Текст книги "Волк и воробушек (ЛП)"
Автор книги: Иоланда С
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Глава тринадцатая
Я просыпаюсь медленно, руки и ноги тяжёлые после первого спокойного сна за долгое время. Я сажусь, выгибаюсь и потягиваюсь, шумно зевнув. Внезапно замолкаю, оглядывая пустую комнату. Райнера нет, его сторона кровати холодная, китель исчез с вешалки. Я почти паникую, что проспала и не приготовила ему завтрак. Но он всё сделал сам – я замечаю поднос с едой у изножья кровати. Я улыбаюсь, осторожно ставя его на колени. Сначала я пью воду – совершенно пересохла после прошлой ночи. Потом кофе, и когда мой желудок наконец просыпается, беру ломтик свинины на тосте. Когда комната проясняется, проясняется и моя память о прошлой ночи. Вернее, чувства, которые отдаются болью в сердце, когда я о них думаю. Книги, алкоголь, неистовый секс – всего этого достаточно, чтобы любая благоразумная девушка забылась. Но, учитывая мою историю, возможно, я никогда и не была такой уж благоразумной. Предупреждение Люсетты и моя собственная совесть без промедления напоминают мне, какова моя реальность. Но сейчас, в этом мимолётном мгновении, я решаю их заблокировать. Вместо этого я предпочитаю наслаждаться завтраком в постели, читая Бодлера и попивая настоящий кофе.
Следующие несколько дней и ночей проходят в том же духе. Каждый вечер Райнер бросается ко мне – отчаянный, голодный. Холод едва успевает покинуть его губы и кончики пальцев, как он целует меня и проводит руками по моему телу, загораясь от моей согревающейся плоти. Я запомнила ощущение его губ на своей коже, на шее и ключицах. Я больше не могу мыслить ясно, опьянённая его вкусом, его прерывистым дыханием на моей шее и плечах и тем, как моё тело отвечает в идеальном ритме на его. Он наслаждается каждым моим криком. Мне больше не нужно сдерживаться – он извлекает из моего горла звуки, которых я никогда прежде не слышала. Жадность блестит в его глазах, когда он овладевает мной снова и снова, ночь за ночью. А после он тает рядом со мной, кроткий, как ягнёнок, и мы проваливаемся в сон. Моё сердце ноет. Знакомые чувства – влюблённость в Адриена – шевелятся внутри меня. Я не могу. Он не… не хороший. Но всё же. Когда я просыпаюсь утром, он заботится обо мне – завтрак в постель, мне даже пальцем не нужно пошевелить. Мы обмениваемся игривыми прикосновениями за обеденным столом, обсуждая мои новые книги. Я вспоминаю, как он говорил, что его мать позаботилась о том, чтобы он был разносторонне развитым, и это видно. Узнавать Райнера на этом уровне – завораживает. Это тот мужчина, которого я встретила в Берлине, тот, кто очаровал меня и заставил чувствовать себя особенной. Я рассказала ему о своей танцевальной истории с маман – о том, что отказалась рассказывать при первой встрече. Он рассказал мне, что военная карьера у них в семье традиция, и что оба наших отца были на Великой войне. Но при всём, чем он делится, он всё равно не даёт мне понять, почему он ходячее противоречие власти и бунтарства. Райнер по-прежнему не рассказывает мне о войне снаружи, и впервые я не хочу, чтобы он это делал.
Голос Люсетты становится моей совестью, говоря, что я слишком сближаюсь. Я вижу разочарование в её глазах. Но его легко заглушить вкусом его рта и ощущением его твёрдого тела на моём. Всё это кажется таким домашним, нормальным. Общество Райнера не даёт мне утонуть, когда волна одиночества угрожает поглотить меня. Впервые я для кого-то значу всё. Даже Адриен не мог дать мне этого. Впервые я вижу проблеск нормальной жизни – с кем-то рядом.
Но в этом и заключается проблема. Это не нормальная жизнь.
Это фантазия.
А фантазии имеют свойство рассыпаться у нас под ногами.
Сегодня утром я как обычно отношу поднос вниз. Дом поскрипывает от зимнего порыва, радиаторы шипят, мои шаги эхом разносятся в пустом пространстве. Больше всего я теперь ненавижу утра. Особенно те, что начинаются в тишине и одиночестве, – я всё чаще мечтаю о тепле рядом с кем-то. Моя посуду, я почти забываю, какой сегодня день, пока не слышу. Громкий, гулкий гул поезда, вибрирующий через деревню внизу. Эхо от его механизмов. Ритмичное пыхтение, когда он движется по рельсам. Каждый его выдох выбрасывает чёрное облако дыма, которое поднимается вверх по холму и разбивается серой дымкой, лениво плывущей мимо окна.
Сегодня 12-е.
Моё сердце колотится в ушах. Я не могу дышать. Содержимое желудка подступает к горлу. Я вспоминаю зловоние, въевшееся в мои волосы и одежду всего месяц назад. Я вспоминаю мёртвых, разбросанных по тесному вагону в застывшем окоченении, их глаза, беспомощно смотрящие в никуда. Мои пальцы сжимают мокрую тарелку сильнее, чем я осознаю, и я случайно выбрасываю её из рук обратно в раковину. Глухой стук возвращает меня в настоящее. Я опускаюсь на корточки и сворачиваюсь клубком, чувствуя, как рыдание вырывается из груди.
Ты идиотка. Глупая девчонка.
Моя маска и щит опущены – я впустила Райнера в своё сердце. Он знал, как проникнуть внутрь меня и обрушить всё. Реальность, которой я должна бояться, находится прямо за порогом дома человека, который позволяет всему этому происходить. Я была слепа. Как и Адриен ослепил меня и воспользовался мной. Я снова попалась на это. Гнев бежит по моим венам, руки напрягаются, бицепсы наливаются, и я начинаю бить кулаками в пол. Снова и снова, я не могу остановиться, пока не вскрикиваю от боли в запястьях и костяшках. Наконец я прекращаю, сжимая ноющие костяшки.
Потому что я хотела видеть в нём хорошее.
Я хотела верить, что всё доброе, что он сделал для меня и даже для своей матери, – это доказательство того, что он может быть хорошим человеком. Каждое очаровательное слово. Каждый его шаг по моей защите. Каждый вечер, проведённый в его тёплых и удобных объятиях, когда он утыкался мне в шею. Что он не монстр в мундире с украшениями. Что он не монстр, способный позволять плохим вещам просто… случаться. Что он человек. Но когда поезд снова въезжает в город. Когда доступ к дополнительной еде и свободам, которые он поддерживает, подавляя их для других с каждым днём, становится всё очевиднее… я понимаю, что была смертельно неправа. Он ничего не делает, чтобы это остановить. Он устраивает вечеринки, наполняет животы своих товарищей и смеётся над украденными хрустальными бокалами и тонким фарфором.
Как я могла быть такой глупой? И как я могу надеяться спасти других, если не могу спасти даже себя?
Проплакав в передник, казалось, целый час, с пульсирующей головой и ноющей от горя грудью, я наконец заставляю себя поднять взгляд на окружающее. Мне нужно успокоиться, пока я не выбежала с воплями в тундру и не умерла от переохлаждения. Хотя сейчас это кажется очень неплохим вариантом. Я могла бы распахнуть заднюю дверь и броситься прочь. Лучше умереть от собственной руки, чем дать ему шанс сделать это самому. Спокойно, Жюльенна. Дыши. Я прислушиваюсь к себе, медленно моргаю и начинаю осознавать, где нахожусь. Я на кухне Райнера. Почти 9 утра. Я шевелю пальцами ног в подкладке туфель, регулируя дыхание. Хорошо, продолжай. Я в Фельдберге. И Люсетта работает со мной, чтобы помогать людям. Люсетта. Боже мой. Я должна взять себя в руки. Чтобы этот план сработал, я должна быть здесь. Если всё пойдёт по плану, в поезде может быть на тридцать душ меньше. Всего один день. Мне нужно было подождать всего один день, чтобы всё узнать.
Пока Райнера нет, я пробираюсь в его кабинет и возвращаюсь к столу. Тот самый журнал, в который я заглядывала, исчез. Меня ничуть не облегчает видеть его исчезновение. Это мрачное напоминание о том, почему его нет, и кто за него отвечает. Я мрачно смотрю на широко распахнутое окно. Остатки угольного выдоха поезда зловеще проплывают мимо выцветшей серой полосой. Я подхожу к подоконнику и смотрю вниз, на сугробы замёрзшего снега и бескрайние просторы сосен. Этот зловещий дом, эта нависшая угроза, монстр, который держит меня в плену. Всё это пожирает ту самую девушку, которую я когда-то считала очень счастливой. Остаться в живых. Теперь это значит для меня больше, чем когда-либо. Если я брошусь вниз, это будет лишь эгоизм, это никому не поможет, особенно Люсетте.
* * *
Впервые я не искала Райнера, когда он вернулся домой. Я очень благодарна, что он, похоже, был в том же настроении. Я также благодарна, потому что мне не пришлось бы объяснять покрасневшие костяшки пальцев. Он только взял себе сыра и хлеба и исчез в кабинете. Я впервые не встретила его, как заботливая девушка, не сняла его пальто и фуражку, как учила Хильда. Я искала уюта в своей кровати в гостевой комнате и слоях одеял для тепла. Хотя это далеко от комфорта нежного веса, слегка продавливающего матрас, и звука неглубокого дыхания у моей шеи, это было правильное решение.
На следующее утро я склоняюсь над его столом, глядя на только что обновлённый журнал, сравнивая имена, написанные тёмными чернилами, с теми, которые моими каракулями записаны в моём блокноте.
Тридцать имён – пропали.
Это сработало.
В дверь стучат. Люсетта сияет, когда я открываю и передаю хорошие новости.
– Это чудесно. Мы действительно что-то сделали. И у меня тоже есть хорошие новости. – Она осторожно наклоняется, указывая на мой список, и шепчет: – Мне сообщили, что есть ещё люди, желающие нам помочь дома. Если всё пойдёт хорошо, есть возможность, что они организуют… – она делает паузу, оглядываясь на работающий грузовик, затем снова поворачивается ко мне, чтобы продолжить: – …налёт на поезд.
– Налёт? – я стараюсь не вытаращиваться, пока её шофёр-солдат внимательно наблюдает в зеркало, прежде чем снова решает, что мы неинтересны.
Моё сердце почти останавливается. Для налёта на поезд нужно больше, чем несколько желающих горожан. И им понадобится больше огневой мощи, чем у охранников, которые сопровождают поезд. Если налёт провалится, никто не выживет. А если удастся, всё равно могут погибнуть невинные.
– Ты знаешь, когда следующее прибытие? – Люсетта прерывает мои мысли.
Я нерешительно киваю. Моя шея напрягается, пальцы теребят нитку на переднике.
– 5 января, – отвечаю я, затем осторожно продолжаю: – Они и правда собираются сделать это в следующем месяце?
– Боже упаси, может потребоваться время на организацию. Но если мы сможем продолжать давать им информацию, они смогут вычислить закономерность в расписании. А пока мы можем продолжать работать медленно и собирать больше имён.
Меня это едва облегчает. Я никогда раньше не видела свою подругу такой. В Париже мы говорили о пируэтах и моде от Мадлен Вьонне. Теперь она говорит о саботаже железнодорожных линий и работе в Сопротивлении. Настойчивость и оптимизм Люсетты вызывают у меня укол зависти – чтобы у меня была хотя бы половина её воли. Я даже не замечаю, что она всё ещё говорит, пока снова не настраиваюсь на её голос.
– Узнай всё, что сможешь, до 5-го. Хорошо? И когда появится следующий список, передай мне информацию как можно быстрее.
Я смотрю, как её глаза смотрят на мои руки, а затем снова на меня. Она усмехается.
– Пожалуйста, скажи мне, что ты ударила его?
Я краснею, но её вопрос заставляет меня слегка улыбнуться.
– Нет, просто… пришла в себя.
Люсетте не нужно, чтобы я вдавалась в подробности. Я сама видела, как она лупила вещи, когда злилась.
– Люсетта? – окликаю я её, когда она поворачивается.
Её взгляд нервно мечется к грузовику, но возвращается ко мне в ожидании.
– Ты видела кого-нибудь ещё из нашей труппы? Я давно хотела спросить.
Я смотрю, как меняется выражение её лица.
– Когда нас разлучили в Дранси, я сидела только с несколькими девушками. Селеста, Жанна, Анна… но и всё. – Люсетта понижает голос, в её глазах растёт печаль. – Но я слышала шепотки, что всех еврейских девушек, которые были с нами в Дранси, отправили дальше на восток, в другой лагерь.
Мы слышали слухи о других лагерях на востоке – о тех, откуда не возвращаются. Лагеря были для нас просто слухами в первые дни войны и оккупации. Теперь мы знаем печальную правду. Кожа на моих озябших руках болит в знак протеста, и я понимаю, что больно сжимаю их, и останавливаюсь. Мы прощаемся, она возвращается к грузовику и забирается внутрь. Внутри дома я прислоняюсь к двери для опоры. Налёт на поезд. Всё больше вовлечённых сторон. Эта маленькая афера разрастается как снежный ком, и быстро. Однако единственный способ, которым я могу жить с самой собой, находясь в доме Райнера, – это использовать это как средство помогать другим, а не только себе. Если сеть союзников существует, смелых и готовых помогать нам и сражаться, то я должна быть такой же смелой.
Глава четырнадцатая
Сегодня первый по-настоящему солнечный день с тех пор, как я приехала в Фельдберг. Я не могу покинуть территорию, но я доказываю, что улица – всё ещё часть территории, и выйти на свежий воздух и солнце не преступление. Солнце изо всех сил пытается подсушить слякоть, и я осторожно обхожу лужи, разглядывая новые окрестности. Стоя спиной к дому, я вижу тропинку, ведущую в город, и вторую, ведущую в лагерь. Их разделяет большая лесополоса, которая мягко колышется, когда холодный ветер пронизывает моё пальто. Я оборачиваюсь и наконец рассматриваю роскошную тюрьму, в которой провела последний месяц. Дом величественно высок, и я никогда не замечала, что у него есть ещё и чердак. Хильда никогда о нём не упоминала. Я смотрю на крыльцо, где мы с Люсеттой обмениваемся секретами. Затем моё внимание привлекает окно спальни Райнера. Шторы шевельнулись? По спине пробегает холодок – ощущение, что за мной следят, покалывает шею. Я возвращаюсь в дом, решая, что без нормальных ботинок лучше зайти во двор через заднюю дверь на кухне. Я переступаю через лужу на ступеньках и выхожу на расчищенное место во дворе. Тающий снег блестит и постукивает, стекая по всем закоулкам заднего двора. Ветка ближайшего дерева сбрасывает с себя снежную ношу и снова выпрямляется. Если бы не знать, что скоро Рождество, можно было бы подумать, что наступает ранняя весна. Но сейчас только декабрь, и впереди – ещё долгие месяцы зимы.
Сейчас время ужина. Райнер заходит в дверь – как всегда, после работы. Я поднимаю взгляд от кухонного стола, отправляя в рот ложку горячего супа. Уже несколько дней я не ищу Райнера, и сначала он, казалось, не обращал внимания. Теперь, судя по решительным шагам, направляющимся ко мне, я чувствую, что он собирается это изменить. Он садится напротив меня, кладя на стол перед собой свёрток, зажатый под мышкой. Он расстёгивает китель.
– Жюльенна, – наконец говорит он.
Я откладываю ложку в миску и откидываюсь на спинку стула. Я беру себя в руки, пока моё сердце тревожно колотится. Ужин скользит по горлу, как твёрдый камень.
– Герр Вольф, – отвечаю я.
Мы уже выше этого, мне кажется, но он не говорил мне обращаться иначе.
– Ты внезапно стала очень холодна ко мне. Могу я спросить, почему?
Раздражение сменяет его обычный очаровательный тон. Это тревожит, но я сохраняю спокойствие, пытаясь придумать ответ, который не поставит под угрозу мою безопасность. «Потому что ты монстр. Ублюдочный нацист, который заслуживает расплаты за свои преступления, а не живёт как король в безопасности своего ворованного дома». Райнер выскальзывает из кителя и ослабляет галстук. Раздражённый отсутствием моего быстрого ответа, он заполняет тишину, прочистив горло, чтобы говорить.
– С этим ничего нельзя поделать, Жюльенна. Тебе просто придётся с этим мириться, пока ты живёшь здесь. Я не собираюсь извиняться за то, кто я есть и что я делаю.
Когда он говорит, его брови сходятся, и в глазах разгорается такой огонь, что, кажется, он готов растопить тот лёд, который я вижу в своих снах.
– Я слишком много работал годами, чтобы подняться по служебной лестнице, и я не скажу, что сожалею об этом. Уверен, тебе это понятно.
К горлу подкатывает кислота, а ярость выворачивает желудок вместе с ужином. Кто я есть и что я делаю. И он смеет сравнивать свою карьеру с моей. Я создаю искусство, а он и его люди подвергают его цензуре и называют прогрессом. В этот момент я понимаю, что у меня есть два варианта. Я могу сказать ему, что он заставляет меня чувствовать, как я глупо перепутала свою зависимость от него, ослепившую мой рассудок, и стать сокамерницей Люсетты. И хотя было бы приятно и честно сказать ему эти вещи, это больше не даст мне возможности помогать другим вместе с Люсеттой. Нет. Я должна сыграть правильно. Мне нужно быть доступной для любой информации, которая может помочь ей, подчиняться Райнеру, будучи его милым домашним питомцем, и остро осознавать, как отчаяние и зависимость сделали меня слабой, чтобы я больше не пала. Райнер выжидающе приподнимает бровь, раздражённый.
– Тебе есть что сказать?
Мои глаза наполняются слезами, когда я делаю свой выбор, входя в роль так же, как входила в своё трико и пуанты перед поднятием занавеса.
– Простите, герр Вольф… – Я шмыгаю носом, промокая уголки глаз. Я снова поднимаю на него взгляд. – Я скучаю по дому. Я скучаю по своей семье. Вы должны понимать, как это трудно и для меня. Поезд… он… он…
Теперь я плачу в салфетку, стирая границы между своим спектаклем и правдой. Райнер отбрасывает все свои приёмы и сразу же подходит ко мне, обнимая за плечи. Меня тошнит от того, насколько утешительным кажется это прикосновение, но я всё равно прижимаюсь к нему.
– Mein Spatz… [ «Мой воробушек» (нем.)] – воркует он в мои волосы.
Я ожесточаюсь против его нежного шёпота и тёплых прикосновений.
– Я не подумал. Ты права. Ты прибыла сюда не при самых лучших обстоятельствах, и я уверен, что звук поезда напугал тебя.
Райнер берёт мою руку, нежно целуя её тыльную сторону. Его глаза с любопытством смотрят на неё, затем он хватает мою вторую руку, чтобы рассмотреть костяшки, прежде чем снова посмотреть на меня.
– Что, чёрт возьми, случилось?
– Я поскользнулась.
Это была лучшая ложь, которую я могла придумать. Как можно приземлиться на костяшки пальцев?
– На чём?
– Я больше не могла этого выносить и вышла на улицу. Просто перед домом, и поскользнулась на крыльце. Мне нужен был свежий воздух.
Я смущённо отворачиваюсь, теперь играя на его слабости. Его глаза становятся нежными от беспокойства, и он снова целует мои костяшки. Каждая получает крошечный поцелуй привязанности. Я смотрю на его губы.
– В следующий раз будь осторожнее. Возможно, держись заднего двора. Переднее крыльцо может быть скользким.
Он больше не задаёт вопросов, и я благодарна. Я проглатываю комок в горле. Мой взгляд падает на свёрток на столе, и он прослеживает за ним.
– Я почти забыл. Это тебе. Только что прибыло сегодня.
– Мне? – Я вытираю лицо и кладу салфетку на колени.
Райнер пододвигает ко мне свёрток. Я не хочу ничего от него принимать на данный момент. Но если мне нужно играть роль, я должна принять.
– По какому поводу?
– Нельзя мне сделать тебе приятное? – Он усмехается. – Только не слишком радуйся. Они слегка подержанные, но, думаю, они тебе очень понравятся.
Я освобождаю бечёвку и начинаю разворачивать. Появляется воспоминание о моём папе, который всегда восклицал: «Это коробка!» – когда мы открывали подарки. Слёзы снова наворачиваются, и я прикрываю рыдание смешком. Но когда я откидываю крышку, рыдание побеждает. Внутри, в нежном гнезде из папиросной бумаги, лежат пуанты. Мои пуанты. Та самая пара для репетиций, которую у меня конфисковали при аресте в Дранси. Я достаю одну пуанту для дальнейшего осмотра. Я вижу свою строчку, свою форму и всю ту любовную изношенность, которую они приобрели за годы. Они действительно мои. Он действительно нашёл их.
– Но… но как?
– У меня есть свои ресурсы… – Он небрежно пропускает слова, почти скучая от своего типичного ответа, словно я уже должна была догадаться и не спрашивать.
Я должна была догадаться. Райнер встаёт на колени рядом со мной, разворачивая меня лицом к себе. Его рука скользит по моей ноге, и я вздрагиваю. Он осторожно забирает пуанту из моей руки и другой рукой снимает мою обувь. Аккуратно он вставляет мою ногу в пуанту. Она обнимает мой подъём со всем комфортом воспоминания. Воспоминания о лучшем времени, когда моими самыми большими страхами были идеальное исполнение итальянских фуэте. Райнер аккуратно завязывает ленту вокруг моей нижней части икры и проводит кончиками пальцев обратно вверх по ноге, наклоняясь, чтобы поцеловать моё колено. Мне хочется пнуть его в грудь. Когда он надевает вторую пуанту, он повторяет те же движения. Его руки скользят вверх по моим бёдрам, большие пальцы опасно близко к моим трусикам. Райнер наклоняется для ещё одного поцелуя, целуя моё внутреннее бедро. Мои внутренности горят, но я больше не могу уступать ему. Я осторожно смыкаю ноги, но он смотрит на меня, голодный.
– Не сегодня, пожалуйста? – Я наклеиваю печальную улыбку, и он наклоняется, целуя меня в лоб.
– Хорошо, Воробушек. Одно одолжение? – Он встаёт, берёт меня за руки и поднимает на ноги. – Может, станцуешь? Совсем чуть-чуть.
– Герр Вольф… я…
– Я не прошу ничего грандиозного. Ты так долго не танцевала. Разве ты не скучаешь?
Очень сильно. Настолько, что я подчиняюсь и подхожу к островку. Используя столешницу как станок, я разминаюсь и разогреваюсь мягкими плие и махами ног. Внезапно я впадаю в транс, когда включается мышечная память. Кухня Райнера, кажется, тает вокруг меня, пока я напеваю знакомый мотив, чтобы держать ритм. Я грациозно вывожу руки и выполняю знакомое упражнение, которому Адриен учил нас, чтобы разбудить тело. Заканчиваю маленьким па-де-бурре на пуантах, подпрыгивая на пальцах вверх-вниз, прежде чем закружиться в маленьком пируэте и закончить изящным поклоном. Пространство было слишком мало для более крупных движений. Я наконец становлюсь собой. Я не та робкая, зависимая скромница, в которую превратилась, когда впервые сюда попала. Я уверенная в себе звезда-танцовщица, которой была в Париже. Даже в этот короткий миг, когда ощущение муслина и шёлка и плавных движений вернулось ко мне, моя тоска кратко ослепляется сияющей радостью. Когда я поднимаю взгляд от поклона, Райнер сияет мне и я улыбаюсь – искренне. Кончики пальцев покалывают, кровь бежит быстрее, и на лбу выступает испарина. Он аплодирует, подходит и обнимает меня за талию.
– Разве тебе не стало лучше?
Стало, но отсутствие личного пространства постепенно начинает разрушать мой момент. Я пытаюсь высвободиться из его рук, но он притягивает меня ближе, пытаясь наклониться для поцелуя. Я кладу руки ему на грудь, создавая пространство.
– Пожалуйста, не надо…
«Не испорти всё, Жюльенна», – предупреждает голос в затылке.
Райнер смотрит на меня, недоумение морщит его лоб.
– Не надо чего?
– Я больше не могу этого делать, – отвечаю я, заставляя себя оставаться сосредоточенной на нём.
Я отступаю от своего первоначального плана. Но я не могу быть собой, если буду продолжать лгать.
– Я согласна быть вашей горничной, как и сказала, но всё остальное… я просто не могу.
Если я буду уклоняться от правды, я рискую снова упасть в то же состояние подчинения ему.
Райнер, однако, не воспринимает меня всерьёз и почти ухмыляется, острый клык блестит, когда его губы слегка приоткрываются.
– Не можешь чего?
– Этого! – Я вырываю руки и толкаю его в грудь. Он спотыкается, но лишь на мгновение – пятки на месте, руки по-прежнему на моей пояснице. Закатываю глаза от собственной слабости. И чувствую, как внутри просыпается та робкая девчонка.
– Я не могу… я больше не могу этого терпеть. Я не могу любить вас или быть с вами таким образом.
– Прости? – Райнер завершает формирование ухмылки и чуть не смеётся мне в лицо.
Я ненавижу это. Мои нервы начинают трещать внутри, и я почти беру назад всё, что только что сказала. Его глаза читают тревогу, нарастающую на моём лице, когда его рука начинает играть с выбившейся прядью моих волос, прежде чем убрать её за ухо. Прекрати. Я пытаюсь создать, между нами, пространство, но это лишь заставляет его сжать меня крепче.
Моё сердце колотится.
– Вы… и… а я… – Я не могу мыслить ясно, голова кружится.
Это то, что чувствуешь, когда сопротивляешься кому-то? Это расставание, если вы никогда не были вместе? Как закончить незаконную интрижку?
– Я не могу любить вас.
Райнер наконец выпускает смех, копившийся в горле. Я вздрагиваю, снова пытаясь отстраниться. Он притягивает меня поближе, проводя большим пальцем по моему подбородку.
– Жюльенна, ты просто драгоценность. Я никогда тебя не любил.
Моё ноющее сердце горит в груди. Даже отвергая его ухаживания, услышать, что он никогда меня не любил, – болезненный удар в грудь. Я хочу ответить ему, но теперь моё разбитое сердце хочет ответов, игнорируя вопящую логику моего разума.
– Если ты меня не любишь, тогда почему ты…
– Спас тебя? – Райнер перебивает меня. – Привёз в свой дом? Я ждал годами, чтобы ты была в моём распоряжении.
«Моём распоряжении». Эти слова отскакивают в моём сознании, эхом. Я едва слышу, как он продолжает, я внезапно падаю в чёрную дыру.
– С нашей первой встречи в Берлине я всегда хотел тебя.
Ужас удерживает меня на месте. Его деловой тон не отражает ни малейшего раскаяния. Я – объект, аксессуар для его постели.
– Я годами следил за твоей труппой, только чтобы увидеть тебя. Твоё последнее выступление… что ж, должен сказать, твой маленький протест был идеальной возможностью наконец нанести удар. Плюс арест жалких остатков твоей труппы… ты была приятным бонусом. Я всё устроил так, чтобы тебя отправили сюда. И вот ты здесь.
По позвоночнику пробегает холод. Кровь кипит, мышцы напряжены – я хочу бежать, бежать в снег и кричать. Но я не могу. Тело готово, а я прикована к месту.
Райнер продолжает, его голос теперь посылает ужас прямо в моё сердце. Он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха, а голос смягчается до угрожающего шёпота.
– Забавно, Жюльенна, если бы не эта война, у тебя бы не было проблем со мной. Ты хочешь меня, Жюльенна. У меня явно есть на тебя влияние. Я видел это в твоих глазах в Берлине, когда предложил проводить тебя до отеля. Ты была полна возбуждения, пока не появился твой глупый парень.
Он замолкает, и его губы касаются моего уха – почти невесомо. Я застыла, и он это чувствует.
– Хотя, судя по его виду, уверен, он бы с радостью попытался присоединиться к нам. Но не думай, что я не заметил, как ты смотрела на меня… – Его руки скользнули к моей талии, и он силой прижимает мой таз к своему. – Это тот же взгляд в твоих глазах, когда я выбиваю из тебя всё дерьмо…
Это слишком, чтобы вынести. Я возвращаю себе мужество и отвешиваю ему звонкую пощёчину. Пока его хватка ослаблена, мне удаётся вывернуться от него. Мои пуанты скользят по начищенному полу, затрудняя поспешное отступление. Я не знаю, почему я это сделала. Из-за его грубой манеры выражаться? Или я испугалась, что он почти прав? У меня нет времени думать об этом сейчас – я смотрю, как глаза Райнера загораются. Его первоначальный шок перерастает в ярость, прежде чем он стремительно приближается ко мне. Время замедляется, когда я вижу его протянутую руку, занесённую для удара. Я даже не вижу момента, когда она наконец обрушивается на мою щёку. Моя голова дёргается в сторону, и, прежде чем я успеваю повернуться к нему лицом, он с жестокостью прижимает меня к стене. Я вскрикиваю, когда моя спина ударяется о настенный поручень. Я отчаянно колочу кулаками по его груди, но каждый удар бесполезен. Только когда он сжимает моё горло, я прекращаю, цепенея. Слёзы текут по моему лицу и жгут саднящую щёку. Его глаза – тёмные щёлочки, когда он смотрит на меня, обдумывая варианты. Он ударит меня снова? Задушит до смерти? Я молюсь, чтобы он выбрал последнее, чтобы я наконец избавилась от него и этого дома. Его пощёчина выбила уверенную звезду из виду, вернув на сцену окаменевшую скромницу. Она хочет извиниться, всё исправить, забрать пощёчину обратно и делать всё, что он скажет, чтобы снова быть в безопасности. Райнер проводит большим пальцем под моей челюстью. Из горла вырывается слабый всхлип – я пытаюсь вздохнуть полной грудью, но не могу. Мой пульс колотится о его горячую ладонь. В его глазах вспыхивает искра, которую я узнаю, и меня тошнит. Ему это нравится.
Райнер наклоняется, его губы щекочут мои, когда шёпот урчит из его горла.
– Что бы ни случилось, Жюльенна, ты моя. Можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но я знаю тебя вдоль и поперёк. Я тебе нужен.
Его ярость врезается в мой широко раскрытый взгляд – глаза болят от напряжения, но я не могу отвести их.
– Ты знаешь, что глубоко внутри ты умрёшь без меня.
Моё сердце разбивается с каждой секундой. Он никогда меня не любил. Он только хотел меня – как вещь, как игрушку для своей похоти. Все его жесты, которые я принимала за заботу: завтрак в постель, защита от других мужчин, книги, пуанты, – всё это было игрой. Игрой, чтобы я оставалась достаточно заинтересованной и зависимой, чтобы снова и снова возвращаться к нему. Теперь, когда маска сброшена, а на щеке горит отпечаток его ладони, он доказал мне то, что я всё это время отказывалась видеть. Животное. Волк. Хищник, который не остановится ни перед чем, чтобы удержать меня в своей ловушке. Какой бы жестокой она ни была. Райнер убирает руку с моего горла, и я хватаю ртом воздух.
Его это не трогает. Он обхватывает пальцами мои волосы, крепко сжимая, дёргает мою голову вверх, заставляя встретить его взгляд, и я резко морщусь. Мой мочевой пузырь сводит судорогой, желание обмочиться становится всё острее. Моя дрожь усиливается. Я не могу говорить, только выдыхаю неровно, пока его хищные глаза рассматривают меня. Маленький воробушек, которого он так ласково прозвал, теперь его добыча. Райнер целует меня в губы, отстраняясь с укусом за нижнюю губу. Я не двигаюсь. Меня тошнит. Страх колышется глубоко внутри, угрожая извергнуть всё наружу. Я смотрю через его плечо, фокусируясь на понтильной метке на окне.
– Сопротивляйся сколько хочешь, моя дорогая. Просто помни, что я всегда получаю то, что хочу.
