Текст книги "Волк и воробушек (ЛП)"

Автор книги: Иоланда С

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Эпилог

Париж, 1946 год

Четыре года спустя

Прохладный ветерок ранней весны откидывает волосы с моих щёк, пока я сижу на берегу Сены. Вода рябит на поверхности от очередного лёгкого дуновения. Она шелестит листьями, пробуждающимися в деревьях и кустах вокруг меня при первом же тепле, которое они почувствовали с начала весны. Париж тоже пытается проснуться. Прошло больше года с момента освобождения от нацистов, и почти год с окончания войны в Европе. Париж, Франция и её народ всё ещё чувствуют последствия всего этого. Нехватка продовольствия, пропавшие без вести или погибшие близкие, разрушенные здания и дома. Мой театр был одним из зданий, разрушенных во время бомбардировки. Когда я вернулась в свой город, единственным местом, куда я хотела вернуться, был мой родительский дом. Я хотела обнять свою маман и папа. Я не хотела отпускать их, и теперь никогда не отпущу. Меня пугала сама мысль о том, что они остались в своём доме, не желая, чтобы их выгнали нацисты, пока остальной город страдал вместе с ними. Но когда они открыли входную дверь в тот вечер, это было самым счастливым моментом за долгое время.

– Жюльенна, ты дома… – выдохнула маман мне в шею, её хрупкая рука крепко обняла меня. Папа подошёл и прижался к моему боку. Он обхватил руками нас обеих. Мы рухнули на пол в дверях. Я безостановочно рыдала ей в шею. Всё, что я могла делать, – это издавать звуки рыданий из своего ноющего горла. Я слышала их рыдания в промежутках между своими и знала в тот момент, что никогда больше не смогу их покинуть. Знакомый запах дома – цветы из маман сада, который она отказывалась перестать выращивать, запах папиного табака по карточкам на его одежде.

– Что случилось?

Я рассказала им всю историю. Об облаве, о своём заточении, о любовной интрижке и о храброй Люсетте, которая пыталась использовать мою ситуацию как возможность помочь другим. И, конечно, о том, как всё пошло не так. Я рассказала им, как меня подстрелили во время побега и как я свернулась калачиком, как животное, ожидая смерти. Я заметила грустную улыбку папы, когда я сказала ему, что вспомнила его уроки.

Когда я лежала в кустарнике, ко мне подошёл пёс коричнево-белого окраса, который снова и снова обнюхивал меня. Я не могла пошевелиться – или не хотела, когда надо мной появилась ещё одна фигура. Мои глаза снова закрылись. Я очнулась в тёплом домике – через несколько часов, а может, и через день. Точно сказать не могу. Человек, который меня нашёл, оказался охотником, жившим с женой. Я испугалась ещё одного мужчины-немца, но они заверили меня, что не хотят иметь ничего общего с совершавшимися зверствами. Он был ветераном Великой войны и сказал мне, что на его век достаточно кровопролития. Его звали Генрих. Он тоже был военным медиком. Генрих заметил, как я перевязала ногу, но я не упомянула, где научилась этому, и слишком боялась рассказать ему, откуда знаю. Генрих извлёк пулю из задней части моей голени, удивившись, что пуля не прошла навылет. Он сказал мне, что слышал всю стрельбу и шум в лесу. Он нервничал, потому что солдаты никогда не заходили к нему. Когда он вышел посмотреть, что происходит, он увидел группу мужчин, стоящих и выкрикивающих что-то вроде: «Куда она пошла?», «Она не могла далеко уйти». Генрих затаился в кустарнике. И тут он заметил человека с разбитым носом – тот направлялся к месту, где лежала я. Мужчина опустился на колени, но затем встал и сказал: «Она мертва». Другой свирепого вида мужчина с бешеными голубыми глазами пришёл в ярость: «Оставьте её здесь гнить». Когда солдаты ушли, Генрих ждал, пока стало безопасно приближаться. Он сказал, что его охотничья собака Фриц начала скулить и не отходила от меня. Тогда он почувствовал, что что-то не так, и сам присмотрелся ко мне. Он знал, что я жива. Ава, его жена, выходила меня своими тёплыми супами и домашним хлебом. Но горе по-прежнему тяжело лежало в моей груди. Я не могла думать ни о чём, кроме того, что видела в тот день.

Когда опухоль спала и швы начали затягиваться, Генрих сказал, что мне пора вставать на ноги. Но я не могла заставить себя даже попытаться встать с кровати. Я слишком боялась рассказать им, что случилось. То ли за себя, то ли за них – я не была уверена. Однако я, должно быть, говорила во сне во время кошмаров, потому что Ава приходила и утешала меня, пока я снова не засыпала. Приближалась весна, и я больше не могла оставаться там. Когда меня сочли мёртвой, никто не пришёл меня искать. Но я всё равно боялась, что если останусь, то навлеку ещё больше беды на невинных людей. Я сказала им, что мне нужно вернуться во Францию, чтобы проведать родителей.

Генрих поставлял меха во Францию из добычи, которую отлавливал и на которую охотился. Он согласился взять меня с собой в следующий раз, когда поедет по маршруту доставки через Париж. В кузове его грузовика было двойное дно – достаточно большое для одного человека, но он поклялся, что оно для запасных инструментов и оборудования, с лукавым блеском в глазах. Я путешествовала в его тайном отделении, лёжа на слоях меха, которые не пропускали холодный воздух и обеспечивали мне комфорт. Я задерживала дыхание на каждом контрольно-пропускном пункте, когда слышала немцев. Но почти все знали Генриха и его маршрут, поэтому его никогда не задерживали надолго. Он знал людей по пути, которые разрешали нам обоим остаться на ночь и отдохнуть в обмен на меха или солёное мясо, которое он брал с собой. Когда он высадил меня на улице, где жили мои родители, я спросила, что я могу сделать, чтобы отблагодарить его за его храбрость. Он ответил просто: «Тебя спас кто-то выше меня. Я был только посредником. Ты должна была быть здесь». Это звучало как религиозная чушь в то время, когда я думала, что Бога не существует. Но когда я увидела родителей, я поняла, что Генрих был прав.

В оставшиеся годы войны я оставалась дома. Я слишком боялась выходить на улицу, чтобы меня увидели нацисты. Я не хотела рисковать тем, что Райнер заметит меня, особенно если он когда-нибудь вернётся в город. Работать было трудно, поэтому я оставалась безработной. Я только помогала в саду, когда маман продавала цветы. Это было лучшее, что я могла придумать в то время. Моё сердце и разум были тяжелее всего. Я не могла заставить себя заняться социальной работой или какой-либо серьёзной карьерой. Изучать новые навыки я была не готова – по крайней мере, тогда. Мой папа перезаключил контракт и работал в армии, обучая молодых медиков перед их отправкой. Он считался слишком старым для боёв, но всё равно хотел внести свой вклад и поделиться опытом, полученным на Великой войне. Мы сводили концы с концами на продуктовые карточки, его зарплату и отсутствие у меня аппетита.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, медленно выдыхая через нос, чтобы успокоить нервное трепетание в животе. Когда я открываю их, я напоминаю себе, что это не Париж четырёхлетней давности. И я уже не та Жюльенна, какой была четыре года назад. Я наслаждаюсь прекрасным весенним днём у реки и наблюдаю, как люди пытаются вернуться к какой-то нормальной жизни. Парочки гуляют вместе, художник с мольбертом и принадлежностями, поэт, наблюдающий за ними. Я собираюсь с духом для того, зачем пришла сюда, и смотрю на коричневый свёрток у себя на коленях. Он пришёл ещё в начале года, но я не смогла его открыть. Я не хотела. Кончики пальцев скользят по бечёвке и направляются к имени в углу бумаги. Х.В. Я вздрагиваю, наконец решаясь развязать бечёвку и упаковку. Поверх какой-то папиросной бумаги лежит письмо. Мне следовало бы выбросить этот свёрток в Сену, а не ковырять раны, которые медленно заживали последние четыре года. Но маман говорит, что это может принести мне исцеление. Наверное, это то, чего у меня никогда не было. Я осторожно разворачиваю письмо и делаю ещё один успокаивающий вдох, прежде чем начать читать.

Жюльенна,

С того дня, как тебя забрали, я не переставала молиться и думать о тебе. Если бы я знала, что тебя заберут, я бы попыталась сделать всё, чтобы помочь тебе сбежать. Мне ужасно жаль всего, что случилось, включая гибель твоих друзей.

Пожалуйста, знай, что их смерть не была напрасной. Вскоре после того, как ты исчезла, пути, по которым ходили поезда в лагерь, были разрушены. Один поезд был пущен под откос, и солдаты были арестованы. В тот же день твоя армия освободила заключённых на борту. Вскоре после этого лагерь был освобождён, а Райнер арестован. Именно благодаря тебе нас вообще обнаружили, спрятанных в этих горах.

Теперь, когда война окончена, моего никчёмного сына будут судить в Нюрнберге за военные преступления. То, что он сделал, было непростительно. Тогда я не могла много сказать, но теперь могу. Я могу только молиться, чтобы Бог простил меня за то, что я не сделала больше.

Я не теряла надежды найти тебя и написать тебе. Мне сказали, что ты мертва. Но технически я тоже мертва, помнишь? Я искала повсюду, даже обращалась за помощью к американцам. Так что, если это письмо дойдёт до тебя, я молюсь, чтобы у тебя всё было хорошо. Надеюсь, ты сможешь меня простить. А если в твоём сердце нет места прощению, просто знай, что мне жаль всего.

Искренне твоя,

Хильда

P.S. Я нашла это и подумала, что ты, возможно, захочешь их вернуть.

Слёзы катятся по моим щекам, когда я заканчиваю читать письмо Хильды. Мы изменили ситуацию. Адриен, Люсетта и храбрые незнакомцы, рискнувшие всем ради других, – их жертвы действительно изменили ситуацию. Знание этого даёт мне то исцеление, которое мне было нужно, и которое маман обещала, что принесёт этот свёрток. Я наконец откладываю письмо в сторону и начинаю отодвигать папиросную бумагу от подарка внутри. Мои пуанты. Я поднимаю их и крепко прижимаю к груди, сжимая изо всех сил. Это единственный остаток того, кем я была до войны. Мечтательница, юная девушка с целым миром впереди, чтобы сделать себе имя. Теперь, с тяжестью на сердце – нет театра или труппы, чтобы вернуться, и с изменённой походкой из-за травмы, – я боюсь, что никогда больше не смогу танцевать. И всё же самих их ощущений в руках достаточно. Моё горло сжимается, ещё больше слёз льётся по щекам. Я тихо оплакиваю прошлое, пока мир вокруг меня движется вперёд. Райнер был прав. У меня будет целая жизнь, чтобы проливать слёзы. Я просто благодарна, что теперь он будет в тюрьме, а не я.

Я чувствую прикосновение к плечу и поднимаю глаза. Я тянусь за носовым платком, чтобы промокнуть глаза, смущённая. Молодой человек с чисто выбритым лицом и обеспокоенными зелёными глазами смотрит на меня. Я оглядываю его. Он американец, судя по его тёмно-зелёному кителю и соответствующим брюкам. Американцы помогают нам с момента освобождения и всё ещё здесь, чтобы помочь нам встать на ноги. Я вижу у него в руке маленькую книжечку. Он пролистывает её, находит какую-то страницу, затем снова смотрит на меня.

– Вы в порядке? – Его собственный акцент просачивается сквозь его попытку говорить по-французски.

Я нахожу это очаровательным, хотя не могу его определить.

– Вам нужна помощь, мисс?

Я улыбаюсь и качаю головой.

– Спасибо, – наконец отвечаю я. – Мне не нужна помощь.

Он выглядит облегчённым оттого, что я не ругаю его за произношение. Беспокойство, которое он, должно быть, испытывал, теперь исчезает с его лица, сменяясь расслабленной и симпатичной улыбкой.

– Хотите, я составлю вам компанию?

Полагаю, женщина, которая сидит одна на скамейке и плачет, – достаточно ясный знак того, что ей нужна помощь. Я не виню его за предложение. Я улыбаюсь шире, думая о том, насколько абсурдно я, должно быть, выгляжу, и слегка смеюсь.

– Нет, но спасибо ещё раз. Со мной всё будет в порядке.

– Ну ладно, – снова заглядывает в свою книжечку, потом снова смотрит на меня. – Что ж.

Это точно не французский. Я снова улыбаюсь ему.

– Хорошего вам дня.

Я вежливо киваю, он приподнимает шляпу и уходит.

Впервые за долгое время я произношу это. Я не верю своим ушам, когда слышу свой собственный тихий голос, говорящий это. Просто чтобы убедить себя, что я это услышала, я повторяю снова:

– Со мной всё будет в порядке.

Конец.