Текст книги "Волк и воробушек (ЛП)"

Автор книги: Иоланда С

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава четвёртая

– О, я вижу, вы уже познакомились? – голос Хильды вырывает меня из оцепенения.

– Да, мы уже знакомы, – говорит Райнер, нехотя отпуская мою руку. Моё бешено колотящееся сердце наконец замедляется, когда он отстраняется. Знакомы? Возможно, он имеет в виду, что просто видел меня в балете. Я наконец спускаюсь с лестницы и присоединяюсь к Хильде, остановившись на шаг позади неё. Чувствую, как расслабляются плечи, когда между нами появляется расстояние. Его глаза всё ещё следят за мной, и дрожь, которую я ощутила раньше, пробегает по позвоночнику. Клыки Райнера блестят, когда он снова улыбается мне, выбирая французский, чтобы говорить с нами обеими. – Я имел удовольствие видеть выступление мадемуазель Оклер, когда был в Париже. Она весьма талантливая танцовщица для столь юного возраста. Вы танцевали всю жизнь?

– Oui, monsieur. [ «Да, месье» (фр.)] – С тех пор как научилась ходить. И хотя его лицо умоляет меня рассказать больше, я предпочитаю промолчать.

Райнер улыбается Хильде, прежде чем снова переключиться на немецкий.

– Такая застенчивая Spatzi. [ «Пташка, воробушек» (нем.) – уменьшительно-ласкательное]

Маленький воробушек? Как бы мне это ни не нравилось, я не могу реагировать на прозвище и выдавать, что понимаю. Хильда тихо смеётся. Он переключает внимание обратно на меня, небрежно возвращаясь к французскому.

– Я слышал, вы устроили чертовски хорошую потасовку по дороге сюда.

Я сохраняю самообладание, хотя в груди слегка сжимается – я вспоминаю панику того дня.

– Возможно, маленький воробушек не так уж и застенчив, каким хочет казаться. – Он ухмыляется, оборачиваясь к Хильде. – Что ж, научите её всему, что знаете. Я буду наверху, пока вы не будете готовы.

Хильда кивает, смотрит на меня и жестом велит следовать за ней на кухню – готовить ужин.

– Месье Вольф сегодня в хорошем настроении.

Я вежливо улыбаюсь, не зная, как ответить. Хильда берёт несколько картофелин, выкладывает их на рабочий стол и даёт мне нож и разделочную доску.

– Очистите и нарежьте их.

В детстве меня никогда не готовили к домашнему хозяйству. Хильде это очень быстро станет очевидно. Я проводила так много времени за танцами, что у меня не было времени ничему другому научиться. Да, я умею шить, ухаживать за пуантами и чинить потрёпанную одежду, но готовка всегда была делом моей маман. А потом – обязанностью Адриена, поскольку я сидела на диете под его надзором.

Хильда смотрит на меня недоверчиво, читая моё растерянное выражение лица.

– Жюльенна, вам многому предстоит научиться, если вы собираетесь здесь выжить.

Интересный выбор слов – «выжить».

Она берёт нож и картофелину и начинает показывать, как держать нож и куда положить большой палец на картофелину, пока лезвие скользит по кожице. К её облегчению, я быстро схватываю и принимаюсь чистить остальные картофелины. Подсмотрев, как она держит нож для лука, я режу картошку на куски, как было велено, и бросаю в миску с маслом и травами. Я следую за Хильдой, очень серьёзно впитывая её инструкции, – если умение готовить означает разницу между жизнью здесь или там, внизу.

Это немецкая еда: сосиски, картофель, капуста и лук. Хильда подходит к закутку для завтрака и тянет за тонкую верёвку. Я слышу слабый звон колокольчика сверху.

– Иногда он допоздна засиживается за работой, так что я звоню в этот колокольчик, чтобы дать ему знать, что всё готово.

Она возвращается к столу, нарезает несколько кусков из большой буханки заквасочного хлеба и тонким слоем намазывает масло. Хильда показывает мне, как сервировать стол. Я отношу блюда с едой к столу и ставлю в центр. Надо мной эхом разносятся уверенные шаги Райнера – его легко отследить. Он выходит из кабинета, дверь запирается с щелчком, и теперь лестница выдаёт его. Райнер заходит в столовую в ту же секунду, как мы заканчиваем накрывать на стол – как по часам. Теперь он одет удобно: брюки на подтяжках и шерстяная нижняя рубашка с длинным рукавом. Его мускулистая фигура отчётливо видна сквозь рубашку, и очертания грудных мышц и бицепсов заставляют мой взгляд задерживаться слишком долго.

Наблюдая за Хильдой в её стихии, я вижу, что она движется в идеальном ритме. С того момента, как мы начали готовить, когда Вольф удалился наверх, и до того, как еда попадает на стол. У неё невероятная точность, которой я восхищаюсь и понимаю, что легко смогу научиться. Новая хореография. Как только я выучу её движения, я уверена, что преуспею на своей новой сцене.

Райнер отодвигает стул Хильды, предлагая ей сесть. Она садится, благодарит и начинает накладывать себе еду. Я касаюсь спинки своего стула, но рука Райнера накрывает мою сверху. Я замираю от внезапного прикосновения. Он приближается ко мне, вежливо улыбаясь, и отодвигает мой стул таким же жестом.

– Леди вперед, мадемуазель, – любезно говорит он.

Я нерешительно сажусь, хотя часть меня хочет назло взять другой стул и сесть на него. Лучше оставаться вежливой.

– Спасибо, – шепчу я, слегка охрипнув.

Хильда ахает и поворачивается ко мне.

– Wasser [ «Вода» (нем.)], дорогая. Не могли бы вы наполнить кувшин и принести на стол?

– Ах, да, конечно.

Я собираюсь встать, но Райнер поднимает руку, жестом приказывая мне оставаться на месте.

– Пожалуйста, не двигайтесь. Я всё равно ещё стою, – говорит он и сам идёт за кувшином.

Когда Райнер начинает накладывать себе еду, Хильда подталкивает меня – мол, наполните бокалы. Я делаю, как она сказала, наливая воду, не поднимая бокал со стола.

Губы Хильды сжимаются в нитку. Райнер разворачивает газету, засунутую под мышку, и начинает читать, пока ест. Она наклоняется ко мне и шепчет:

– В следующий раз поднимайте бокал, подальше от гостей. Не хотите же вы пролить на них.

– Хорошо, простите, – говорю я, извиняясь за то, что неправильно налила воду.

– Ничего страшного. Вы явно раньше не подавали на стол. И не готовили…

Впервые её лицо искажается осуждением. Она бросает взгляд на Райнера, который слишком поглощён газетой, чтобы вмешиваться, а затем снова на меня. Она шепчет:

– Насколько хорошо вы вообще знаете домашнюю работу?

– Я жила в танцевальной школе с четырнадцати лет. Не было войны, и тогда я готовилась к сцене, а не к дому. Так что не особо много, – Адриен обещал, что я пальцем не шевельну, когда моя карьера взлетит. Если бы не война, я могла бы каждый вечер ужинать парижской кухней и иметь собственную экономку, которая занималась бы всем остальным.

– Schade, [ «Жаль» (нем.)] – шепчет Хильда разочарованно. Возвращаясь к французскому: – Что ж, тогда нам многому предстоит научиться. Не так ли, дорогая?

Она похлопывает меня по руке, прежде чем сосредоточиться на ужине.

Я смотрю на них обоих и внезапно понимаю, что мне буквально нужно преломить хлеб с моим врагом. Райнер поднимает голову от газеты. Они оба такие же весёлые, как старые друзья, ведущие лёгкую беседу. Я – посторонняя. Стыд ползёт по затылку. Возможно, мне было бы спокойнее есть в одиночестве. Но когда я отодвигаю стул назад, Хильда замечает, что я так и не откусила ни кусочка.

– Дорогая моя, вы, должно быть, голодная. Пожалуйста, ешьте, – убеждает она. Я открываю рот, чтобы вежливо отговориться тем, что поем позже, но Хильда уже начинает накладывать мне на тарелку.

Я была уверена, что желудок воспротивится жирным сосискам. Напротив, кажется, моему организму нужно было больше калорий, чем я думала. Я приятно удивлена, что ужин не вызвал у меня тошноты. Когда я закончила свою единственную порцию (а Райнер взял вторую), Хильда ведёт меня по кухне, чтобы прибраться. Мы отмываем плиту и столешницу. Я помогаю ей вытирать ножи, которые мы использовали, и убираю их обратно в подставку. Она наполняет чайник, ставит его на конфорку и зажигает огонь. Хильда открывает кладовую и достаёт роскошный пирог под стеклянным колпаком. Увидев этот роскошный пирог, я радуюсь, что оставила ужин лёгким. У меня текут слюнки при одном взгляде. Он покрыт слоем золотистого жареного миндаля. Отсутствующий кусок открывает пористую внутренность со слоем заварного крема в центре.

– Bienenstich Kuchen, [ «Пирог Пчелиный укус» (нем.)] мой любимый, – объявляет Хильда.

Пирог «Пчелиный укус». Адриен иногда позволял нам побаловать себя, чтобы мы не срывались с диеты. Торты и пирожные – моя слабость. Хильда нарезает три куска и раскладывает по тарелкам. Она передаёт мне два куска, а свой несёт к столу. Она убирает пустую тарелку Райнера одной рукой и одновременно пододвигает ему кусок пирога другой. Не могу представить, куда мужчина его телосложения вмещает эту вкуснятину – он такой подтянутый. Я ставлю два куска и поворачиваюсь, чтобы продолжить помогать. Но Хильда уже опередила меня: в одной руке у неё три кружки, пальцы обхватывают каждую ручку. Они тихо звенят, когда она возвращается к нам, а в другой руке у неё дымящийся чайник. Он свистел, или она просто так точно рассчитала время?

– Tee? [ «Чай?» (нем.)] – спрашивает Хильда, глядя на Райнера и меня.

– Danke, [ «Спасибо» (нем.)] – отвечает Райнер.

Я тоже киваю. Запомнив, где что лежит, я быстро приношу чайные пакетики к столу. Она разливает кипяток по чашкам. Мы выбираем по пакетику и опускаем в кипяток. Райнер и Хильда обмениваются новостями, а я занимаюсь своим делом и наконец откусываю первый кусок пирога. Я напоминаю себе есть медленно, что и к лучшему – так я могу насладиться каждым декадентским, насыщенным кусочком. Хильда улыбается, глядя на моё выражение лица.

– Думаю, ей понравилось, – смеётся она. Губы Райнера изгибаются в лёгкой улыбке.

Я краснею, чувствуя на себе взгляд Райнера. Запиваю остатки глотком чая.

– Очень вкусно. Спасибо.

Райнер заканчивает раньше нас и уходит со своей газетой. Пока Хильда убирает со стола, она просит меня пойти за ним и спросить, не нужно ли ему чего-нибудь ещё, прежде чем она закроет кухню до конца ночи. Я подчиняюсь и с неохотой выхожу из кухни, направляясь по коридору к гостиной.

Райнер стоит на коленях перед камином, тыкая в поленья кочергой, чтобы дать огню воздух. Он начинает вырывать из газеты разные страницы и бросать их в огонь, чтобы разжечь его посильнее. Крошечные искры взмывают в дымоход, пока пламя пожирает сухую бумагу. Оранжевый свет танцует на спокойном лице Райнера. Я тихонько стучу по косяку двери, чтобы не спугнуть ни дикого зверя, ни кочергу в его руке.

– Monsieur Wolfe? [ «Месье Вольф» (фр.)]

Когда он оборачивается, тени в комнате превращают его улыбку в зловещую.

– Monsieur, – слово вылетает из его рта с задумчивым урчанием.

Райнер медленно приближается ко мне, по спине снова бегут мурашки. Я погружаюсь в самые тёмные глубины океана. Тёплое уютное спокойствие от еды и Хильдиной доброты почти испаряется. В глубине сознания я слышу пронзительный писк: «Беги, Жюльенна, беги!» Его голос заглушает его, когда он наконец говорит – его французский звучит как успокаивающее воркование.

– Вы говорите на allemande? [ «немецком» (фр.)]

Да.

– Non, monsieur. [ «Нет, месье» (фр.)]

Выражение лица Райнера слегка морщится, но быстро возвращается к нормальному.

– Что ж, вот ваше первое слово. Обращайтесь ко мне как «Herr* [ «Господин» (нем.)]». Мне так больше нравится. «Monsieur» мне не идёт.

Я изо всех сил стараюсь замешкаться с произношением:

– H-h-err Вольф.

– Так гораздо лучше. Если вы будете хорошей девочкой, уверен, позже я смогу научить вас ещё многим словам.

Его губы изгибаются в самодовольной усмешке. Стыдливость заливает мои щёки, и ноги инстинктивно отступают от него. Я наблюдаю, как он осторожно прислоняет кочергу к журнальному столику, но это ничуть меня не успокаивает.

– А теперь, что вы хотели спросить, Fräulein? [ «Барышня» (нем.)]

Смешение его французского и немецкого щекочет мой мозг странно и завораживающе. Я изо всех сил стараюсь говорить медленно, чтобы сдержать нервное заикание.

– Вам что-нибудь ещё нужно на вечер, герр Вольф?

Сомнений нет – я вижу дьявольскую вспышку в его пронзительных глазах при этом вопросе. Моё лицо покрывается мурашками, пока он сканирует меня снизу вверх. Его челюсть сжимается – я могу лишь предположить, что это нечистые мысли о том, как бы «опробовать» новую экономку. Я наблюдаю за пульсирующей веной на его шее и в ответ хватаюсь за свою. Райнер наклоняется ко мне. Он нежно проводит шершавым кончиком пальца по моему подбородку, заставляя меня поднять голову, и я встречаю его взгляд. Я задерживаю дыхание, пытаясь успокоить сердце. Моя свободная рука ищет косяк двери, чтобы удержаться на ногах. Райнер изучает моё лицо, обдумывая ответ. Низкое урчащее мычание вибрирует в его горле и пронзает мою грудь изнутри. Возможно, он отложил свои грязные мысли в сторону на потом.

– Nein, [ «Нет» (нем.)] Жюльенна.

Моё имя слетает с его губ хриплым шёпотом, который отдаётся в моём животе.

– Отдыхайте. У вас был насыщенный первый день, я уверен. Bonne nuit. [ «Спокойной ночи» (фр.)]

– С-спокойной ночи.

Я наконец выдыхаю, отворачиваясь от его парализующего взгляда.

Я возвращаюсь к Хильде. Кухонная дверь распахивается, и она поворачивает голову. Она смотрит на меня из кладовой, держа в руке блокнот.

– Мы закончили. Гер… месье Вольфу ничего не нужно.

Я понимаю, что, должно быть, прозвучала безумно, потому что выражение лица Хильды становится обеспокоенным.

– Очень хорошо. Вы… вы в порядке? Он что-то сказал?

Я качаю головой. Не хочу создавать проблемы, пока я здесь застряла. Она на мгновение поднимает бровь и, должно быть, решает не переспрашивать.

– Я составляю список для кладовой. Мы пройдёмся по нему завтра, когда я покажу вам, как мы заказываем продукты. А так… вы сегодня хорошо справились. Спокойной ночи, Жюльенна.

Я улыбаюсь, волна облегчения проходится по мне.

– Спасибо. И спокойной ночи, Хильда.

Выходя из кухни, я изо всех сил стараюсь быстро пройти мимо гостиной, чтобы снова не привлекать внимания Райнера. Я предпочитала, когда он игнорировал меня за едой и газетой. Чудом я добираюсь до своей комнаты незамеченной и закрываю дверь. Я иду повернуть замок и понимаю, что с внутренней стороны его нет. Я ищу, и в конце концов прихожу к выводу, что стул – мой единственный вариант преградить путь к двери, или хотя бы предупредить меня, если кто-то ворвётся. Я переодеваюсь из платья в ночную рубашку, которую Хильда оставила для меня на кровати. Когда я скольжу под уютное одеяло, я поворачиваюсь спиной к стене и не спускаю глаз с двери. Мой первый сознательный день здесь оставляет меня не более чем с вопросами и тревогами. Самый главный: как мне отсюда выбраться? И второй по важности: смогу ли я удержать Райнера на расстоянии?

Глава пятая

В то утро я немного опаздывала на репетицию «Золушки». Адриен хотел посвятить спектакль тем парижанам и их детям, кто остался в городе – по собственной воле или волей обстоятельств. В первую очередь – детям. Идея была прекрасной: отдать долг тем, кто нас поддерживал, и хоть немного поднять им настроение в это мрачное время. Когда я вошла в театр, что-то было ужасно не так. С тех пор как несколько недель назад мы устроили протест против нацистской публики, меня не покидало гнетущее чувство, что должно случиться что-то ужасное. Но каждый день, когда мы приходили на репетиции, ничего плохого не происходило. Но сегодня всё было иначе, и я твёрдо намеревалась сказать об этом Адриену.

Я прошла через главный вход в театр и увидела Адриена в оркестровой яме и танцовщиц, разминающихся на сцене. Собравшись с духом, я направилась к сцене. Без предупреждения парадные двери распахнулись с громким стуком, эхо которого разнеслось по пустому залу и рядам кресел. Я обернулась и увидела, как ко мне приближается толпа нацистов с пистолетами и дубинками наизготовку. Меня схватили первой – под руки меня взял безэмоциональный мужчина с пеной в уголках рта. Ещё больше нацистов ворвалось в театр через чёрный вход и направилось к сцене. Адриен застыл, увидев вторжение. Танцовщиц на сцене окружили, на их лицах застыл чистый ужас, какого я никогда не видела. Адриен опустил метлу и поднял руки. Мой похититель удерживал меня на месте, я не могла пошевелиться или хоть чем-то им помочь. Грудь сдавило. Мерзкое отвращение заползло в желудок и сердце, когда я испугалась за их безопасность. Я бы не удивилась, если бы они казнили нас на месте, учитывая все истории, которые мы слышали об их любви к насилию. Солдат спрыгнул со сцены и подошёл к Адриену. Напряжённая неподвижность взорвалась хаосом. Адриен внезапно схватил тяжёлую пюпитр и замахнулся на солдата. Тот потерял равновесие и рухнул на пол. Я закричала, зовя Адриена, когда он бросился к музыкантской двери в яме. Я рванулась вперёд, но меня с силой припечатали обратно к твёрдому торсу моего похитителя. Ещё несколько солдат спрыгнули со сцены и последовали за Адриеном в яму и под сцену. Танцовщики воспользовались хаосом и попытались отбить оставшихся солдат на сцене, пока балерины пытались помочь друг другу сбежать. Солдаты позади меня бросились на сцену, чтобы окружить их, несколько остались охранять дверь. Все их храбрые усилия были напрасны – их скрутили и провели по проходу мимо меня на улицу. Главарь облавы приказал уничтожить нашу сцену – после того как всех оттуда вывели. Появились люди с топорами и начали крушить мою сцену жестокими ударами. Это было последнее, что я видела, прежде чем меня выволокли из театра.

Нас всех побросали в кузов грузовика – разбитых и поверженных. Мы с девушками прижимались друг к другу в поисках утешения, кто-то плакал, кто-то кипел от ярости. У танцовщиков, которые сражались за нас, были разбиты носы, опухшие глаза и рваная одежда. Но Адриена нигде не было видно.

* * *

Пронзительные звонки будильника вырывают меня из сна.

Всё случилось так быстро. Хуже всего то, что я до сих пор не знаю, что случилось с Адриеном. Он так и не оказался в Дранси вместе с нами. Его забрали в другую тюрьму? Он мёртв?

Меня передёргивает от одной мысли. Сейчас слишком рано начинать плакать. Я просто надеюсь, что, где бы он ни был, он узнает, где я, и попытается помочь мне. Помочь нам. Я нажимаю на кнопку будильника и смотрю на часы. Полпятого утра. Я решаю встать пораньше, чтобы успеть проснуться и размяться перед полным днём работы. Мой папа был военнопленным во время Великой войны. Он говорил мне, что лучшее, что он делал в заточении, – это ежедневно занимался физкультурой. Это было полезно для него морально и поддерживало силы. Я решаю, что это будет полезно и для меня. Если я хочу выбраться отсюда живой, лучше оставаться в форме и с острой головой.

Я включаю лампу и потягиваюсь, подняв руки высоко над головой, со вздохом облегчения, когда мои кости и мышцы просыпаются вместе с мозгом. Усталость от вчерашней дозы наркотиков наконец прошла, хотя мои нервы всё ещё на пределе от тревоги. Наверное, этого и следует ожидать от заключённой, какой бы удобной ни была тюремная камера. Когда я вылезаю из кровати и начинаю разминаться, я морщусь от того, как затекли бёдра. Прошла уже, наверное, неделя с момента облавы, как я нормально занималась. Дни, проведённые в углу товарного вагона, голодная и обезвоженная, тоже не помогают. Я чувствую, как желудок скручивает от недавних воспоминаний. Если я собираюсь здесь выжить, мне нужно быть храброй. Вместо того чтобы последовать за мрачным воспоминанием обратно под одеяло, я продолжаю. Я поднимаю руки над головой и потягиваюсь за запястья и предплечья. Я вращаю головой, меняя направление, делая круги от больших к маленьким, а потом от маленьких к большим, пока напряжение в шее не спадает. Я несу стул от двери к комоду и ставлю перед ним. Это не балетный станок, но спинка стула достаточно высокая, чтобы положить на неё щиколотки и вытянуть ноги. Я заворачиваю ночную рубашку выше бёдер и завязываю её грубым узлом, чтобы освободить ноги. Я продавливаю напряжение в мышцах, стараясь не перегружать их и не делать больно. Тридцать минут спустя я заканчиваю на полу упражнениями «бабочка» и опускаю голову между ступнями. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, прежде чем решить, что наконец пришло время встретить новый день. Я поднимаюсь с пола, отчаянно желая, чтобы мои пуанты были при мне. Я могла бы хотя бы сохранять гибкость пальцев ног и практиковаться в подъёме на полупальцы, балансируя так высоко, насколько позволяют пальцы. Когда я снова чувствую уверенность в пальцах, я делаю арабеск, держась за спинку стула и поднимая левую ногу высоко назад, затем меняю на правую. Эти движения вызывают у меня слёзы на глазах – передо мной мгновенно проносятся воспоминания о моей студии, театре и доме. Я чувствую запах натёртых паркетных полов, запах других танцовщиц, запах Адриена и ароматных горшков с лавандой за окнами студии, который проникал внутрь в более тёплые дни. Я позволяю себе быстро сделать пируэт перед окончанием упражнений.

Я смотрю на часы. 5:15 утра. Я слышу, как внизу звонит будильник Хильды и как она тихо возится, готовясь к новому дню. Шаркающие звуки кажутся нерешительными, трудными. Молю Бога, чтобы я в её возрасте оставалась такой же подвижной, а не позволила времени взять надо мной верх. Где-то щёлкает дверь, и более тяжёлые шаги проходят мимо моей двери без единого слова, прежде чем направиться вниз. Я со вздохом облегчения выдыхаю – он не постучал в мою дверь. Я не помню, чтобы слышала будильник из его спальни. Я слышу, как дверь фойе открывается, а затем с глухим стуком закрывается. Думаю, из комнаты можно выходить. Я тянусь к двери, прежде чем понимаю, что моя ночная рубашка всё ещё завязана узлом на поясе. Я закатываю глаза на себя и расправляю её обратно до голеней, разглаживая морщины. Я накидываю домашний халат, который Хильда любезно одолжила мне, но остаюсь босиком, чтобы не привлекать её внимания. Я поднимаюсь на цыпочках и крадучись иду по коридору к комнате Райнера. В его комнате довольно тепло, и я завидую его камину. Я замечаю его аккуратно застеленную кровать и понимаю, что у меня нет реального оправдания здесь находиться, если меня поймают. Но любопытство берёт своё, и я продолжаю красться по его комнате, стараясь ничего не нарушить. Мне интересно, что за окном, поэтому я подхожу к высокой штофной блэкаут-шторе и осторожно отодвигаю её в сторону, чтобы выглянуть в окно. За деревьями над кронами поднимаются заснеженные горные вершины. Они выглядят огромными, даже находясь далеко. Могу только представить, насколько они велики вблизи. На улице едва рассветает. Я замечаю дорожку, по которой меня провёл шофёр, и другую отдельную дорожку слева, которая пересекается с территорией. Позволят ли мне исследовать эту другую дорожку? Хруст снега и гравия привлекает моё внимание, и я смотрю вниз – и вижу Райнера. На нём снова его шерстяная рубашка и простые брюки, он выполняет серию гимнастических упражнений: прыжки с разведением рук и ног, отжимания, планки, скручивания на пресс и растяжки. Каждый горячий выдох окутывает облачком прохладный воздух перед ним. Он наклоняется, чтобы ещё несколько раз коснуться пальцев ног, а затем срывается с места и бодрой трусцой бежит по подъездной дорожке. Иней и конденсат на оконных стёклах обещают холодное утро. В Париже всегда было холодно, но он находится не так высоко над уровнем моря. Внезапно я понимаю, что задержалась в комнате Райнера слишком надолго. Хильда, должно быть, гадает, где я – особенно в мой первый день официальных обязанностей. Я выскальзываю из его комнаты и тихо закрываю дверь. Я быстро на цыпочках возвращаюсь в свою комнату и закрываю дверь.

Переодевшись из ночной рубашки в свежее бельё и одежду, я на мгновение замираю. Приятное ощущение мягкой, свежей ткани под кончиками пальцев напоминает мне, чтобы я никогда больше не принимала их как должное. Я вешаю ночную рубашку в шкаф. Там же я замечаю, что Хильда оставила записку, приколотую к чёрному платью с полосатым передником: платье только для особых случаев. Я выбираю тёмно-синее платье с кружевом по краям воротника и манжетам. Поверх него я повязываю простой белый передник. «От кутюр», – усмехаюсь я про себя. Одевшись, я привожу в порядок волосы и укладываю их в аккуратный низкий пучок на затылке, закрепляя невидимками. Рядом стоит ролик с духами, поэтому я позволяю себе нанести по капельке на запястья и немного за уши. Я благодарна Хильде за то, что она укомплектовала туалетный столик для меня.

Я встречаю Хильду внизу, на кухне. Она улыбается. Запах горячего кофе заставляет мой рот наполниться слюной. Я решаю сначала налить себе стакан свежей воды – для пересохшего горла. Пока я пью, это ещё одно напоминание о том, что я никогда больше не буду принимать как должность.

– Guten Morgen, Жюльен… – Хильда осекается и виновато улыбается. – Моя ошибка. Bonjour.

– Bonjour, – отвечаю я с улыбкой. Возможно, Хильда сделает это положение более сносным. Даже если это просто светские беседы за едой и общие дела по дому. Я наблюдаю, как она двигается по кухне, готовя завтрак.

– Что ж, возможно, мне придётся попробовать, дорогая. Покажете мне?

Мне не нужно показывать ей, как мазать хлеб маслом и ветчиной. Но добрые усилия Хильды успокоить меня помогают ослабить растущий узел в желудке. Я соглашаюсь и откусываю ещё кусочек бутерброда. Съев ещё немного, я чувствую себя немного лучше. Я тянусь к кофе и делаю глоток, всё ещё восхищаясь вкусом. Я до сих пор не могу понять, как, чёрт возьми, у них есть доступ к настоящему кофе, а не к варёным жёлудям и цикорию.

– Можно вас кое о чём спросить? – Я думаю о невидимках в своих волосах и о том, как хорошо укомплектован мой туалетный столик. О том, что у Хильды есть целый шкаф одежды для меня. Возможно, это вопрос, на который я лучше не буду знать ответа. Вместо этого я выбираю другой жгучий вопрос.

Хильда замирает с вилкой у рта, чтобы ответить:

– Конечно.

Я наклоняюсь к Хильде поближе, словно в стенах прячутся подслушивающие.

– Как, чёрт возьми, у вас есть доступ к настоящему кофе?

Без предупреждения дверь на кухню распахивается – к нам присоединяется Райнер.

– Guten Tag*, [ «Добрый день» (нем.)] – приветствует он своё появление любезно, и Хильда отвечает ему с равным энтузиазмом. Райнер вежливо поворачивается ко мне. Он слегка кланяется. – И bonjour вам, Жюльенна.

Я нервно киваю. Хильда встаёт, чтобы поприветствовать его. Они переговариваются между собой на их общем языке. Я рада, что она может отвлечь его внимание от меня, хотя бы на секунду. Она протягивает ему небольшой свёрток из ледника – без сомнения, его обед. Райнер в той же форме, которая была разложена на его кровати. Его серо-зелёный служебный китель свободно висит на груди, а рубашка плотно облегает шею. Волосы зачёсаны назад, и под нос мне подплывает знакомый запах одеколона, который я учуяла накануне. Его ботинки чистые и начищенные, без следов грязи, которая облепляла их прошлым вечером. Возможно, я задержала бы взгляд немного дольше, если бы не была его пленницей. Прежде чем я успеваю отвернуться, Райнер, должно быть, чувствует мой взгляд на себе, и он одаривает меня красивой улыбкой. Его глаза всё ещё сверкают той же зловещей искрой, и это ничуть меня не успокаивает. Райнер делает себе небольшую тарелку и ест довольно быстро, стоя. Хильда шлёпает его по руке в воспитательном жесте – мол, не хочет ли он к нам присоединиться – прежде чем снова сесть рядом со мной.

– Жюльенна, кажется, вы спрашивали Хильду о кофе? – снова говорит он, попутно наливая себе чашку. У этого человека отличный слух, и я мгновенно вздрагиваю.

Чашка подносится к его опускающимся губам, и он поднимает её в мою сторону, словно провозглашая тост.

– У меня есть свои связи. Это всё, что вам нужно знать. Даже моя любимая старшая экономка не знает. – Он подмигивает Хильде, хотя она, кажется, этого не замечает. Он продолжает: – Вы узнаете, Spatzi [ «Воробушек» (нем.)], что я всегда получаю то, что хочу.

Он снова подносит кружку к губам, чтобы отпить.

– Райнер определённо преуспел с таким образом мыслей, я вам скажу, – добавляет Хильда.

Мышцы моих глаз начинают болеть от того, как отчаянно я пытаюсь не закатить их.

– Да, определённо преуспел.

Я больше не обращаю внимания, пока они продолжают переговариваться между собой по-немецки. К счастью, я могу спокойно закончить завтрак. Они оба заканчивают, и Райнер уходит с кухни, а я встаю, чтобы помочь Хильде с посудой.

– Я сама приберу. Иди помоги ему с пальто.

Я колеблюсь, желая вместо этого предложить свои услуги Хильде. Быть рядом с Райнером, наедине, даже просто в коридоре – это слишком напрягает меня. Как бы я ни надеялась избегать Райнера насколько возможно, нечестно ожидать, что Хильда будет постоянно рядом со мной, чтобы держать его на расстоянии. Она не оборачивается, чтобы передумать – вопрос решён, и я выхожу с кухни, чтобы встретить Райнера у двери. Он уже застегнул китель и поправляет пуговицы перед зеркалом. Я беру его шинель, он поворачивается ко мне, и мальчишеское удивление на его лице говорит мне, что он ожидал Хильду, а не меня. Он одаривает меня ещё одной красивой, зубастой улыбкой.

– Ах, schatzi. [ «Сокровище, дорогая» (нем.)] Спасибо.

Его улыбка и это ласковое обращение заставляют мой желудок перевернуться. Хотя, возможно, это я могу приписать очередному полноценному завтраку и кофе. Я помогаю ему надеть пальто. Когда я приближаюсь к нему, нельзя отрицать, как восхитительно он пахнет. Я должна напомнить себе, кто он и чем занимается, и не превращаться в краснеющую школьницу. Следом – его фуражка, и слава богу, что мне не нужно надевать её ему на голову, как его слуге. Он застёгивает пальто и достаёт из кармана кожаные перчатки.

– Я полагаю, вы будете хорошо себя вести, пока остаётесь под моей опекой? Я всё знаю о том, как вы усложнили жизнь *Untersturmführer* [унтерштурмфюреру] Мейеру.

Его очаровательная улыбка слегка меркнет.

Я вздрагиваю, вспоминая чистый ужас, который испытала, когда меня силой тащили в этот дом. Бурлящая паника – мысли только об изнасиловании и жестокости. Горячая кровь приливает к рукам и бицепсам, заставляя их непроизвольно напрячься. Мне хочется ударить его по его самодовольной физиономии. Его бровь поднимается – гнев на моём лице, должно быть, очевиден.

– Поэтому меня усыпили? – вопрос вылетает из моего рта с таким презрением и так быстро, что я не успеваю поправить тон.

Если он зол, он этого не показывает. Вместо этого он отвечает спокойно:

– Я не хотел, чтобы вы пострадали. Это был лишь лёгкий транквилизатор. Курт сказал, что вы едва не сбросили его и себя с лестницы спиной вперёд. Кстати, оставили ему пару хороших синяков.

И я бы сделала это снова.

– Мне было страшно. Думаю, вы можете это понять, – на этот раз я исправляю тон.