мысль об убийстве вызывает у меня тошноту. И даже если так, из-за такого глубокого снега побег снова невозможен. Я могла бы дождаться весны, не оставить следов и получить фору до того, как тела найдут. Новая волна тошноты накатывает на меня, и мне ничего не остаётся, кроме как отклонить эту идею. Если бы я могла вычислить их расписание и придумать настоящий план, возможно, у меня был бы шанс. Пока я мою руки, Хильда своим материнским голосом зовёт меня вниз.
– Жюльенна, спуститесь, пожалуйста. Месье Вольф дома.
Мой желудок подскакивает к рёбрам. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, чтобы вернуть его на место. В памяти всплывает воспоминание о моём первом выступлении: все взгляды устремлены на меня, горячие софиты и сетка безопасности репетиций в студии – теперь живое выступление перед ожидающей публикой. Ужас. Ничто не сидело как надо. Я боялась, что мои руки и ноги будут нелепо дёргаться, а я сразу забуду все движения. После молитвы с моим другом и глубочайшего выдоха мы вылетели на сцену и дали потрясающее выступление. Ещё один дрожащий выдох возвращает меня в настоящее, и мне снова ничего не остаётся, кроме как прыгнуть. Теперь моя сцена – этот дом, мои зрители – Хильда и этот загадочный мужчина. Моё выступление зависит только от одного – выживания.
Я справлюсь. Я справлюсь. Я справлюсь.
Я продолжаю повторять эту мантру, пока грациозно движусь к лестнице и спускаюсь. В глубине сознания я слышу угрожающее крещендо: за стеклянной дверью появляется высокая тень. Напряжение нарастает в лопатках с каждым осторожным шагом вниз. Когда дверь открывается, я почти теряю всё самообладание на нижней ступеньке и хватаюсь за перила, чтобы удержаться на ногах. Месье Вольф – тот самый внушительный мужчина в фуражке, которого я видела в первый день. Тот, чьё лицо хранится глубоко в памяти – но я не могу вспомнить откуда. Вблизи он кажется куда более устрашающим. Хильда помогает ему снять пальто, усыпанное тающими снежинками. Она стряхивает снег в фойе и вешает пальто. Он протягивает ей свою фуражку, и она аккуратно забирает её, прижимая под мышкой. Они говорят друг с другом по-немецки, и я пытаюсь замедлить своё колотящееся сердце, прислушиваясь. Его голос ровный и глубокий. Он говорит с такой чёткостью, что я сомневаюсь, что он хоть раз в жизни запинался или подыскивал слово.
– Жюльенна, позвольте представить вам Obersturmführer (Прим.: Оберштурмфюрер – офицерское звание) Райнера Вольфа, – наконец представляет нас Хильда.
Челюсть Райнера жёсткая, резко очерченная, с лёгкой тенью щетины, уже пробившейся после утреннего бритья. Его волосы зачёсаны назад – коротко выбритые по бокам и длинные сверху, аккуратные, с едва заметными серебряными нитями в медовой копне. Он проводит рукой по голове, поправляя выбившиеся пряди – после того, как снял фуражку. Щёки и острый нос раскраснелись от холода. Когда он улыбается Хильде и мне, вокруг глаз появляются мягкие морщинки. Он чертовски красив. И в моей голове вдруг вспыхивает мысль: а каково это – почувствовать его полные губы на своих?
– Она достаточно отдохнула, чтобы приступить к работе? – словно я всё ещё стою на лестнице, обращается он к Хильде.
– Спросите её сами.
В её немецком слышны жёсткие нотки – она даёт понять, что он ведёт себя невежливо. Сомневаюсь, что многие другие могут так с ним разговаривать. Райнер поворачивается ко мне, и наконец я вижу его лицом к лицу.
Не могу поверить, что не узнала их в то утро, когда прибыла. Его глаза. Те самые пронзительные ледяные голубые глаза, которые я впервые увидела, когда пела со своей труппой.
– Райнер, позво… – начинает Хильда.
– Жюльенна Оклер, – заканчивает он.
Райнер произносит моё имя с прекрасным урчанием, смешивая французское произношение со своим немецким акцентом.
Моё сердце падает, когда он приближается, и я осознаю его истинный рост вблизи. Я смотрю на него снизу вверх, широко раскрыв глаза. Я – замурзанная мышь под лапой холёного домашнего кота. Моя голова едва достигает верха его широких плеч. Когда Райнер берёт меня за руку, его шершавые кончики пальцев царапают мою нежную кожу, когда они ложатся в мою ладонь. Дрожь проходится по моему запястью, когда его холодные пальцы вдавливаются в мою плоть. Ногти моей свободной руки глубоко впиваются в перила. Я уверена, что оставила в дереве полулунные углубления. Хотя его присутствие вблизи пугает, в его прикосновении есть что-то знакомое и успокаивающее. Его хватка сильна, когда он подносит мою руку к губам для поцелуя.
– Enchantée [Очень приятно (фр.)], – его французский безупречен. Но пока он говорит на моём родном, любимом языке, его глаза танцуют с опасным намерением.
